В доме падших ангелов

Вот уже два дня, как Джордж уехал. Мне кажется, Фред скучает по нему больше всех. Он больше не выходит во двор и не откликается на мои просьбы полетать. Он просто сидит у ног Молли и восхищается ее перекрученными свитерами. Я попросила Минерву посидеть у него на коленях и таким образом его немного успокоить, но та только отвернулась от меня и с важным видом вышла из комнаты. Я боюсь, что она все больше превращается в кошку с каждым днем. Вчера Драко отказался завтракать и обедать. Он упрямо сжал губы и не открывал рта, когда я пыталась покормить его с ложки. А он уже тощий. Он ел очень мало за обедом. Видимо, мне не следует об этом писать, но я сплю в постели Северуса каждую ночь. Я делаю это, надеясь, что однажды утром он проснется и придет в ярость, обнаружив меня рядом. Я хочу, чтобы он обозвал меня «глупой девчонкой» и вышвырнул из комнаты. Но пока такого не произошло. Я просыпаюсь, а его руки крепко обнимают меня. Я чувствую себя виноватой за то, что тепло его рук согревает. Драко снова метается по постели. Боюсь, я ошиблась, когда предполагала раньше, что его активность – хороший знак. Но он хотя бы не нападает на меня или кого-либо еще. Я не хочу видеть его таким, как Ремус. Но я все же привязывала Драко к постели несколько раз, что удержать его от падения и попыток поранить себя. Раньше он был таким красивым, а теперь кожа да кости. И мне совсем не трудно поверить, что Люциус оказался способным совершить на его глазах мерзость, от которой Драко утратил разум. Моим сегодняшним утешением стал Северус. После того, как Джордж покинул дом, я сосредоточила свои усилия на нем. Мне нужно говорить с кем-то, а он – наиболее подходящая кандидатура для этого. Я заканчивала завтракать, когда услышала какой-то шум из соседней комнаты. Я вышла из комнаты и увидела Северуса, стоящего напротив Молли. Он наблюдал за ее вязанием. Я стояла, боясь пошевелиться; я не хотела разрушить тот маленький разумный порыв, выведший его из комнаты. Он уже повернулся, чтобы уйти, но я помешала этому, спросив, не хочет ли он выпить вина прямо здесь, на кухне. Это сработало. Он последовал за мной. Я налила вино в его бокал. Он явно чувствовал себя очень неуютно, бросал вокруг быстрые, недоверчивые взгляды. Это напомнило мне день, когда его доставили сюда. Его ведь связали магическими путами – все мои ангелы прибывали в таком виде, их не желали потерять по дороге. Один из сопровождающих пошутил, что они и так уже потеряны для мира, и получил от меня знаменитое Роново проклятие – то самое, со слизняками. Как его грязный язык повернулся сказать, что эти люди не заслуживают достойного обращения, если их столь жестоко истязали? Они совершили для Света больше, чем этот шутник может себе вообразить. Северус и я сидели в кухне, молча наслаждаясь вином. Его волосы все-таки слишком длинны. Я так их и не подстригла. Но ему очень идет, если держать волосы чистыми. Я снова предложила вымыть их, и он посмотрел мне прямо в глаза и кивнул. Мы направились в его ванную. Думаю, прогулка в гостиную и на кухню – это более чем достаточно на сегодня. Я попросила его снять рубашку. Боже мой, когда же меня перестанут ужасать его шрамы? Но все они очень старые. Мне кажется, на каком-то этапе он просто перестал быть чувствительным к физической боли. Возможно, именно поэтому Волдеморт выбрал для него столь необычное наказание. Я поставила раскладной стул перед умывальником и набросила полотенце ему на плечи. Он откинул голову, и я смочила волосы теплой водой. У него от природы очень жирные волосы, но, используя экстракт розмарина, с этим можно справиться. Он закрыл глаза и запел какую-то бессмысленную песенку. Год назад я бы от души посмеялась над такой картинкой: профессор Снейп поет, пока студентка моет ему голову. Сегодня мне хочется от этого рыдать. Я не желаю слышать его пение, я хочу, чтобы он кричал, шипел и огрызался. Пусть бы он издевался над моими несчастными зубами или изощрялся в сарказме по отношению к гриффиндорцам. А он все продолжал петь. Когда я высушила ему волосы и принесла чистую рубашку, он встал, чтобы одеться, и спросил, где его мама. Я ответила, что не знаю. Мне как-то никогда не приходило в голову, что у него где-то есть мать. А если она жива, и сейчас переживает за своего сына? Тогда лучше ей не ведать, что с ним произошло. Я бы не хотела, чтобы с моим умным, блестящим сыном (если он у меня будет) случилось подобное. Он даже не озаботился застегнуть пуговицы на рубашке. Просто снова начал расхаживать по комнате, декламируя Льюиса Кэрролла. Я сидела и слушала, затаив дыхание, почти час. Мой отец читал мне Кэрролла в детстве, но он не обладал голосом Северуса. Я получила коротенькую записку от Гарри – он навестит нас в течение месяца. Я не знаю, как сказать ему о Ремусе. Мне приходится каждый день перебинтовывать ему руки, чтобы удержать от самоистязаний. Я бинтую его руки, пока они не начинают напоминать гигантские варежки. Он воет, когда просыпается и видит эти бинты, но я не вынесу вида новых ран на его теле. На прошлой неделе он рвал кожу на щеках – я думаю, останутся шрамы. Никогда не могла представить, что он будет выглядеть еще плачевнее, чем раньше, но это так. Он буквально вырезал темные круги под глазами. Нельзя допустить, чтобы Гарри это увидел.