Абстиненция

Санкт-Петербург славится своей старинной европейской архитектурой, строившейся веками на радость публики, туристов и, конечно же, горожан. Своими каналами, с которыми сравниться могут, разве что с каналы вечно молодой, но уплывающей под средиземноморскую гладь Венеции. Своими людьми, которые не боятся уныния беспрестанных дождей и туч, которые говорят так, словно на дворе до сих пор девятнадцатый век (или же просто интернет не дошёл). А ещё город на воде может похвастать открытыми крышами на зданиях разной высоты, с которых так легко падать. Вот и выбор Ивана Брагинского, второкурсника Академии Штиглица по направлению «История искусств», пал на одну из крыш старого дома, где ему купил квартиру «любимый папочка», звонящий в пьяном угаре в лучшем случае раз в неделю. С просторной, плоской крыши открывался прозаичный, невероятно красивый, «питерский» вид: угасающее заходящее солнце окрашивало крыши домов и городских ансамблей дворцов и монументов в печально-золотистые и нежно-розовые тона, заставляющие сердце согнуться в немой печали и ностальгии о прошлом, таком далёком сейчас. Там и тут порой кидались вверх стайки городских птиц: сизокрылых голубей, малюток воробьёв, певчих синичек. Осень постепенно брала своё: на крышах с места на место кружились опавшие листья берёзок, тополей, клёнов, дубов, небо заволакивали грозные тучи, придающие и без того печальным оттенкам природы нотки депрессии, уныния и безысходности. Но, к сожалению (а может и к счастью), Иван вышел сюда не за красивым видом или новым живописным пейзажем. Перебравшись через низенькую ограду крыши, он вот уже двадцать минут стоит на самом краю, не решаясь прыгнуть в жёсткие объятия смерти. Вдох-выдох, ноги почти сорвались. Вдох-выдох, ноги снова стоят устойчиво. Как метроном, молодой человек колышется от края до края, от жизни до смерти. Жизнь — трудная штука, но кто обещал, что будет всё просто? Пульсирующее одиночество вязкой паутиной охватывало сердце Ивана с каждым днём всё больше и больше, пока это не вылилось в спонтанное употребление алкоголя и непримиримое желание смерти. Выйти в окно? Низко. Наесться таблеток? Противно. Вскрыть вены вдоль, нацепить удавку на шею, благо, высокие потолки позволяют? Больно и слишком банально, он уже пробовал. Решение пришло неожиданно быстро — крыша. Да, всё также банально, но быстро разбиться гораздо лучше, чем долго страдать. А если он выживет… Что ж, всегда можно уговорить врачей на эвтаназию. Холодный северный ветер и промозглая погода поубавили пыл «живого трупа». Минут десять Брагинский сверлил взглядом оправу, размышляя: уйти или остаться? Но гордость и человеческая глупость не дали ему отступить, спастись от неминуемого. Граница разума, граница жизни, граница крыши была пройдена. Теперь он точно больше не жилец. Но что-то всё-таки держало Ивана в этом мире. Это неизвестное нечто задерживало его на самом краю крыши. Ветер протрезвил светловолосую голову, перебирая пшеничные кудри. В грудь прокралось осознание страха, но гордость будто приклеила ноги к поверхности, не позволяя покинуть это место. Жизнь отчаянно цеплялась за Ивана или же Иван цепляется за жизнь? Появилось странное, противоречивое чувство в сердце; хотелось кричать, безумно, нестерпимо, разгоняя стаи птиц; слёзы жгли глаза и тонкими струйками оставляли горячие дорожки на пухлых щеках с нездоровым румянцем. Гортанный, звериный рык сражался со статичной меланхолией и безразличием ко всему, касающемуся его самого. И посреди этой внутренней бури, урагана страстей и надвигающейся природной грозы, открылся люк на крышу, и здесь оказался ещё один человек. Иван не оборачивался, пока мерным стуком по шиферу к нему приближались. — Не останавливайте меня! Я всё решил! — дрогнувшим голосом из остатков сил крикнул Иван к идущему. — Больно надо, прыгай уже, в конце концов! — хрипло ответил ему голос, а со спины раздался запах сигарет. — Ч-что? — Брагинский, неожидая таких слов, обернулся. Человек, стоящий за спиной, поразил горе-суицидника: молодой парень, едва ли старше самого Ивана, белые как первый снег волосы, бледно-молочная кожа, стройное, подтянутое тело в просторной футболке с изображением какой-то рок-группы и глаза, безумного цвета — ярко-алые, отливающие голубым. — Что слышал, — парень медленно, даже — вальяжно, подошёл к той же ограде и стряхнул пепел с сигареты. — Уже почти полчаса здесь стоишь, внизу люди стали собираться, могут ведь и полицию, и «скорую» вызвать.  — Тебе-то какое дело? — Иван не мог избавиться от дрожи в голосе, ветер усилился, и стало гораздо холоднее. — Мне? Абсолютно никакого, — альбинос (а это точно был он) безразлично пожал плечами. — Просто сделай уже это, и дай другим заняться своей работой. Иван впал в ступор, все предыдущие мысли отошли на второй план. Этот парень возбудил в нём неподдельный интерес. Такого равнодушия Брагинский ещё не встречал. Но почему-то после его слов прыгнуть с крыши стало ещё невозможнее. Словно камнем прошлись по Ивану эти слова, своей резкостью и чёткостью они били наповал, но плотно крепили к грешной земле. — Чего завис? — парень посмотрел на Ивана, что пропустил пару ударов сердца от этого. — Всю ночь тут будем стоять? — Кто ты? — не стерпел, спросил. — Я? — грустно усмехнулся альбинос. — Ну, Гилберт Байльшмидт. — Иван. Иван Брагинский, — вдалеке послышались раскаты грома, на землю стали падать первые капли дождя. — Прозвучит странно, — Гилберт затянулся и выпустил кольцо дыма изо рта. — Но я знаю. — Откуда? — с каждым разом Брагинский поражался всё больше. — Ну, я, — Байльшмидт замялся, покосив взгляд. — Я слежу за тобой, уже год. Видя не понимающее, шокированное лицо визави, он поспешил добавить: — Издержки профессии, — он протянул Ивану свою руку. — Училище МВД, третий курс. — Академия Штиглица, второй, — Брагинский неуверенно пожал протянутую руку. — Если следишь за мной, то почему ты хочешь моей смерти? — Кто тебе это сказал? — Байльшмидт резко бросил руку, из-за чего Иван чуть не рухнул вниз. — Ты сам хочешь смерти, видимо, на это есть причины, а я так, поддержать пришёл. Да ты посмотри, там внизу люди стали собираться! И в правду, внизу уже собралась кучка зевак, указывающая на дрожавшего Брагинского. Послышались крики, чтобы парень не прыгал, кто-то собирался звонить в МЧС. Внизу началось настоящее бурление, люди ждали шоу. — Будешь прыгать — сделай сальто, — Гилберт потушил об ограду сигарету и, сбросив бычок к толпе, направился к выходу с крыши. — Подожди! — неожиданно громко крикнул Иван, поворачиваясь ему вслед. — Ну чего тебе? Я не хочу, чтобы меня обвинили в твоей смерти, — Гилберт повернулся устало, но в его глазах промелькнула некая надежда. — Ещё немного, — умоляюще попросил Брагинский. — Ещё чуть-чуть побудь, а потом… делай, что хочешь, только поговори сейчас со мной. — Ты ещё страннее, чем я думал, медвежонок, — Байльшмидт покачал головой, подошёл к Ивану и протянул тому свою руку. — Хорош дурью маяться, иди сюда. У меня дома осталось полбутылки шотландского виски и небольшая бутылка хорошего немецкого шнапса. Можем что-нибудь сообразить на двоих. — З-зачем? — ветер трепал светлые кудри, на лице Ивана было написано недоумение, но в то же время — надежда, что уже промелькнула в глазах Гилберта. — Дурашка, — искренне рассмеялся Байльшмидт, хватая парня за руку. — Мы будем пить, да и тебя надо согреть, ксе. Брагинский уже неуверенно встал на ограду, пытаясь пересилить себя и не сорваться, как Гилберт сильно дёрнул его на себя, и горе-суицидник оказался в крепких объятиях, пропахших дорогим алкоголем и дешёвыми сигаретами. — Всё. Домой, — Байльшмидт невесомо коснулся губами волос визави. — Д-да, — робко всхлипнул Иван, позволяя увести себя с крыши. И началась гроза.