Der Augenblick

— Фридрих, ты спишь?  — Сплю. И ты тоже спи. В подтверждение своих слов Фридрих повернулся к Альбрехту спиной, но того такой расклад, кажется, совсем не устраивал. Штайн слез со своей койки, обошел её и уперся подбородком в матрас Фридриха, так что кончики их носов почти соприкасались. Ваймер, почувствовав чужое дыхание на своей щеке, приоткрыл глаза и его лицо озарила теплая улыбка, которая тут же отбилась на губах Альбрехта.  — Уйди отсюда. Если нас увидят… — не переставая улыбаться, начал шипеть Фридрих, пытаясь казаться строгим. Но у Штайна в акварельных глазах горел дьявольский огонек, который не сулил ничего хорошего.  — Уйду, но сначала ты меня поцелуешь, — безапелляционно проговорил парень. На соседней койке зашевелился Кристоф. — Значит тебе придется стоять здесь всю ночь, — сказал Фридрих и накрылся одеялом с головой.  — Я тебе это еще припомню, — пробормотал Альбрехт и потопал обратно к своему пристанищу — пока стоял, жутко замерз в босые ноги. А достать носки значило начать шуметь. А это сейчас ни к чему.

***

Альбрехт знал, что он слабее. Он не может побить Фридриха — удары, в которые он, Альбрехт, вкладывал всю силу, были Ваймеру по ощущениям не острее укуса комара. Он не может прижать его к кровати, к стене, не может удерживать его руки или что-то в этом роде. Потому что обычно его самого прижимают, зажимают и удерживают, и при этом страстно целуют. Самому же Штайну остается только лежать, злиться из-за собственной беспомощности и постанывать, при этом одергивая Фридриха, чтобы тот не увлекся и, чего доброго, не оставил засосов. Потому что когда Фридрих в таком состоянии, он плохо сдерживается и мозги ему тут же отключаются. Поэтому они обычно пытаются ходить в душ или в разное время, или поздно вечером, чтобы кроме них там никого не было. На людях, в общем-то, стараются держаться отстраненно, чтобы никто ничего наверняка не заподозрил. Хотя порой бывает очень сложно. Например, когда Фридрих видит, как Альбрехт, его любимый и робкий Альбрехт, пытается справится с автоматом под требовательным взглядом учителя. У него тонкие пальцы, пальцы пианиста, и они явно созданы не для того, чтобы разбирать оружие. В такие моменты хочется оттолкнуть его и все сделать самому, потому что ему это уметь незачем. Потому что этот мальчишка не создан для войны. Вот только отец его вряд ли это понимает. Хотя, наверное, понимает, вот и сплавил его в эту Академию, чтобы поскорее избавиться. Не для кого ведь не секрет, что здесь ведётся естественный отбор, который Альбрехт, с его-то физическими данными, точно не пройдет. Но пока все хорошо, оба предпочитали об этом не думать. Они проживали день за днем, стойко вынося все, что преподносила им судьба и учитель физкультуры. Альбрехт с каждым днем становился все беспечнее и наглее. Скорее всего, просто возраст такой и гормоны бьют в голову, но все же нельзя забывать, где они находятся. Например, сегодня за ужином, когда они с Фридрихом сидели рядом, Штайн положил свою ладонь ему на колено и начал нежно поглаживать, поднимаясь все выше и выше. Ваймер сидел, весь алый, как нашивка на его рукаве, в упор смотря на Альбрехта, но тот только лукаво улыбался, как умел один только Альбрехт: будучи ангелом и чистым злом одновременно.  — Ты что, совсем страх потерял? А если бы… — начал паранойю Фридрих, стоило им только оказаться в пустой душевой.  — «А если бы, а если бы…» — перекривил его Штайн, расстёгивая рубашку парня и покрывая невесомыми поцелуями его шею и ключицы. — Но ничего ведь не случилось.  — А могло. И даже сейчас может.  — У тебя есть выбор: одеться и топать учить уроки, или же остаться здесь, со мной и… Голос Альбрехта был ничем не хуже, чем у змея-искусителя, а в сочетании с его ангельским детским личиком, большими наивными глазами и так невинно закушенной губой это была просто ужасная смесь, что заставила бы любого потерять голову. И, естественно, Фридрих выбирает второе. Потому что неизвестно, что будет завтра и нужно ценить каждую секунду, проведенную рядом друг с другом. После им удается тихо добраться до своей комнаты, не наткнувшись на вездесущего Яухера, и это уже можно считать большой удачей. Они ложатся в свои постели, но еще долго смотрят друг на друга, не скрывая радостной улыбки.

***

 — Как ты думаешь… Нас отправят? Ну, на войну? — аккуратно спрашивает Фридрих, когда они нежатся утром в кровати. Нет, это не сон: просто гауляйтер опять забрал их к себе домой, а на дверях в комнату Альбрехта есть замок.  — Тебя — вряд ли. Ты хороший спортсмен и слишком ценный. Они не пустят тебя на верную погибель. Про себя Штайн умолчал. Фридриху так часто порой хотелось встряхнуть его за то, что не использует дарования судьбы на полную: он же сын гауляйтера, он мог бы заставить всю Академию, включая Яухера, по струнке ходить, если бы только захотел! Он мог бы пользоваться своими привилегиями и уже за пару лет сидеть в Берлине большой шишкой, а не молиться, чтобы не отправили на фронт. Но Альбрехт Штайн был не таким. Он был задумчивым юношей с сентиментальной душой, большим сердцем и грустными глазами. Он родился не в ту эпоху — ему следовало бы быть где-то в одном ряду с Гете и Шиллером, а не здесь. Не посреди крови, насилия и убийств.  — У тебя красивый профиль, — говорит Фридрих, наблюдая за парнем. Тот лежит и смотрит в потолок, размышляя.  — Но не арийский, — горько улыбается, слегка покосившись на Ваймера. — И волосы у меня не светлые. И плечи не широкие. Все во мне есть точным антонимом того, чего требует наше время.  — Видишь, ты стал бунтарём еще до того, как родился. Они смеются — громко и заливисто, так, как не могут позволить себе смеяться в стенах Алленштайна. Альбрехт утыкается носом в ключицу Фридриха, тот обнимает его за плечи — и все кажется таким правильным, и будто нет вокруг войны и муштры. Альбрехт очень быстро придумывает, как описать это чувство: просто объятия Ваймера — самое безопасное место и почти что рай на земле.  — Твоя мама уже зовет нас. Может, пойдем на завтрак? — предлагает Фридрих.  — Ты думаешь, какие-то блины с медом могут быть слаще моих поцелуев? — деланно возмущается Штайн.  — Фу, аж противно от твоих сравнений, — морщится Ваймер, но все же целует Альбрехта еще раз, нависая над ним и удерживая его руки на его головой. Он любил так делать, а Штайн поначалу бесился из-за того, что не может дать ему отпор, а потом смирился и просто получал удовольствие.

«Скажи, что так задумчив ты? Все весело вокруг; В твоих глазах печали след; Ты, верно, плакал, друг?» «О чем грущу, то в сердце мне Запало глубоко; А слезы… слезы в сладость нам; От них душе легко».  — Йоганн Гете