Ликорис

1.

Два года. Если подумать, то это ведь всего ничего. Какие-то жалкие семьсот тридцать дней — они не должны давать никакого преимущества. Ну, хорошо, какое-то преимущество, возможно — возможно! — они дают, но ничего особенного тут нет. Руфус раздражённо хмурится. Между светлых бровей мальчика пролегает очень взрослая складка, когда он старается держать себя в руках. В семь лет держать себя в руках задача непростая, но Руфус ШинРа справится со всем, потому что он так хочет. Дарки чувствует настрой своего маленького хозяина и тычется мордой в его ладошку. Руфус гладит животное между ушей и больше не хмурится. Ну и что, что этот мальчишка старше него на два года. Ему уже почти девять, а его держит за руку этот худой учёный, Ходжо, совсем как маленького. Ходжо выглядит странно в официальном костюме, а обязательная бабочка, балансирующая на кадыке, кажется нелепой шуткой. В белом халате и в лабораториях тот смотрится как-то естественней, по крайней мере, смотрелся, когда отдавал Руфусу Дарк Нейшн. — Смотри, Дарки, — тихо говорит мальчик прямо в бархатное ухо. — Этого… зовут Сефирот. Он совершенно не умеет держать себя в обществе. Дарки смотрит безо всякого интереса, слушает хозяина, повторяющего чужие слова очень высокомерным для семилетнего мальчика тоном, и неторопливо помахивает хвостом. Отто Хайдеггер держит в одной руке бокал, который кажется почти миниатюрным в его больших пальцах. Он совсем немного превосходит ростом Артура ШинРа, но в остальном уступает ему. Когда они стоят рядом, плечом к плечу, как сейчас, ни у кого не возникает сомнений в том, кто здесь главный. — Ба, кто из лабораторий нос показал! — смеётся Отто, и его внушительное брюхо под смокингом ходит ходуном. — Тысячу лет тебя не видел, Ходжо. — Поди, соскучились, господин Хайдеггер, — хмыкает неприятно учёный. — Безумно! — хохочет тот громогласно. Сефирот едва заметно вздрагивает от громкого звука и машинально делает полшага назад, будто пытаясь спрятаться за Ходжо. Наверно, будь профессор в лабораторном халате, то это увенчалось бы успехом. Айзек крепче сжимает пальцы на маленькой ладошке. — А этот кто у нас тут? — Действительно, — подаёт голос Артур ШинРа, без особого труда завладевая всеобщим вниманием. Скарлетт, чей нескромный вырез вечернего платья завораживает, тоже подаётся ближе, в холодных глазах читается нескрываемый интерес. Ходжо легонько подталкивает мальчика вперёд и разжимает пальцы, выпуская его руку из своих цепких и худых пальцев. Руфус не может понять, почему это взрослые окружили мальчишку с таким странным именем. Почему отец заинтересованно склоняет голову, рассматривая его. Почему мисс Скарлетт, от которой всегда так тяжело пахнет духами, отступает немного, едва заметно поджимая алые губы. Почему Отто Хайдеггер вдруг опускается на корточки, чтобы сравняться ростом с мальчишкой, и, раскрыв ладонь, похлопывает по её центру. Ходжо, подхвативший в освободившуюся руку бокал, говорит что-то своим резким голосом — и Сефирот вдруг бьёт кулаком в центр ладони Хайдеггера. Тот издаёт одобрительное восклицание, мальчик бьёт снова, заставляя Отто едва заметно покачнуться на корточках. Взрослые смеются — только Ходжо молчит, с бокалом в руке он смотрится ещё более нелепо. Руфус сжимает пальцы в чёрной шерсти Дарки, та недовольно ворчит. — Дураки, — цедит он, не сводя пристального взгляда с отца, который так внимательно наблюдает за Сефиротом, что даже забыл о тлеющей в толстых пальцах сигаре. К группке взрослых подходит самый главный Турк, и они машинально расступаются, давая место не только ему, но и его спутнику. Судя по костюму и чёрным перчаткам, это тоже турк. Только очень молодой и… вутаец. Руфус отворачивается и решительным шагом идёт прочь. Ему неинтересно смотреть, как Вельд будет приседать на корточки перед этим мальчишкой и предлагать ударить себя в ладонь, проверяя силу удара. -«Хотя надо было посмотреть, как этот выделываться станет», — думает сердито наследник Артура ШинРа. –«У Вельда одна рука железная» Однако Вельд не проявляет к Сефироту никакого интереса. Он приветствует всех коротким кивком, дежурно извиняется за опоздание и отказывается от выпивки. Вутаец за его плечом, кажется, изображает то ли тень, то ли статую. Раскосые глаза смотрят в пространство безо всякого выражения. Хайдеггер хмурится — делает он это очень внушительно. Но не потому, что взгляд Скарлетт на мгновение заинтересованно касается молодого человека. Чёрт, да он совсем мальчишка ещё, этот вутаец! А потому что эти узкоглазые — гадюки, которых надо давить каблуками сапог, а не в штат набирать. И как только Арти позволяет… уж больно много воли он этим туркам даёт, если хотите знать мнение господина Хайдеггера. Мнение господина Хайдеггера знать никто не хочет. — А куда это мой сын делся? — спохватывается Артур. — Ценг, — роняет Вельд и тот начинает движение, будто всё это время ждал приказа начальства. Когда вут идёт, его маленький хвостик смешно подпрыгивает. — Эк выдрессировал, — ворчит Отто. — Ну, Арти, а водочки-то когда? Руфус бросает камни, тревожа гладь аккуратного прудика, такого геометрически правильного, что в его происхождении не остаётся сомнений. Камни блинчиками отскакивают от поверхности. Иногда даже три раза подряд. — Прекрасный бросок, сэр, — замечает голос сзади. Дарк Нейшн поднимает голову и молча окидывает вутайца взглядом. — Я знаю, — роняет важно Руфус и только потом оборачивается. Молодой турк, что пришёл с Вельдом, смотрит спокойно. Дарки широко зевает и сворачивается клубком, не чувствуя опасности для хозяина. — Ваш отец с гостями отправился в банкетный зал. — Я не хочу туда… как тебя зовут? — Ценг. — И всё? — для семилетнего мальчика Руфус в совершенстве овладел искусством насмешливого взгляда. — Да, сэр, — невозмутимо соглашается вутаец. — Ты умеешь бросать блинчики? — Не очень хорошо. — Тогда смотри, как надо. Ценг на сто процентов человек Вельда. Не потому, что он — вутаец, которому дали второй шанс. Не потому, что он восхищается своим начальником. Не потому, что амбициозен. Ценг — человек Вельда. Точка. А почему — это не важно, Ценг не уверен, что хочет знать ответ.

2.

Когда Руфус смотрит на Сефирота, по его губам порой скользит тень улыбки. В улыбке этой нет веселья и радости, скорей немного удивления. Подумать только, когда-то он ревновал внимание отца к этому человеку. Когда-то он был настолько ребёнком, что верил — Артуру ШинРа интересен мальчишка из лабораторий Ходжо, потому что этот мальчишка старше Руфуса на два года. Потому что у него есть жалкие семьсот тридцать дней преимущества. А не потому, что он — из лабораторий Ходжо. Краем уха он как-то слышал беседу Артура и Отто. — Сколько же дерьма от этой крысы лабораторной-то, а? Пачками выносят готовеньких… — громко жаловался Отто. От выпивки он всегда становился громким. — Я ж рядовых не штампую-то, ну ей-богу, Арти! — Дерьма, может, и много… — мудро заметил ШинРа. — Но на нём озолотиться можно, на дерьме этом. Артур ШинРа деньги очень любит. Неудивительно, что он встаёт на защиту профессора Ходжо, если это так можно назвать. Когда Руфусу исполнилось десять лет, он уже не морщился каждый раз, как на экранах мелькало лицо Сефирота. А мелькало оно часто. Двенадцатилетний солдат, герой Вутайской Войны. — Научи меня стрелять, — голос Руфуса звучит требовательно. Он в последнее время всегда так звучит, потому что юный господин ШинРа, к которому Ценг до сих пор обращается «сэр» в своей безукоризненно-вежливой манере, прекрасно осознаёт, чьим наследником является. — Могу поинтересоваться, для каких целей, сэр? — Я хочу. Вутаец спокойно смотрит на Руфуса. Чуть раскосые глаза кажутся прохладными, но не холодными. Это потому, что они серые, а не синие, как у самого Руфуса. — Я передам Ваше пожелание Вельду, сэр. Вельд пожелание выслушивает не только от Ценга, но и от самого юного ШинРа, который, всё же, сбавляет свой требовательный тон в присутствии самого главного Турка. — Только стрелять? — наконец, интересуется мужчина. — Что? — Я говорю — ты хочешь научиться только стрелять, Руфус? Или, может быть, чему-нибудь ещё? Борьбе, например? Руфус ШинРа напряжённо размышляет. Потом кивает. — Да. И борьбе. Боевым искусствам! — Ценг, — роняет Вельд, как и тогда, несколько лет назад. — Будет исполнено, сэр, — тут же откликается вутаец. Руфус слышит в голосе Ценга новые нотки. Таких у него никогда не бывает, когда тот говорит с ШинРа, но Руфус ещё не знает, как их охарактеризовать. Руфус молча поднимается с татами и сжимает кулаки. Не от боли, а с досады. Каждый раз Ценг повергает его на землю почти оскорбительно просто, как можно чему-то научиться вообще, если пол и потолок меняются местами каждые десять секунд?! -«Ты же не собираешься плакать, мальчик?» — кажется, говорят серые глаза вутайца. Руфус скорей язык проглотит, чем заплачет. Тем более, перед Ценгом. Тем более, когда Сефирот — в Вутае, а ещё на экранах и постерах. Гораздо больше ему нравится стрелять. Это, во-первых, физически легче, а, во-вторых, даёт ощущение контроля, силы, которых не приносят тренировки на татами. Ценг осторожно поправляет его стойку, его прикосновения аккуратные и безликие, и советует не щуриться, это искажает обзор. Ценг показывает результаты со стрельбищ Вельду, тот одобрительно кивает. — Мальчик делает успехи. — Будет Волшебным Стрелком, сэр, — пытается пошутить Ценг, и видит, как напрягается лицо Вельда. Всего на мгновение, но по лицу самого главного Турка будто проходит тень, а потом Вельд снова собирается. И ничего больше нет. — Почему бы и нет. Ценгу кажется, что он только что пережил подземный толчок, достаточно мощный, чтобы здание пошатнулось. Уже потом он поймёт, что это было, не обрадуется своему знанию — и не обрадуется тому, какие чувства это самое знание вызвало. Руфус никогда не спрашивает у Сефирота, каково это — убивать. Они вместе гуляют по оранжерее в ШинРа-билдинг в те редкие моменты, когда это им позволяет расписание. Руфус подозревает, что отцу это не нравится, ведь Артур ШинРа не один раз наедине говорил сыну, что Сефирот — это оружие. Наверно, Артур опасается, что они подружатся… Руфусу сложно удержаться от смеха. С Сефиротом нельзя дружить, потому что дружба возможна между нормальными людьми. Питомца Ходжо уж никак нельзя назвать нормальным человеком. Достаточно просто вспомнить тот день, из далёкого детства, когда Дарки зарычала вдруг, они с Ценгом обернулись и увидели, что к пруду пришёл Сефирот. Тогда он, посмотрев на то, как Руфус пускает камешки прыгать по воде, спросил, что тот делает. Оказалось, Сефирот не умеет заставлять камни прыгать «блинчиками». Оказалось, что Сефирот никогда прежде не кидал камни просто так. Оказалось, что Сефирот никогда не делал и не знал очень многое, что Руфусу казалось совершенно естественным. — В Вутае растёт такой цветок — ликорис, — вдруг заговаривает Сефирот, задумчиво рассматривая орхидеи. Руфусу они очень нравятся. — Видел когда-нибудь? — Конечно. Кажется, это называется «паучья лилия», — откликается ШинРа, но его спутник будто не слышит. — Он очень красивый, потому его часто высаживают на кладбищах, чтобы порадовать мёртвых. Интересно, сколько ликорисов высадят, когда война закончится. Руфус смотрит на Сефирота очень внимательно, пытаясь найти на его лице хоть какое-то выражение. Вины, скорби, страха… там нет ничего. Сефирот спокойно и даже как-то задумчиво рассматривает орхидеи, и в этот момент Руфус вдруг видит, какой же он красивый. Это похоже на внезапное прозрение и юный ШинРа не может понять, как он раньше этого не замечал. Сефирот старше всего на два года, но кажется, что он ровесник Ценга. Потом Руфус поймёт, что это всё война, на которой год идёт за десять, но это будет потом. — Ты же не собираешься плакать? — едко интересуется он, потому что чувствует себя вдруг беззащитным. И все приёмы, которым его научил Ценг, все успешно расстрелянные мишени кажутся сейчас детскими игрушками. И нужно ударить, атаковать, чтобы потом уйти в защиту. Сефирот удивлённо смотрит на него и качает головой. Длинные волосы струятся по спине, Руфус протягивает руку и погружает пальцы в серебристые пряди. -«С ним нельзя дружить», — думает юный ШинРа. Нормальный человек, нормальный парень бы отстранился или хотя бы поинтересовался, с чего это вдруг Руфус хватает его за волосы. Сефирот будто не видит в этом жесте ничего странного. Сефирот вообще будто ничего не видит — даже тех орхидей, которые сейчас рассматривает. Артур ШинРа считает, что в лабораториях Ходжо для него создали идеальное оружие. Руфус ШинРа не понимает, зачем было делать оружие таким красивым. — Сосредоточьтесь, сэр, — в ровном голосе Ценга слышится лёгкое неудовольствие. — Вы отвлекаетесь. Руфус поднимается с татами и кивает. — Ценг, почему в Вутае сажают ликорисы на кладбищах? — бездумно спрашивает он. — Полагаю, потому что они красивые, — прохладно замечает вутаец. — И символизируют разлуку. — Почему разлуку? Ценг удерживается от вздоха. Ему не хочется рассказывать легенды и байки Вутая, но Руфус смотрит внимательно и явно не отстанет. — Есть старая легенда о том, что боги поручили двум духам охранять цветок ликориса. Один охранял цветы, а другой — листья, — голос Ценга совсем не подходит для того, чтобы рассказывать легенды. Он сухой и немного скучающий. — Духам очень хотелось увидеть друг друга, ведь они заботились об одном растении, и потому однажды они оставили свои обязанности. Когда духи друг друга увидели, то сразу же влюбились, но боги разгневались на них… — За то, что они влюбились, — понимающе кивнул Руфус. — Нет. За то, что они оставили свой пост и не выполняли приказ, — покачал головой Ценг. — Боги наложили на духов проклятие и сделали так, чтобы они больше никогда не встретились, даже если всегда будут рядом. — Как это? — Когда цветы ликориса распускаются, то листья засыхают и опадают. А когда вырастают новые листья, пора цветения заканчивается. — Все вутайские боги такие больные ублюдки? — интересуется Руфус. — Или это духам ликориса так повезло? Ценг усмехается. — Я не верю в богов, сэр. Не могу ответить на Ваш вопрос. Ценг не верит в богов, он верит в Вельда. Руфус терпеть не может Генезиса. К Анджилу он относится спокойней, но без приязни, хотя Хьюли, кажется, имеет удивительное свойство нравиться всем. Он определённо нравится Сефироту, потому что тот усмехается шуткам товарища. Да и Генезис Сефироту тоже нравится, иначе вряд ли бы солдат первого класса позволил ему так запросто повисать у себя на плечах. — Я уже не могу слышать Loveless больше, — как-то делится он с Руфусом, но в уголке губ мелькает что-то очень похожее на улыбку. — Генезис его цитирует постоянно. — Я читал, — суховато замечает Руфус. — Претенциозная сказочка, зарифмованная в стиле «У Мэри был ягнёнок». Сефирот смеётся — тихо, но весело — и качает головой. — Прекрасно звучит, я запомню. Руфус недолюбливает товарищей Сефирота, потому что они делают его человечней. Банальней. Наверно, они ходят вместе по барам, собирая толпы восторженно визжащих поклонников, наверно, горланят песни спьяну… ШинРа не может представить себе Сефирота не то, что пьяным — поющим. Он по привычке запускает пальцы в серебряные пряди, легонько тянет на себя и вдруг понимает, почему на самом деле не любит Генезиса и Анджила. Это не приносит облегчения, но и не удивляет. Глаза у Сефирота расширяются, но Руфус этого не видит, он опускает ресницы. Камешки по воде в своё время тот пускать не умел, но целоваться, как оказалось, умеет. Руфусу нравится, что поцелуи эти медленные и будто бы даже холодные, в них нет страсти. Сефирота, думает он, нельзя целовать страстно, это неправильно. — Вот как… — тянет Вельд, когда Ценг докладывает ему о том, что юный ШинРа чуть менее безразличен к Сефироту, чем обычно показывает. — Впрочем, ожидаемо. Вутаец молчит и смотрит на самого главного Турка. — У молодых это бывает… главное, чтобы Артур не узнал. — Да, сэр. Вельд кивает ему, мол, свободен, и Ценг уходит. Он уже знает, что не будет другого Волшебного Стрелка, по крайней мере, для самого главного Турка. Но думает, что необязательно ведь быть стрелком.  

3.

Война в Вутае окончена. Война Сефирота продолжается. В январе Вельда освобождают от его обязанностей. Ценг собирается уйти вместе с ним, но тот кладёт тяжёлую руку на плечо вутайца. — Ты останешься, — говорит он строго. — Сэр, при всём уважении… — Ценг. Ценг в богов не верит, он верит в Вельда. Потому, помедлив, кивает. — Я ценю это, ты ведь знаешь… — тон мужчины смягчается. — Но мне нужен человек здесь. — Так точно, сэр, — говорит он, хотя хочет сказать совсем не это. Но он верит в Вельда, и верит, что тот всё правильно понял. В феврале Вельд возвращается. Когда до Руфуса доходит информация о гибели Анджила Хьюли, он думает о Сефироте. О том, как тот усмехался шуткам Хьюли, как грациозно склонял голову, когда прислушивался к его словам… -«Ты же не собираешься плакать», — думает вице-президент. Воины не плачут, генералы не плачут. Ещё он думает, что вычистит всю Корпорацию к чертям, когда станет президентом. Дарки подставляет голову, Руфус поглаживает её рассеянно. А потом не остаётся ничего. Ни Сефирота, ни отца, ни Дарки. Руфус смотрит на развалины Мидгара и думает, что это, чёрт возьми, нечестно. Ему пророчили быть королём, но какой король без королевства? Какой король без генерала? Ценг встречает его. Смотрит в вишнёвые глаза, которые когда-то были карими, и предлагает выпить. На самом деле, они встречались раньше, но в этот раз они впервые встречаются по-настоящему, без необходимости отстреливаться от врагов или спасать мир. Винсент Валентайн соглашается без энтузиазма и они идут вдвоём в бар. Ценг заказывает бренди обоим, Винсент молча кивает в знак благодарности — и медленно тянет напиток. Он пьянеет неожиданно быстро и становится разговорчивей. Когда турк просит показать Цербер, Валентайн вдруг хмыкает: — Покажи мне, а я покажу тебе? — и кладёт на стол своё оружие, а потом отправляется в бар за очередной порцией бренди. Он даже не оборачивается, будто в голову ему и не приходит, что турк может забрать Цербер. Выстрелить в спину. Просто уйти. Ценга ничего не держит здесь, у него нет того, что называют «моралью», потому что он турк. Это неприятно коробит, будто Винсент не расценивает его, как потенциальную опасность, даже если безоружен. Потом Ценг вспоминает, что Винсент когда-то был человеком Вельда, а, значит, он никогда не безоружен. — Я ненавидел бренди, когда только поступил в ТУРК, — говорит Валентайн и ставит выпивку перед вутайцем. Ценг видит, что ошибся. Винсент не пьянеет, он откровенно пьян. — А ты? — Я не пил крепких напитков, а потом… — А потом — Вельд, — кивает тот и его губы дёргаются, будто он пытается улыбнуться и забыл, как это делать. — Да, он вечно по бренди… был. Ценг думает, что надо бы поправить, но молчит. Валентайн бросает оружие обратно в кобуру, заворачивается в свой плащ, который даже в помещении снять не посчитал нужным, и нетерпеливо отбрасывает со лба прядь волос. — В моё время было немыслимым, чтобы вутаец стал главным Турком. — Я и сам удивлён, — пожимает плечами Ценг. И видит в беглой усмешке, тёмных глазах и том, как прижимаются к бокалу бледные губы, то, что видел Вельд. В следующий раз, когда Ценг видит Валентайна, то сперва думает, что умер, но непонятно, куда попал. Кожа Винсента кажется синеватой, а в волосах скользят отблески света. — Живой, — констатирует Валентайн с лёгким удовлетворением и добавляет. — Девушка, что с тобой была, тоже жива. И тогда Ценг вспоминает, что случилось в кратере, всё вспоминает. Он хочет подняться, но не может. — Поспи немного, время ещё есть, — говорит Винсент и отстраняется. — Вельд, — наконец, выдавливает вутаец. — Вельд жив. Валентайн смотрит на него с пару секунд, но ничего не говорит. Продолжает обрабатывать раны Ценга, и тот засыпает. — Я никогда не буду воспоминанием, — обещает Сефирот в тёмном небе. Руфус слышит это обещание, потому что Рено ещё в Хилен-Лодж умудрился нацепить на Страйфа жучок, пока Клауд выталкивал его за дверь. Он в этот момент не думает о геостигме — и о том, что пришлось уничтожить едва возведённый мост. Господин президент просто рад, что жив и что его люди живы. Особенно Ценг. И ещё он рад, что наконец-то смог встать с проклятого инвалидного кресла. Геостигма прекращается так же внезапно, как и началась. Проходит несколько дней, а уродливые шрамы всё не возвращаются. Подушка по утрам чистая, без склизко-серых потёков. Руфус касается виска в том месте, где прежде цвела уродливая отметина, и вдруг вспоминает, каково было пропускать волосы Сефирота сквозь пальцы. -«Словно река», — думает он. — «Как струи воды» Ещё он думает о том, что если бы Сефирот умел плакать, то, наверно, всё обернулось бы совсем иначе. «Я никогда не буду воспоминанием», — шелестит ветер занавесками в спальне господина президента. — Я знаю, — отвечает ШинРа пустой комнате, прежде чем закрыть за собой дверь.