Я всё ещё здесь

Эйфорическое расслабление будто неестественно течёт по венам. Я лежу, чувствуя под собой неимоверную мягкость перьевой подушки и белоснежных простыней, чью кристальную чистоту я ощущаю буквально, пропуская через пальцы. Глаза медленно открываются, оказываясь вовлечёнными в дневной свет, сразу ловят солнечных зайчиков, гуляющих по стене, видимо, от какого-то движения извне. Тут тихо, тихо и пусто, но ровно до тех пор, как двери с коротким скрипом отворяются, заставляя меня повернуть голову. Именно таким образом мне удаётся понять, что я нахожусь в палате. Белый халат вошедшего не означает то, что это кто-то из медперсонала. Это лишь формальность, через которую пропускают к больным. И свисающие до плеч тёмно-русые волосы явно дают мне это понять. Концентрирую взгляд сперва плохо, отчего цветастое пятно перед моими глазами не обозначает себя, как личность. А после — отхожу от дрёмы, разглядывая перед собой Михайлова, чьё лицо сейчас преисполнено палитрой множественных эмоций, смешавшихся воедино. Сперва горечь, жалость и ярое непонимание облачают себя без остатка, а после, когда он наконец вплотную подходит к моей койке, я вижу в его свинцовых глазах отсутствующую напрочь веру. Веру в то, что он сейчас всё это видит. Не могу сказать, смешано ли это с чувством вины, хватит с меня пока и того, что я настолько забылась в мыслях, не успевая понять, могу ли вообще сейчас шевелить конечностями. Могу. Шевелю пальцами так, будто призываю его взять мою руку. Но он неподвижен, отчего-то словно притронуться боится, неужели настолько жалко выгляжу? Последний раз, когда я видела своё отражение — это позапрошлая неделю. Как сейчас помню, какая-то витрина, у которой я остановилась в непонятном ступоре, ожидая, когда Миронов бросится за мной по той простой причине, что не являюсь по его зову слишком долго. Тогда я напомнила себе Алесю. Алесю того времени, когда она была безликой забитой мышью, чья кожа едва обтягивала кости. Синяки под глазами уже отчётливо напоминали растёкшуюся тушь, следы которой буквально впитались в кожу. Расплывшиеся по грудной клетке болотного цвета вены явно прослеживались какой-то ненормальной краской, создавая нездоровое впечатление. А ещё вздувшаяся венка на лбу. Она создавала ощущение, что я нахожусь в каком-то ненормальном напряжении. Я застыла возле этой картины ненадолго, даже тень за собой рассмотрела не сразу. — Готова? От испуга тогда резко развернулась, уставившись на Макса своими потухшими глазами. Конечно. Мне нельзя было быть неготовой. За два года я успела это усвоить. Поэтому и кивнула сразу, не дожидаясь, пока брюнет спросит о моей готовности во второй раз. А ещё я успела уловить в его взгляде нечто, что заставляло стискивать зубы и брать себя в руки. Ведь именно он за последнее время смотрел так, будто в этом мире я всё ещё что-то значу. Ну а сейчас я здесь. Смотрю на опустившего веки Морта, несмело садящегося на край кровати. Он начинает какую-то несвязную речь, будто море несказанного пляшет смерчем в его голове, но в какой-то момент он всё же берёт себя в руки, доставая из кармана брюк бархатную коробку. Ничего не могу понять. — Сегодня... — движением большого пальца он открывает красную коробочку, уставляясь глазами на кольцо, которое сразу же привлекает моё внимание. — Сегодня должен был быть особый день. — Он говорит это то ли с горечью, то ли с напускным расстройством, а я всё ещё жду. Жду ёмкого, и в то же время объёмного рассказа про то, что, чёрт возьми, здесь произошло за всё это время. Он окончательно потерял надежду найти меня и решил пуститься во все тяжкие, обзаведясь семьёй? — Она красивая? — первое, что выдыхаю, чуть сместив уголок губ вправо. Эдакое подобие улыбки, которая отражала полное непонимание вещей. — Хм... — вскользь улыбается, отворачивая голову. А потом достаточно громко выдыхает, хлопая коробкой и убирая ту обратно в карман. — Это Леся. Лучше бы я вообще не просыпалась. Не открывала бы глаза, не видела бы его. Чёрт, лучше бы я вообще сюда не бежала! Снова забытие, снова вздутая венка на лбу, снова хочется сжимать кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, заставляя ощущать, что всё реально. Чертовски хочется схватить его за грудки и влепить ему пощёчину, но у меня слишком мало сил. Поэтому я просто задаю очевидный вопрос, едва сдерживая дрожь, напрашивающуюся в голос. — Секс с ней настолько помог забыться, что ты плюнул и забыл обо мне? Вопросов в его глазах было ещё больше. Он тут же насторожился, уже не стесняясь таращиться на меня когда-то родными глазами. А его голос, Боже... Я ведь его практически позабыла. — Откуда... — Откуда я знаю? — даю ответ, не успевая дослушать вопрос. — Я всё знаю, Слава. Знаю, как она легко сбила тебя с толку, свела со следа, не предупредила о моём звонке, когда я молила о помощи. Я знаю практически обо всём, вот только одно в голове никак не укладывается. — Он молчит. Просто тяжело дышит и молчит, глотая каждое моё слово. — Как ты, человек сдержанный и рассудительный, мог повестись на бредни нездоровой психички, стоило ей своей голой грудью тебя поманить? Просто ответь мне... Как? В моих глазах сейчас больше, чем обида. Они буквально пылают красками ярости, злости, агонии и подавляемого одиночества. Так бывает, когда тебя оставляет единственный, мысли о котором заставляли пережёвывать битое стекло изо дня в день, но ни в коем случае не сдаваться. Я верила. Верила и надеялась, что однажды наступит момент, когда он всё поймёт. Поймёт, что его водят за нос. А после явится и вытащит меня из этого кошмара. Только вот напрасно всё. — Я... — глаза то в стену, то на пол, — мне... — чёрт, а я ведь уже отвыкла от него такого. — Я скоро вернусь. Он уже было порывается уйти, но моя резвая реакция останавливает, когда я хватаю его за руку, сжимая пальцы на его запястье так сильно, как только могу. — Опять оставишь меня? — свожу к переносице брови, прекрасно осознавая, куда и к кому он хочет пойти. Прости, но я на шаг впереди. — Она наверняка уже запаковала манатки и свалила по той простой причине, что поняла, что я обо всём тебе расскажу. О вранье, которое она вливала тебе в уши, о её слепой и преданной вере Миронову, которая двигала ею всё это время. И, разумеется, о ярком факте того, что лучше тебя ей и светить ничего не могло, посему она и забралась ловко под твоё крылышко. Очень ловко... — усмехаюсь, кивая головой на карман, куда он буквально недавно спрятал коробку с кольцом. — Я расскажу тебе, если захочешь, — прикладываю ещё немного усилий, притягивая его обратно, покуда спешки я в нём более не замечаю. Она медленно, но верно сходит на нет. — Я расскажу тебе, что произошло за эти два года. Морт тяжело вздыхает, уставляясь куда-то на окно. В раздумьях пребывает недолго, где-то с полминуты, после чего скидывает с себя пиджак и перевешивает через спинку стула, что рядом с кроватью. А я улыбаюсь. Вымученно и фальшиво улыбаюсь, пытаясь сохранить в своих глазах хоть толику ненависти, воспроизводя в голове картинки их интимной сцене, которой Миронов когда-то вертел перед моим носом. Но всё пустое. На смену притягиваемым фрагментам, что должны вызвать к самой себе жалость, я вспоминаю мужское тело, под которым стонала буквально пару недель назад. Вспоминаю его взгляд, когда мне требовалось чуть ли не задрать голову и встать на цыпочки, чтобы заглянуть в его глаза. Его точеные черты лица, его густые, чёрные волосы. Он полная противоположность тому, к кому я так отчаянно желала вернуться. Но теперь я здесь, и я расскажу только то, что ему нужно знать. Что я позволю знать. Я окуну его в два года пережитого страха, заставляя пережить всё то, что пережила я. Меня отвлекает лишь оповещение, которое приходит на его телефон. Это сообщение. И содержит оно в себе только одно слово: Прости. Отправитель очевиден, Михайлов злостно поджимает челюсть, прикрывая на мгновение глаза и стараясь держать себя в руках. А мне на какую-то долю отрадно. Ещё недавно я бы и не могла подумать, что его внутренняя истерия и досада от предательства любимого человека заставят меня хоть на толику, но ликовать. Теперь я хотя бы не одна, кто от и до испытал на себе это чувство, сравнимое с ударом в спину. Он растерян, едва старается держать ситуацию под контролем, но дрожащие скулы выдают как никогда явно, а мне ничего и не остаётся, кроме как снова сжать в пальцах его ладонь, стараясь плавно и размеренно подвести к тому моменту, когда мой рассказ отвлечёт от грязной, жестокой реалии. — Ты готов? — мой голос чётко режет тишину, я обращаю на себя практически всё его внимание, дожидаясь, пока он повернёт голову в мою сторону. Контакт глазами налажен, я готова выложить всё, ту часть жизни, про которую он не знает, и которая стала для меня разрушительной, заставляя утопать в собственном омуте безысходности, пока он счастливо жил, не подозревая о моём персональном чистилище. — Тогда я начну.