закрыть глаза, чтобы услышать

      – … сезон дождей в этом году продлится на неделю дольше, как передают метеорологи.       Экран телевизора гаснет после краткой вспышки. Пульт беззвучно опускается на диван.       – Тэцу, ты чего выключил?       Из дверного проема на мгновение высовывается голова молодого блондина, глядит удивленно, но без малейшего следа заинтересованности снова исчезает.       – Все равно ничего нового не услышим.       Но даже с выключенным телевизором тихо не становится. Не вставая с пола, Куроко потягивается, выпрямляя ноги и откидываясь затылком на диванное сидение, закрывает глаза и прислушивается: на кухне что-то шкварчит на сковородке, хлопает холодильник, ходит взад-вперед и невнятно бормочет себе под нос Кисэ; из приоткрытого окна доносится шум машин, совсем рядом кто-то сигналит, лает собака; коротко скрипит половица у самого входа на кухню.       – Тэцу, идем есть.       Снова в проеме возникает светловолосая голова.       – Давай скорее, я готовил не для того, чтоб все остыло и стало невкусным! – уже прикрикивают с кухни.       – Иду, иду, – так и не пошевелившись отвечает Куроко.       На кухне хлопает дверца шкафа, лязгают друг о друга тарелки, снова что-то бормочет Кисэ; из окном снова сигналят, лаем заливаются уже две собаки под окрик «нельзя!», вероятно, хозяина одной из них.       – Ну Тэцу! – обижено кричат с кухни.       – Иду, – привычно тихо отзывается Куроко и открывает глаза.       – Медленно идешь! – обиженно-возмущенно в ответ.       «Он, наверное, единственный, кто всегда слышит, что я говорю», – думает Куроко, поднимаясь наконец.       – Ого, ты мясо с овощами приготовил, – Куроко с интересом глядит на разложенную по тарелкам пищу. – Твои навыки в готовке все лучше.       – Ты еще не пробовал даже, – все с теми же нотками обиды отвечает Кисэ, протягивая палочки. – Держи.       – Спасибо, – дежурно отзываются в ответ. – Приятного нам аппетита.       – Приятного, – так же дежурно отвечает Кисэ.       Едят в молчании. Но тишины по-прежнему нет.       Куроко замирает с так и не донесенными до рта палочками и закрывает глаза. Шум машин, собачий лай раздается уже где-то далеко; звяканье палочек о посуду, шумное дыхание Кисэ.       – Ты чего замер?       Шепот Кисэ.       – Эй?       Куроко открывает глаза и видит перед собой растерянное лицо. Лицо Кисэ. Тот не двигается и смотрит, наклонившись через весь стол. Кожа на носу и рядом чуть блестит, и поры на этих местах кажутся заметнее, губы покраснели и их контур стал слегка размытым из-за острой пищи; брови чуть приподнялись у переносицы.       – Что такое, Тэцу?       Так же шепотом. Сейчас, кажется, и нельзя громче — будет выбиваться из общей тональности создавшегося этим утром мира. Мира, который отделился от всего прочего и сформировался здесь, в одном из районов Токио, вокруг однушки на пятнадцатом этаже. Здесь все звуки другие. Что-то будто бы управляет всеми звуками в этом новом, отдельном мире.       – Тэцу?..       Или этот мир появился намного раньше? Не этим утром, а вчера? Или неделю назад? А Куроко этого не замечал столько времени. Нет, такого быть не может. Он появился именно сегодня утром. Родился вместе с восходом солнца.       Куроко опускает палочки и тянет руку к лицу Кисэ.       – Ты очень красивый, Рёта.       Он касается указательным пальцем едва зарождающейся морщинки меж светлых бровей и проводит вниз по переносице. На подушечке пальца остается жирный след. Кисэ непонимающе смотрит на это все, а после как-то неловко смеется и садится на место.       – Ну конечно, я же модель! – и смущенно добавляет: – Но сейчас я явно не в лучшей форме. И матирующим кремом не мазался…       Он глядит на палец Куроко, пока тот не берет вновь в руку палочки.       – Это тут не при чем.       Кисэ озадачено глядит сначала в тарелку Куроко, после в свою, но что ответить на это, так и не находит. И снова молчание, лязганье палочек и шум дороги за окном.       – Спасибо. У тебя действительно все лучше получается готовить. Скоро меня превзойдешь, – вновь заговаривает Куроко, неся посуду к раковине.       – Это вряд ли…       – Оставь все, я помою. Иди уже, а то собраться не успеешь и будешь снова истерить.       – Я не истерю! – доносится уже из комнаты. – И мне написали, что из-за дождя все переносится. Так что выезжаем, когда прекратится. Ну, мне сообщат.       Голос понемногу приближался.       – Так что я дома. С тобой.       Кисэ вернулся улыбающийся и с коробкой от диска. Куроко присмотрелся — фильм, кажется.       – Ты рад?       Кисэ повертел диском над головой.       – Будем смотреть кино и есть мороженое. Я заранее купил. Как чувствовал, что так все обернется, – Он указал на низенький холодильник в углу кухни. – Клубничное.       Голос Кисэ немного заглушала вода из-под крана и грохот тарелок.       – Ты рад, Тэцу?       Голос прозвучал у самого уха, и на плечо опустился подбородок Кисэ. Куроко ставит на сушилку последнюю тарелку, выключает воду и наконец поворачивает голову.       – Очень рад, – вполголоса проговаривает он и смотрит на лицо Кисэ. Такое же, как несколько минут назад, только губы снова бледно-розовые и суховатые. Он кладет ладонь на щеку, притягивает это лицо чуть ближе и все глядит на губы, не обращая внимания на удивленный взгляд обладателя тонких, бледных губ.       – Тэцу, – читает он на этих губах, но не слышит голоса. Все тонет в шуме: шуме дыхания — своего и дыхания Кисэ, в шуме проезжающих по дороге машин, в шуме…       – Включай, я сейчас приду, – торопливо говорит Куроко и отворачивается, чтобы взять полотенце. На заалевшей щеке Кисэ остается мокрый след от ладони.       – … память восстановится, но на это нужно время, как Вы уже поняли.       – А он точно все вспомнит? Точно все?       – Вы… В каких вы отношениях?       – Ох… Так легко догадались, да? Мы с ним встречаемся. Мы вместе с последнего года старшей школы. Так что…       – Три года?       – Да.       – И Вы боитесь, что он этого не вспомнит? Или… Или боитесь, что он не рад будет этим воспоминаниям теперь, после всего, прожив какое-то время без этого?       – Да.       – А его семья в курсе ваших отношений?       – Нет.       – Хм… В любом случае, не рекомендую вываливать на него всю эту информацию разом. Ничего хорошего из этого не выйдет. У меня на прежнем месте работы, в Киото, была тоже похожая пара. Две девушки. И одна другой в первые же где-то пару дней вывалила все это, мол, вот мы вместе, мы любим друг друга. Вторая была в ужасе. Ну, в общем, понятно, да, молодой человек? Если уж боитесь не только за отношения, но и за то, как будет себя чувствовать Ваш… партнер, то отнеситесь к подобным вещам менее эгоистично, чем это сделала та девушка. Кёка, что ли… Вроде так звали. Да это и не важно. Дайте ему время. Он вспомнит. Все вспомнит. Сам. Главное сейчас, чтобы кости хорошо срастались. Все же открытый перелом — это не шутки.       – Значит, вести себя как всегда и ждать?       – Именно. Просто ждать.       Ночной воздух пахнет иначе, не так, как он пах днем. Кажется, свет выжигает его, разбавляет, делая менее концентрированным, в то время как ночная темнота никак на него не влияет, и мир снова имеет тот же аромат, который был с ним всегда, с самого первого дня существования вселенной, тогда, когда еще этот шар земной был лишь чьим-то замыслом, он уже был замыслен именно с таким запахом. Ночью ничто не разбавляет его, не мешает с чем-то другим — ни свет, ни звуки, и движения прохожих и машин. Ночью все настоящее, в своей естественной концентрации, в своей первозданной естественности. И воздух, и вода, и люди.       Тонкое одеяло шуршит, вливая этот звук в общую симфонию шума за окном. Нет, машин там нет, нет людей, нет лающих собак. Только непрекращающийся шум этого небольшого суверенного мира. Куроко поворачивается на спину, шуршит одеялом, вытаскивает ноги из под него по бокам и обхватывает скомканное одеяло коленями. Открывает глаза, смотрит в синий ночной потолок, расчерченный косыми линиями теней оконной рамы. Закрывает глаза, прислушивается: шум наружной части этого отделенного мира вливается в комнату через приоткрытую балконную дверь; собственное дыхание, тихое, в отличие от дыхания Кисэ — шумного, глубокого, слева, на расстоянии ладони. Воздух из легких вырывается толчком и быстро втягивается обратно. Куроко открывает глаза. Смотрит на потолок — по-зимнему синий, исчерченный теневой клеткой — не сбежать из этой тюрьмы, где так холодно и всегда одиноко. Куроко опускает веки и вновь слушает — все по-прежнему, только собственное дыхание нервно участилось и, кажется, слышно, как колотит сердце о грудь. Он ненавидит зиму и многое бы отдал, чтобы как можно реже видеть и ощущать этот мертвецки-синий мороз. Особенно после прошедшей зимы. Именно в этом году она была особенно холодной и одинокой. Пустой. Как брошенный дом с разбитыми окнами.       Одеяло снова шуршит, скользят ноги по простыне, ладони; Куроко слышит собственный вздох, после которого шорох затих. Лежа на левом боку, он открывает глаза. Расстояние до лица Кисэ меньше ладони, и его глубокое и медленное дыхание ощущается на щеках, губах, подбородке. Теплое, настолько контрастное с холодом, вновь прокравшимся внутрь, что Куроко двигается ближе. Нет, в квартире не холодно, а балкон открыт, дабы не было духоты, но Куроко отчего-то кажется, что если он сейчас так же, как Кисэ, приоткроет рот и выдохнет, то в воздух поднимется небольшое облачко пара как на морозе. И он задерживает дыхание, пока двигается еще ближе, вплотную, едва не задевая кончиком носа ровный, нетипично для японца чуть заостренный нос Кисэ. Дышать все равно боится. А над губой понемногу оседает едва ощутимый конденсат от горячего воздуха из чужих легких. Куроко сжимает кулаки, стараясь не выдыхать, на мгновение зажмуривается, но тут же расслабляется, словно пораженный какой-то вестью или открытием, дожидается выдоха Кисэ и вдыхает в себя нагретый им воздух. Выдыхает, внимательно присматриваясь — нет, пара нет. Нужно просто дышать его выдохами, решает Куроко, и закрывает глаза. На улице этот вечный шум, не похожий на шум зимы, что безмолвно застыла на потолке; дыхание Кисэ, слитое с собственным. Сознание постепенно погружалось в дрему. «Какой ты теплый, Рёта,» – подумал Куроко, наконец погружаясь этой ночью в сон.       – …да, я по поводу Тэцу… Куроко Тэцуя.       – Что-то стряслось?       – Он часто сидит закрыв глаза и будто что-то пытается услышать. Или ждет чего-то. Или он так вспомнить пытается. Я не понимаю. Просто… В смысле, нормально ли это? С ним ведь ничего не происходит странного или…       – Для того, чтобы вспомнить, нужен спусковой крючок — какая-то ассоциация, которая вытянет воспоминание наружу. Так что это нормально. Видимо, ему кажется, что вот-вот что-то вспомнится. Не переживайте Вы, молодой человек, все идет нормально.       – Он раньше ж так не делал, а теперь делает, вот я и…       – Нет, все в порядке. Но что звоните, это правильно.       – Тэцу?       Перед лицом дважды щелкнули пальцами. Куроко открывает глаза и плавно откидывается на бортик ванны. Вода легко плещется у самого подбородка и щекочет шею. Кисэ сидит напротив, опершись руками о разведенные в стороны колени — между ними торчат на тон бледнее собственные колени Куроко.       – Не усни, а то утонешь, – ломано смеется Кисэ и так же откидывается на противоположный бортик ванны, – Я делать искусственное дыхание не умею.       Куроко глядит на его плечи, выглядывающие из мутной от мыла воды, на колени, на свои ноги, прижатые друг к другу.       – Рот в рот? – спрашивает Куроко и переводит взгляд на привычно бледные, тонкие губы. Они раскрываются в удивленном вздохе и смыкаются вновь. Кисэ молчит. В мутной, бледно-голубой от пены, солей и еще чего-то, что он любит добавлять в ванну, воде угадываются расплывчатые очертания его ног. Куроко ведет взглядом от колена вниз, к голени, скрытой под водой, и дальше к ступне. Вот она, у самого бедра Куроко. Очертания размыты, но и так он точно знает, как выглядит эта ступня: узкая, вытянутая, со слишком длинными указательным и средним пальцами. К этой ступне ужасно хотелось прикоснуться, просунуть под нее, стоящую на дне ванны, ладонь и приподнять. Но руки Куроко продолжали неподвижно лежать на бортиках ванны. Только ладонь левой руки отчетливо чувствовала, как идеально поместится на ладошку аккуратная, узкая пятка, как подушечки этих удлинненых пальцев коснуться кожи на предплечье несколькими сантиметрами дальше запястья; он чувствовал тяжесть в своей ладони, и так хотелось провести большим пальцем по косточке у лодыжки. Куроко не выдерживает и опускает руки в воду. Пальцы касаются дна ванной едва ли в сантиметре от стоп Кисэ, и Куроко облегченно выдыхает — так полегче, так не слишком клинит.       Они и раньше часто сидели вместе в ванне, когда на то выдавалась возможность, но этот раз выбивался из всех. Что-то было иначе. Ах, ну да, мир — их мир отделился от всего остального. И из-за этого расслабиться как раньше не получается. Куроко снова закрывает глаза. Даже за закрытой дверью ванны все равно слышен белый шум внешней части этого мира, эта мешанина из звуков то притормаживающих на светофоре, то набирающих скорость машин, но здесь, внутри, был едва различимый, как гул вселенной, гул кафельных стен и воды, собственное дыхание — тихое, едва различимое, и всегда более шумное дыхание Кисэ. И на этот раз перед глазами не привычная чернота, а на опущенных веках, как на полотне в кинотеатре, замер Кисэ — торчащие из-под воды острые плечи, широко разведенные ноги с угловатыми коленями, внимательный взгляд. Мысленный взор на миг останавливается на коленях, а после съезжает по бедрам вниз. В воздухе раздается резкий выдох — как выстрел — отражается от кафельных стен и на пару мгновений замирает, застывает, прежде чем растаять. Его, Куроко, собственный вздох. Еще чуть-чуть, и Кисэ снова щелкнет пальцам перед лицом, думает Куроко и тянет вперед, распрямляя, ногу. Пальцы касаются чужой кожи, и теперь — он отчетливо слышит — воздух толчком покидает легкие Кисэ. Пальцы скользят вверх и в сторону, исследуют внутреннюю часть бедра, но самую малость, после опускаясь обратно вниз. Куроко выпрямляет ногу еще чуть больше и тыкается большим пальцем меж ягодиц. Дыхание Кисэ вновь обрывается. Касаться кожи под водой несколько проблематично, скольжения выходят отрывистыми, слишком напористыми — не такими нежными и легкими, как того хотелось. Куроко отводит ногу, приподнимает и когда прикасается к Кисэ вновь, чувствует под пальцами полуэрегированный член. Снова резкий выдох с противоположной стороны ванной. А в собственном животе медленно растекается необъяснимое тепло, незнакомый и одновременно такой знакомый, как из какого-то очень реалистичного сна, трепет охватывает тело. Член под ступней становится больше, тверже, и Куроко проводит по нему передней частью стопы, на подъеме чуть сжимая пальцами головку. Воздух пронзает, как белая вспышка, скрип мокрых пальцев об эмаль ванны. Куроко почти видит, как изящные руки цепляются за бортик ванной. Кисэ задерживает дыхание и с совершенно девичьим «ах» выдыхает, когда Куроко проводит по члену снова.       Пространство плотно заполняется сбивчивым дыханием Кисэ. Почти не слышные выдохи и громкие вдохи безо всякой паузы, но с отчетливой задержкой дыхания меж вдохом и выдохом. Куроко слушает и буквально телом ощущает, как эти звуки гармонично вплетаются в общую симфонию этого мира, как они оттеняют низкий рокот воды, отраженный от кафеля, как соединяются с шумом за стенами квартиры. Все слишком быстро затихает после очередного скрипа пальцев о мокрую эмаль. Под стопой разлилось жидкое тепло. Куроко медленно, словно нерешительно притянул ногу обратно к себе, прежде чем открыть глаза и посмотреть таки на Кисэ. И он смотрит. Побелевшие от цепкой хватки ногти и костяшки все еще сжимающих бортики ванны рук. Раскрасневшиеся щеки. Приоткрытый рот. Губы покрасневшие, сухие. Его взгляд. Куроко моргает. Снова смотрит — глаза Кисэ — и зажмуривается от резкого спазма в паху. Стон — громче, чем мир вокруг — вклинивается в непрерывную симфонию, как фальшивая нота виолончели.       – … и если бы с этого данка он забил… Не, ты какой-то капец убитый. Все, не заливай мне тут баки про «как дела» и говори, чего звонишь. Нихера не про мои дела ты слушать хотел. Чего там случилось?       – У нас с ним было, ну, когда в ванне сидели. Позавчера. Он сам полез ко мне. Но за все время он не открывал глаза. А теперь он от меня будто шугается. В собственном доме от меня шугается. Аоминэ, вот скажи, как мне это понимать? Не врачу же названивать мне с этим!       – Ну твою ж за ногу, а! Мне-то откуда знать? Может, он не до конца вспомнил? Или вспомнил, а потом оно снова куда-то делось? Блин, я тут реально не смогу ничем помочь даже, я ж не шарю в этом. Может, он на тебя заново запал? А ты чего вообще звонишь, если он тут где-то ошивается?       – В душе он. Думаешь, запал?       – Ну хер знает. Все ж возможно. Я только предполагаю. Когда вы еще не встречались, он же тогда, ну, после этого чмока тоже шугался от тебя, пока ты его к стеночке не прижал. Мало ли, может, опять прижать? Правда, потом он тебя по углам зажимал, кролики, блядь, озабоченные.       – Хватит ржать!       – Сорян. Ну я серьезно не знаю. Попробуй поговорить с ним тогда уж по-простому. Вы ж вроде не скрытничали никогда особо.       – Да боюсь я говорить с ним! Врач тогда сказал, что две девки поговорили тоже после такой херни, так теперь, наверное, одна из них где-то замужем, а вторая плачет и дрочит на ее фотку.       – Да успокойся ты! Трахаться с ним, значит, не боишься, а поговорить ссышь?       – Да не трахались мы с ним!       – В смысле? А как тогда?       – Никак. Забей.       – Тэцу.       Прежде чем услышать голос Кисэ и открыть глаза, Куроко слышит скрип половицы — единственной скрипящей половицы в доме — у самого выхода из кухни, шаги босых ног и громкое дыхание совсем рядом с собой. До этого же было все как всегда — шум машин, редкие голоса людей, лай, кажется, той же собаки, сирена неотложки — все, что стало привычным, все, что вторит основной теме симфонии. Он продолжает отгораживаться книгой, которую перестал читать уже как несколько минут, потеряв нить повествования из-за забитости головы мыслями, которые к сюжету никак не относились, и теперь он слепо пялится в текст, как в набор непонятных символов. Ладони мгновенно стали мокрыми и что-то внутри опять задрожало. И так уже второй день с того странного происшествия в ванной, стоит только Кисэ подойти.       – Извини, я читаю, – отвечает он и ждет, пока его не оставят в покое.       За эти дни все слишком смешалось в сознании Куроко. Но через все красной нитью проходило одно и то же чувство, которое связывало каждый элемент, каждую деталь, которое связало по рукам и ногам Куроко — страх. Страшно от нежности, которая накрывала теплой, удушливой волной время от времени, когда Куроко думал о Кисэ, когда смотрел на него прямо или украдкой. Страшно от возбуждения, которое порой вызывал в нем Кисэ, от совершенно иррациональной жажды вдыхать запах его тела, касаться руками его голой кожи, целовать его нежно и до бесстыдства медленно. Страшно от желания благодарить бога, если он правда есть, просто за то, что этот человек живет, дышит, что он ходит по этой земле, что у него все хорошо, и молить о том, чтобы он был здоров и счастлив. Страшно о того, что содеянным разрушил те прекрасные несколько лет дружбы, уничтожил доверие Кисэ. Страшно, что теперь ничего не вернуть, не склеить, что хорошо уже никогда не будет. Страшно, пойти на этот разговор, который Кисэ не раз пытался начать, но ни разу он не состоялся, потому что Куроко понимал, чем разговор этот закончится, как и понимал то, что даже если Кисэ простит, как прежде все равно не станет, как ни старайся.       Дрожь под ребрами усилилась и передалась рукам. На спине и подмышках выступил пот.       – Тэцу, ты не читал, я видел.       Куроко не видит, но слышит, как Кисэ садится на корточки напротив него.       – Я обдумывал прочитанное.       Кисэ сидит еще с минуту перед ним и молчит. Встает он резко, и Куроко кожей ощущает напряжение в нем и нечто похожее на решительность. А сам Куроко сидит так же, не шевельнувшись, но внутренне за мгновение сжимается, как в ожидании удара. Удар обрушивается на бедра — падает выбитая из рук книга и закрывается, а к губам почти болезненно прижимается сухой, горячий рот Кисэ.       – Рёта! – только успев оттолкнуть Кисэ, кричит Куроко, снова нарушая своим голосом привычную гармонию звуков. – Я повел себя неадекватно, я знаю, и мне очень жаль за тот случай. Прости. Но это не значит, давай поэкспериментируем и загадим все окончательно!       Только собственный голос в сознании твердит, что все уже загажено: ты сам сделал шаг к тому, чтобы начать эту игру, а у Кисэ с прошлого лета никого и не было, так что его реакция в какой-то мере логична. И что хуже, Куроко решить не успел: быть отвергнутым лучшим другом и потерять его доверие или стать для этого самого друга объектом для сексуальных утех.       – Тэцуя, никто не собирается экспериментировать!       Голос Кисэ звучит где-то далеко за спиной, а ноги торопливо перескакивают со ступени на ступень. Перед глазами проносится пролет за пролетом. Куроко больше не слышит окружающий мир. Он словно в один момент замолчал. Или Куроко оглох. Не слышно ничего — ни шума машин, ни голоса Кисэ, ни собственных шагов. И тот звук, что подчинял себе все вокруг, казалось, тоже исчез.       Мир снова обретает звук, когда Куроко, как был босиком, выскакивает из подъезда. Звук обрушивается на него стеной воды, так внезапно, что воздух выбивает из легких, и Куроко на полном ходу тормозит, да так резко, что едва не падает. Он замирает в полунаклоненном положении, расставив пошире ноги и раскинув руки, будто человек, остановившийся у самого края пропасти. Дежавю. Так уже было. Было же? Какой-то несостоявшийся разговор, он куда-то бежал, а в спину кричал Кисэ. Куроко растерянно смотрит на свои мокрые руки. Дождь холодный. И так уже было. Точно было.       – Тэцу! Стой, пожалуйста!       Куроко вздрагивает. Так было, так точно было. Перед глазами проносятся обрывки кадров: лестницы, он куда-то бежит, дождь, окрики Кисэ. Это, кажется, школа была. Да, школа, с ее бледно-голубыми стенами. Кисэ прижимал к мокрой, холодной стене, держал в своих вечно теплых ладонях лицо Куроко и шептал в самые губы «ты мне нравишься, ты мне очень-очень нравишься». И целовал.       – Тэцу, пожалуйста…       Голос Кисэ прозвучал у самого уха и выдернул из воспоминания.       – Тогда тоже шел дождь, – проговорил Куроко и обернулся, как только пальцы Кисэ коснулись его плеча.       – Скажи, мы ведь встречались в старшей школе?       Эмоции на лице Кисэ не угадать — то ли радость, то ли удивление, то ли растерянность. А может быть, все вместе. Он жмурится и ежится под холодным дождем, сгорбленный, похожий больше на бродячего кота, чем на модель.       – Встречались. Ты вспомнил?       – Кажется, да. И как долго?       У Кисэ задрожали губы, поджался подбородок, и он часто-часто заморгал.       – Ну…       Голос Кисэ дрожит. Он беспомощно жмет плечами и, как провинившийся ребенок, опускает взгляд вниз.       – Вообще-то, до сих пор.       За мгновение в голове все складывается: и почему они после поступления в вуз жили вдвоем, и почему спали вместе, и почему у Кисэ, за которым ухлестывали как девушки, так и парни, ни с кем не имел никаких отношений весь этот год.       – Почему ты мне не сказал? Рёта, почему ты мне ничего не сказал?       Куроко хватает Кисэ за плечи, и тот все-таки срывается и плачет.       – Я боялся! – выкрикивает тот ломающимся голосом. – Врач говорил, что ты можешь не принять это, если скажу. Я боялся, что ты уйдешь, как та девушка в Киото!       – Какая девушка, Рёта?       Куроко обхватывает ладонями лицо Кисэ, и недавно появившееся чувство дежавю, накрывает снова быстрой волной. Только вот теплые ли у него самого руки?       – Которая память потеряла после аварии. Ей рассказала ее девушка, что они вместе, а та ее бросила. Врач говорил. И я боялся, что ты тоже.       – Меня выписали в июне, Рёта. В прошлом году. Ты целый год вот так ждал, пока я вспомню? А если бы я не вспомнил?       – Я не знаю…       – Вот дурачина.       Куроко гладил прохладные от дождя, мокрые щеки Кисэ, зачесывал пальцами набок челку, касался проколотых ушей, висков, и во все глаза смотрел в его лицо.       – Просто ты мне нравишься, Тэцу, – тихо, почти шепотом, бормотал Кисэ, моментами жмурясь от дождевых капель, попадающих на ресницы. – Ты мне так нравишься. Очень, очень сильно.       Дежавю, яркое, как вкус дождевой воды на губах Кисэ. Такой же, как тогда, три года назад.       – Ты замерзнешь, идем, – шепчет Куроко в самые губы, – И… Рёта, ты мне тоже нравишься. Очень.       – … сезон дождей в этом году продлится на неделю дольше, как передают метеорологи.       Экран телевизора гаснет после краткой вспышки. Пульт беззвучно опускается на диван.       – Опять выключил?       Из дверного проема на мгновение высовывается голова Кисэ в махровом полотенце и тут же исчезает без малейшего следа заинтересованности к сказаному по телевизору.       – Да все то же, ничего нового.       Но даже с выключенным телевизором тихо не становится. Не вставая с пола, Куроко потягивается, выпрямляя ноги и стягивая с головы такое же, как у Кисэ, махровое полотенце, закрывает глаза и прислушивается: на кухне работает кофеварка, хлопает холодильник, ходит взад-вперед и невнятно что-то напевает себе под нос Кисэ; из приоткрытого окна доносится шум машин, лает собака; кофеварка замолкает, коротко скрипит половица у самого входа на кухню.       – Тэцу, кофе готов.       – Спасибо. Иду.       Куроко открывает глаза, встает и глядит на полуоткрытую балконную дверь — дождь. Главная тема симфонии их суверенного мира.