Миина ошибка.

Пятнадцать лет спустя. Elite Way School за пятнадцать лет изменилась ровно настолько, чтобы казаться современной, но не настолько, чтобы потерять собственную душу. На фасаде появились новые эмблемы, в коридорах — интерактивные панели, в кабинетах — оборудование, о котором прежние ученики могли только мечтать. Музыкальное крыло расширили, старую студию превратили почти в профессиональную площадку, а в актовом зале теперь стоял свет, достойный настоящих концертов. Но стоило утром распахнуть тяжёлые двери главного корпуса, как школа встречала всё тем же шумом: быстрыми шагами по мрамору, смехом у лестницы, хлопком шкафчиков, запахом дорогого кофе из преподавательской и подростковой самоуверенностью, которой в этих стенах всегда было больше, чем кислорода. У фонтана спорили участники дебатного клуба, возле музыкального крыла старшекурсники делили время в студии, у сада девочка в форме дорисовывала в альбоме чью-то руку, а на спортивной площадке трое мальчишек пытались убедить охранника, что мяч «сам» перелетел через ограду. Всё было другим — и всё было до странного знакомым. … Леа Бустаманте-Колуччи шла по центральному коридору с гитарным чехлом за плечом и папкой нот в руках. Высокая, светловолосая, с ясными глазами отца и упрямым подбородком матери, старшая дочь знаменитой пары не просто двигалась — задавала коридору ритм. В походке читалась та же уверенность, с которой Мия когда-то входила в аудиторию, заставляя всех повернуть головы, и та же музыкальная свобода, с которой Пабло мог превратить обычную репетицию в маленький концерт. Из всех детей семьи Бустаманте именно она унаследовала опасное сочетание: голос матери, слух отца, сценическое упрямство обоих и почти невозможную веру в то, что песня способна сказать больше, чем разговор. За ней шёл Нико — брат-близнец, высокий, собранный, с рюкзаком, из которого торчали распечатки, тетради и тонкая книга по астрофизике. Музыку он любил, но скорее как человек, который умеет слушать, а не как тот, кто рвётся на сцену. Его миром были формулы, лаборатории, научные олимпиады, наблюдения и странная способность объяснять сложные вещи так, что даже самые шумные родственники на десять секунд замолкали. — Ты опять не спала? — спросил юный учёный, глядя на сестру с привычной смесью заботы и усталого неодобрения. — Спала. — Леа. — Часов пять. — Три. — Ты не мой врач. — К счастью для тебя. Я бы прописал тебе запрет на драматичные ночные репетиции. Девушка остановилась и повернулась к нему. — Через неделю фестиваль. Я не могу выйти туда сырой. — Ты не сыр, чтобы быть сырой. — Очень смешно. — Я старался. Она закатила глаза, но улыбка всё равно дрогнула в уголках губ. С братом спорить было сложно: он не повышал голос, не давил, не драматизировал. Просто смотрел так спокойно, что становилось ясно — он уже всё понял и почти наверняка прав. … Из-за угла вылетел Фредерико Андерсон-Андраде — рыжевато-русый, высокий, с холодноватыми глазами отца и улыбкой матери, которую учителя давно признали поводом насторожиться. В руках он держал планшет, на экране мелькали таблицы, наброски афиши, график репетиций и список оборудования. — Бустаманте, ты опять переписала порядок песен? — спросил он вместо приветствия. Леа вскинула бровь. — Доброе утро, Фред. Да, я тоже рада тебя видеть. — Я серьёзно. У нас была структура: вступление, твоя песня, общий номер, финал. Теперь у тебя что? Лирическое начало, затем акустический провал, потом эмоциональный взрыв? — Это называется динамика. — Это называется риск потерять публику на второй минуте. — Ты ещё даже не слышал. — Я слышал вчера через стену. Очень драматично. Даже мой кофе начал страдать. Нико тихо усмехнулся, но тут же сделал вид, что рассматривает расписание. Старший сын Мариссы и Кристофера не собирался петь, играть или стоять под прожекторами. Из всей семьи Андраде-Андерсон только он действительно потянулся к музыкальному миру, но не как артист. Его интересовали организация, звук, продвижение, афиши, сцена, бюджеты, контракты и то, как из голоса, хаоса и трёх микрофонов сделать событие, о котором потом будут говорить. Он мечтал стать продюсером — не тем, кто сидит в кожаном кресле и делает важное лицо, а настоящим: слышащим музыку, понимающим людей и способным удержать творческих психов от взаимного уничтожения до премьеры. — Ты говоришь как мой отец, когда у него заканчивается терпение, — заметила Леа. — А ты как моя мама, когда считает, что весь мир должен немедленно подчиниться её вдохновению. — Спасибо. — Это не комплимент. — Для меня — да. … В коридоре появились младшие Бустаманте — Мелисса и Валери. Обе золотистые, похожие на солнечные акварельные пятна, но по характеру разные. Мелисса несла под мышкой огромный тубус с работами, Валери прижимала к груди альбом с набросками. Музыка была частью их дома с рождения, но сами девочки выбрали линии, цвет, ткань, композицию и свет. Их миром стали рисунки — сначала детские, потом всё более точные, смелые, живые. Они рисовали костюмы, лица, городские крыши, старые школьные окна и иногда — мать у рояля, когда та думала, что её никто не видит. — Вы опять спорите? — спросила Мелисса мягко. — Они не спорят, — ответила Валери, даже не поднимая глаз от альбома. — Они репетируют будущий провал коммуникации. Фредерико указал на неё планшетом. — Вот поэтому я люблю художников. Говорят мало, но больно. — Это семейное, — спокойно сказала младшая блондинка. Леа заглянула в альбом сестры. — Это для выставки? — Да. Серия «Дети людей, которые слишком громко поют дома». — Очень смешно. — Я старалась быть документальной. Нико посмотрел на рисунок и кивнул. — Свет хороший. Валери улыбнулась брату — тепло, без лишних слов. Он редко хвалил, но если хвалил, значит, работа действительно была сильной. К ним подошёл Августо — второй сын Мариссы и Кристофера. Тёмноволосый, спокойный, наблюдательный, похожий на отца в минуты, когда тот молчал и всё понимал. Рядом с ним шла Оливия — огненная кудряшка, младшая сестра, вся в мать: яркая, громкая, с живыми глазами и вечным ощущением, что сейчас случится что-то интересное, причём не обязательно законное. Эмма, самая тихая из младших, держалась чуть в стороне с книгой под мышкой. В отличие от брата-продюсера, остальные дети Андраде-Андерсон к сцене не рвались: кто-то увлекался журналистикой, кто-то фотографией, кто-то литературой, кто-то ещё искал себя — и в их семье, к счастью, давно никто не требовал, чтобы каждый ребёнок продолжал родительскую легенду. — Вы все идёте в студию? — спросил Августо. — Я — да, — ответила Леа. — Фред будет делать вид, что командует. — Я не делаю вид. Я спасаю твой номер от хаоса. — Мой номер и есть хаос. — Вот именно. Оливия хлопнула в ладоши. — Прекрасно. Я иду смотреть. Если вы подерётесь, сниму видео. — Никаких видео, — одновременно сказали певица и будущий продюсер. — О, значит, шанс драки есть. Нико вздохнул. — У нас через двадцать минут физика. — У тебя через двадцать минут физика, — поправила сестра. — У меня — репетиция. — У тебя тоже физика. — У меня уважительная причина. — Музыка не отменяет гравитацию. Фредерико прищурился. — Смотря какой концерт. … Музыкальное крыло теперь выглядело почти как профессиональная студия. Стеклянные двери, современная аппаратура, панели звукопоглощения, аккуратные ряды кабелей, небольшая сцена для прослушиваний. И всё же в воздухе оставалось что-то от прошлого: запах дерева, пыль от старых усилителей, особая тишина перед первым аккордом. На стене висели фотографии выпускников. Среди них — снимки группы, которая давно выросла из школьной легенды во взрослый, настоящий проект. «Мятежный дух» всё ещё существовал. Уже не как юношеская попытка доказать миру свою правду, а как зрелый коллектив, переживший взросление, семьи, переезды, паузы, возвращения, новые альбомы и большие сцены. Они не выступали каждую неделю, как раньше. У каждого была своя жизнь, дети, дела, обязательства. Но несколько раз в год группа собиралась снова — для концертов, благотворительных вечеров, камерных выступлений и редких туров, билеты на которые всё ещё раскупали быстрее, чем успевали объявить даты. Для учеников Elite Way это было почти мифом: их родители не просто когда-то пели в школе. Они продолжали петь. Продолжали выходить на сцену. Продолжали спорить из-за аранжировок так, будто им снова семнадцать. Леа остановилась перед фотографией, где Мия и Пабло стояли рядом у микрофонов — молодые, сияющие, с тем упрямым огнём в глазах, который дочь знала слишком хорошо. — Ненавижу эту стену, — призналась она. Фредерико замер рядом. — Почему? — Потому что все ждут, что я буду как они. — А ты? — А я не знаю, как быть не как они, если голос мамин, а музыка папина. Нико, стоявший чуть позади, посмотрел на сестру мягче. — У тебя не мамин голос. Она нахмурилась. — Ты же сам говорил… — У тебя похожий тембр. Но манера другая. Ты не повторяешь её. Ты споришь с ней. Фредерико кивнул. — Вот с этим я согласен. У Мии на сцене была корона. У тебя — спички и бензин. — Это должно меня успокоить? — Это должно продать билеты. Девушка рассмеялась, напряжение немного отпустило. — Ты невозможный. — Будущий продюсер. Привыкай. … Они вошли в студию. Мелисса и Валери устроились у стены: одна с альбомом, другая с планшетом для эскизов. Им поручили придумать визуальную концепцию номера — не костюмы полностью, а настроение: цвета, свет, фон, обложку для школьной страницы. Нико остался у двери, потому что собирался сбежать на физику, но, как всегда, задержался. Августо сел у окна, Оливия уже включила камеру, несмотря на запреты, а Эмма открыла блокнот, чтобы записывать всё, что сочтёт важным. — Начинаем, — сказала Леа, вставая к микрофону. — Только без комментариев в первые тридцать секунд. — Тогда можно в тридцать первую? — уточнил Фредерико. — Нельзя. — Жестокий режим. — Творческая дисциплина. Он сел за пульт и поднял руки. — Всё, молчу. — Ты физически не способен. — Я страдаю ради искусства. Первый аккорд она взяла сама — на гитаре. Негромко, почти осторожно. Потом голос поднялся выше. Не копия Мии, не эхо Пабло, хотя в нём действительно слышались оба: от матери — свет и драматизм, от отца — музыкальная точность и способность держать зал, даже если зала пока нет. Песня была о школе, но не в прямом смысле. О том месте, где тебя постоянно сравнивают с чужими легендами, пока ты пытаешься понять, кто ты сам. Фредерико сначала слушал с деловым лицом. Потом медленно убрал планшет. На припеве даже Нико перестал смотреть на часы. Мелисса подняла глаза от наброска, Валери замерла с карандашом в руке. Оливия забыла, что собиралась снимать смешные моменты. Когда последняя нота растворилась, в студии стало тихо. — Ну? — Леа посмотрела на всех сразу. Будущий продюсер откашлялся. — Это сильнее, чем вчера. — Это всё? — Нет. Это можно выводить на фестиваль. Но начало надо оставить почти без света. Только один прожектор. Потом, на припеве, раскрываем задник. Мелисса, Валери, вы можете сделать что-то не слишком сладкое? Без ангельских крыльев, пожалуйста. Мелисса приподняла бровь. — Мы похожи на людей, которые рисуют ангельские крылья? — Нет. Но я перестраховываюсь. Валери показала быстрый набросок: тёмный фон, золотая линия, силуэт микрофона, из которого будто вырастали корни. Фредерико молча посмотрел, потом кивнул. — Вот. Это. Леа подошла ближе. — Правда? — Да. Это не про «дочь известных родителей». Это про то, что твой голос сам пустил корни. Она на секунду растерялась. Потом отвела взгляд. — Иногда ты говоришь почти красиво. — Не привыкай. Это вредно для имиджа. Нико наконец поднял рюкзак. — Теперь я могу идти на физику? Сестра повернулась к нему. — Ты же слышал? — Да. — И? — Тебе надо меньше тянуть вторую строку в припеве. Там дыхания не хватит на живом выступлении. — Нико! — Что? Ты спросила. Фредерико довольно улыбнулся. — Учёный сказал — значит, правда. — Я вас всех ненавижу, — сказала Леа, но уже смеялась. … Родители приехали ближе к полудню. Не все — только те, кому удалось вырваться из взрослой жизни: Мия, Пабло, Марисса и Кристофер. Остальные присоединятся вечером на семейном ужине, но старой компании хватило и этих четверых, чтобы школьный двор на секунду будто вернулся на пятнадцать лет назад. Появление участников «Мятежного духа» всё ещё производило эффект. Ученики оборачивались, кто-то шептался, кто-то пытался сделать вид, что не узнал их, но всё равно доставал телефон. Взрослые давно привыкли к вниманию, хотя относились к нему по-разному. Пабло улыбался вежливо и чуть смущённо, Мия держалась с элегантным спокойствием, Марисса сразу прищуривалась, если кто-то пытался подойти слишком близко, а Кристофер мягко, но уверенно создавал вокруг жены невидимую зону безопасности. — Каждый раз одно и то же, — пробормотала рыжеволосая, проходя по двору. — Смотрят так, будто мы экспонаты. — Технически мы школьная история, — заметил Бустаманте. — Я слишком молода для истории. Мия улыбнулась. — Ты говоришь это с двадцати пяти. — И буду говорить до девяноста. Кристофер наклонился к жене: — В девяносто ты всё ещё будешь угрожать журналистам сумкой. — Если заслужат. — Разумеется. … У входа в музыкальное крыло их встретил сам Эскурра — уже не тот самоуверенный юноша из старых школьных историй, а директор Elite Way: строгий, собранный, с аккуратной сединой у висков и вечной усталостью человека, который каждый день имеет дело с подростками, унаследовавшими характеры своих родителей. Рядом стояла Пилар — элегантная, спокойная, с той самой проницательной улыбкой, от которой ученикам становилось ясно: скрывать что-либо бесполезно. — Только не говорите, что ваши дети снова заняли студию без разрешения, — произнёс директор, едва увидев знакомую компанию. Марисса тут же скрестила руки. — «Снова» звучит так, будто это преступление. — В вашем исполнении когда-то так и было. Пабло усмехнулся: — Эскурра, ты несправедлив. Мы просто творчески использовали пространство. — Вы однажды творчески использовали пожарную сигнализацию. — Это была ошибка оборудования, — невозмутимо сказала Мия. Пилар тихо рассмеялась. — Прошло столько лет, а вы всё ещё спорите как школьники. — Это не спор, — возразила рыжеволосая. — Это защита исторической правды. Директор посмотрел через стеклянную дверь студии, где Леа уже что-то доказывала Фредерико, а Нико с видом обречённого учёного пытался спасти расписание. — Историческая правда в том, что ваши дети идут своими дорогами, но умудряются устраивать здесь маленькие революции. Даже те, кто выбрал науку, рисование и продюсирование. — Значит, школа в надёжных руках, — улыбнулась Мия. Эскурра вздохнул, но в глазах мелькнула тёплая насмешка. — В надёжных — не уверен. В знакомых — точно. Пилар посмотрела на взрослых чуть мягче. — Они хорошие. Шумные, упрямые, иногда невозможные. Но хорошие. И, к счастью, не пытаются стать вашими копиями. Кристофер кивнул. — Это мы как раз стараемся поддерживать. — Поддерживайте сильнее, — сухо сказал директор. — Если Фредерико ещё раз принесёт мне на подпись трёхстраничный план «оптимизации школьного фестиваля», я начну брать с него консультационный сбор. Марисса просияла. — Он принёс тебе план? — С диаграммами. — Мой мальчик. Андерсон закрыл лицо рукой. — Вот теперь всё ясно. … В студии стало тесно от прошлого и будущего. Взрослые остались у стены, дети заняли привычные места. Мелисса и Валери включили визуальный набросок на экране: тёмный фон, золотая линия, силуэт микрофона, корни, уходящие в землю. Фредерико настроил звук, Нико сел у окна, делая вид, что просто ждёт окончания, но на самом деле слушал внимательнее всех. — Когда будешь готова, — сказал будущий продюсер. Леа встала к микрофону. Впервые за весь день уверенность дрогнула. Перед ней были не просто родители. Перед ней были люди, чьи песни знали наизусть, чьи голоса звучали в машинах, домах и на старых записях, под которые она засыпала в детстве. Но рядом были и те, кто знал её настоящую: брат-учёный, который поправлял дыхание; младшие художницы, которые рисовали её страхи лучше, чем она могла объяснить; кузен-продюсер, который спорил до хрипоты, но всегда слышал, где песня действительно живая. Она взяла первый аккорд. Голос поднялся мягко, потом окреп. Песня заполнила комнату не громкостью, а правдой. В ней не было попытки быть новой Мией или женской версией Пабло. Было что-то другое: девочка, выросшая среди музыки, но не желающая быть чьим-то эхом. Девочка, которая любит сцену и боится её. Девочка, которая знает цену фамилии и всё равно хочет иметь собственное имя. Мия не заплакала. Почти. Только сжала пальцы мужа. Пабло смотрел на дочь так, будто видел на сцене не ребёнка, а самостоятельного человека, и это оказалось больнее и прекраснее любого умиления. Марисса слушала с серьёзным лицом, уже не насмешливым. Кристофер заметил, как сын незаметно двигает ползунки на пульте, подстраивая звук не ради контроля, а ради того, чтобы голос зазвучал свободнее. Когда песня закончилась, никто не заговорил сразу. — Ну? — Леа опустила гитару. Пабло сделал шаг вперёд. — Это было твоё. Она нахмурилась. — Это хорошо или плохо? — Это лучше, чем хорошо. Мия подошла ближе, но не обняла сразу — знала, что сейчас дочери важно не превратиться в маленькую девочку на глазах у всех. — Я слышала тебя, а не нас. Значит, ты всё сделала правильно. Леа моргнула быстро-быстро, но удержалась. — Спасибо. Марисса перевела взгляд на Фредерико. — А ты? — Что я? — Ты это собирал? — Частично. — Хорошо собирал. Он попытался скрыть улыбку. — Спасибо. — Только не делай вид, что тебе всё равно. У тебя лицо довольное, как у Кристофера, когда он впервые правильно застегнул детское кресло. — Мама! — Что? Это семейная гордость. Андерсон положил руку сыну на плечо. — Продюсер, значит? Фредерико на секунду стал серьёзнее. — Да. Я хочу этим заниматься. Не петь. Не быть на афишах. Делать так, чтобы хорошие люди звучали лучше и не уничтожали друг друга до премьеры. Марисса медленно улыбнулась. — Очень нужная профессия. Особенно если работать с нашей семьёй. — Вот я и тренируюсь. Пабло посмотрел на Нико. — А ты точно не хочешь к нам? У тебя хороший слух. Юный учёный поправил рюкзак. — У меня сегодня лабораторная. Звёзды не будут ждать, пока я стану рок-звездой. — Звучит достойно. — Я стараюсь. Мия коснулась плеча Мелиссы, потом перевела взгляд на Валери. — А вы? — Мы хотим делать визуальную часть, — сказала Мелисса, показывая планшет с эскизом. — Обложки, сцену, костюмы. Но не выступать. — Сцена не для всех, — мягко ответила мать. — И это нормально. Валери кивнула. — Мне нравится рисовать то, что другие поют. Пабло посмотрел на всю эту маленькую компанию и вдруг тихо рассмеялся. — Значит, у нас певица, учёный, две художницы и продюсер. — И ещё трое, которые пока решают, кем стать, — добавил Кристофер, глядя на Оливию, Августо и Эмму. Оливия вскинула подбородок. — Я не решаю. Я изучаю варианты. — Опасная формулировка, — сказала Марисса. — Вся в тебя, — спокойно заметил её муж. … После репетиции взрослые задержались у старого фонтана. Дети разбежались по занятиям, репетициям, кружкам и своим подростковым тайнам. Во дворе снова стало шумно, но для четверых всё будто замедлилось. Здесь когда-то начинались их собственные истории. Не все были красивыми. Не все хотелось вспоминать. Но каждая привела к тому, что сейчас их дети ходили по этим же дорожкам и несли уже свои мечты. … Эскурра с Пилар прошли мимо, о чём-то переговариваясь. Директор держал в руках папку с документами, его жена — список участников фестиваля. Увидев старую компанию у фонтана, Пилар улыбнулась. — Вы опять стоите здесь с таким видом, будто сейчас начнётся школьный бунт. — В нашем возрасте это уже называется родительское собрание, — ответил Пабло. — Не обманывай себя, Бустаманте, — сухо сказал Эскурра. — Если собрать вас четверых и микрофон, бунт начнётся сам. Марисса довольно улыбнулась. — Приятно, что ты всё ещё веришь в нас. — Я всё ещё боюсь за имущество школы. Пилар взяла мужа под руку. — Пойдём. Пусть ностальгируют. Вреда от этого меньше, чем от их детей в студии. — Пока меньше, — поправил директор и ушёл, покачав головой. Мия проводила их взглядом и тихо рассмеялась. — Никогда бы не подумала, что Эскурра станет директором. — А я никогда бы не подумала, что Пилар будет единственным человеком, который умеет его успокаивать, — заметила Марисса. Кристофер посмотрел на музыкальное крыло. — Хорошо, что дети не копируют нас. Пабло обнял жену за плечи. — Хотя Леа спорит как ты. — И упрямая как ты. — Это клевета. — Это брак, милый. Я знаю правду. Рыжеволосая опёрлась на край фонтана. — Фредерико будет хорошим продюсером. Он уже сегодня посмотрел на меня так, будто хочет поставить в расписание мою эмоциональную нестабильность. Андерсон улыбнулся. — У него это от тебя. — Умение командовать? — Умение видеть, где сейчас всё взорвётся. — А таблицы от тебя. Не отказывайся. — Я и не отказываюсь. Я горжусь. На мгновение между ними повисла тишина. Не пустая — зрелая. Та, в которой люди могут молчать, потому что им уже не нужно доказывать друг другу каждое чувство. — А группа? — спросила Мия, повернувшись к остальным. — Репетиция завтра подтверждена? Пабло кивнул. — В семь. Томас уже написал, что опоздает на десять минут. — Значит, на сорок, — сухо сказала Марисса. — Вико обещала привезти новые бэк-вокальные партии. — А Луна? — Сказала, что если мы опять будем спорить из-за тональности, она уйдёт в сольный проект. Кристофер рассмеялся. — Пятнадцать лет прошло, а вы всё те же. — Неправда, — возразила рыжеволосая. — Теперь у нас болит спина. Мия рассмеялась первой, и остальные подхватили. В этом смехе было много усталости, много памяти и странная лёгкость: они выжили, выросли, стали родителями, но не потеряли музыку. «Мятежный дух» больше не был побегом подростков от правил. Теперь это была часть их общей жизни — взрослая, осознанная, живая. Не единственная, не главная для всех, но всё ещё настоящая. … На другом конце двора Леа что-то горячо доказывала Фредерико. Тот держал планшет и, судя по лицу, уже просчитывал, как превратить её возмущение в рекламный ход. Нико уходил к научному корпусу, но перед поворотом всё же обернулся на сестру. Мелисса и Валери спорили о цветовой гамме афиши. Оливия пыталась втянуть Августо и Эмму в новую авантюру. — Бедная школа, — сказала Марисса. — Бедные учителя, — добавил Кристофер. Пабло посмотрел на жену. — Бедные мы? Мия покачала головой. — Нет. Счастливые мы. И с этим никто не стал спорить.

***

Вечером в доме Колуччи-Бустаманте снова собралась вся большая семья. На кухне пахло пастой, горячим хлебом, лимонным пирогом и чем-то шоколадным, что Соня принесла «просто к чаю», хотя этого хватило бы на половину школьного приёма. Франко сидел во главе стола, наблюдая за внуками с видом человека, который давно сдался хаосу и теперь наслаждается поражением. Мора и Серхио обсуждали с Кристофером будущий концерт группы, а Марисса спорила с Пабло о том, кто из детей унаследовал худшую часть характера родителей. — Леа упрямая в тебя, — заявил Бустаманте. Мия подняла бровь. — Правда? А кто в шестнадцать спорил с директором из-за права спеть запрещённую песню? — Это был принцип. — У Леа тоже принцип. Марисса ткнула вилкой в сторону сына, который сидел рядом с планшетом. — А Фред весь в меня. Умный, красивый, драматичный. Кристофер посмотрел на сына. — Бедный парень. — Я слышу, — отозвался будущий продюсер, не поднимая глаз от расписания. — Вот видишь? Ещё и слух мой, — довольно сказала рыжеволосая. Нико сидел рядом с Серхио и пытался объяснить деду, почему проект по наблюдению за переменными звёздами «не просто школьная работа». Старший Бустаманте слушал серьёзно, задавал вопросы и явно гордился не меньше, чем если бы внук собирался выйти на сцену. Мелисса и Валери разложили на краю стола эскизы афиш. Мора восхищалась линиями, Соня уже предлагала, где лучше подобрать ткань для сценического фона, а Франко только качал головой и говорил, что семья, видимо, окончательно превратилась в маленькую творческо-научную корпорацию. — Не корпорацию, — поправил Фредерико. — Команду. — Продюсер заговорил, — шепнула Марисса мужу. — И мне страшно, как хорошо у него получается. … После ужина дети разошлись кто куда: Леа снова взяла гитару, Нико ушёл на террасу с ноутбуком, младшие художницы устроились на полу с альбомами, Фредерико обсуждал с Оливией идею короткого промо-ролика, Августо помогал Эмме найти книгу, которую кто-то случайно унёс на кухню. Взрослые остались у стола, среди чашек, тарелок и мягкого света. — Они вырастут быстрее, чем мы успеем понять, — сказала Соня. Франко посмотрел в сторону гостиной. — Уже выросли. Мия стояла у окна, наблюдая, как дочь во дворе пробует новый припев. Пабло подошёл сзади и обнял её. — Боишься? — Немного. Сцена многое даёт, но многое забирает. — Она не одна. — Я знаю. Но всё равно. Марисса, стоявшая рядом с Кристофером, тихо сказала: — Мы не сможем прожить за них жизнь. — Зато можем стоять рядом, когда они решат, что всё пропало, — ответил её муж. — Или когда один продюсер доведёт певицу до бешенства за пять минут до концерта, — добавил Пабло. Мия улыбнулась. — Это почти традиция. … На террасе заиграла гитара. Сначала неуверенно, потом громче. К ней присоединился голос Леа — один, без хора, без поддержки, но достаточно сильный, чтобы заполнить вечер. Не песня родителей. Не старая школьная легенда. Её собственное начало. … Взрослые вышли на террасу и остановились в тени, не мешая. Просто слушали. Старые стены Elite Way когда-то стали свидетелями их юности. Теперь история продолжалась иначе: не через повторение, а через выбор. Один ребёнок выбирал музыку, другой — науку, две девочки — рисунок и цвет, один мальчик — продюсирование, остальные ещё искали свои дороги. И это было правильно. Потому что любовь родителей не должна становиться клеткой, даже если эта клетка сделана из аплодисментов. … Песня закончилась внезапно, на высокой ноте. Леа сбилась, рассмеялась, Фредерико из гостиной тут же крикнул, что финал надо переписать, Нико спокойно заметил, что проблема в дыхании, младшие художницы уже спорили, какой свет подойдёт к припеву. Пабло тихо сказал: — Ну что, началось. Мия улыбнулась. — Да. Марисса вздохнула, глядя на детей. — Бедная школа. Кристофер рассмеялся: — Бедные учителя. — Бедный Эскурра, — добавил Бустаманте. Блондинка посмотрела на мужа, потом на двор, где их дети уже снова подбирали аккорды, спорили, смеялись и строили планы так, будто впереди у них целый мир. — Нет, — сказала она мягко. — Счастливые мы. И с этим никто не стал спорить.