Рецидив

Воспоминания смутны. Их запахи выцветают, чтобы, единожды повторившись, схватить нас за горло в самый неподходящий момент. Так Кэтрин раскрывает свою корзинку для пикника, и в нос ударяет запах варёной картошки. Он напоминает Регине неумолимо, что она не на своём месте. Дети бегают по траве за мячом, громко смеясь. Её мальчик с тёмными глазами, которого она не знает. Видимо, он более успешен в завершениях, чем она. А может, у него просто нет никакой судьбы. Может, он и Кэтрин родились, чтобы просто жить, ни на чём не останавливаясь. — Как Робин? — подруга достаёт закрытые тарелками и обмотанные пищевой плёнкой блюда. — Нормально. Регина сидит на покрывале, элегантно согнув колени. Солнце солоноватым светом ложится на смуглую кожу лица. В её корзине сэндвичи с индейкой и картофельный салат. Регина стандартна во всем, чем она не является. Ведь когда подражаешь, берёшь в оборот самые известные черты. Пикники по выходным, платья в клеточку, накрахмаленные воротнички, бесцветный лак. Все это выдавливает из тебя отличия по капле. — Это была твоя знакомая? — спрашивает Кэтрин, открывая одно из блюд. Запах варёной картошки усиливается. — Где? — незаметно морщит нос Регина. — Там, в баре. — Нет, — Регина кажется сегодня даже более отрешенной, чем обычно. — Ты же вроде выпить ей купила. Теперь весь мир не заткнется, пока она не примет это. Будет напоминать и напоминать. Стучать в её дверь, как коллекторы «жирному» должнику. — Тебе показалось, — сдержанно шипит Регина, поправляя юбку. — Зачем ты сварила картошку? Ты ведь раньше так не делала. — А что такого? — недоуменно Кэтрин поднимает брови. — Так многие делают. — Кто многие? — зло огрызается Регина. — Американцы такое не едят. — Ты сегодня сама не своя, — обиженно говорит подруга, убирая блюдо с картошкой ближе к своему краю покрывала. — Ты ведь варила картошку для салата. — Это не то же самое! — раздраженная Регина поднимается с места и, отряхнув платье, уходит. Кэтрин смотрит ей вслед, наблюдая, как она, поравнявшись с собственным сыном и даже не взглянув на него, достаёт из кармана мобильный телефон.

***

Скука и тщеславие — вечные спутники светского общества. Богачи и их великосветские спутницы, заработав на все, остатки своих дней тратят деньги только на две эти неутолимые жажды. Недостаточно устраивать у себя званые ужины каждую неделю. Недостаточно принимать гостей каждые три дня. Недостаточно обвешать стены картинами, а вешалки в гардеробе новыми платьями. Недостаточно выиграть спор. Нужно вволю напиться унижения проигравшего. Мы не хотим быть правыми. Мы хотим, чтобы наш оппонент рыдал от своей неправоты. Мучился. Кусал локти, глядя на наш триумф. Однажды Регина думает, глядя на свою изуродованную гостиную, что неплохо было бы кому-то научить, наконец, этого маргинала рисовать, а не имитировать великое искусство. С этого всё и началось. Она вволю назубоскалилась в кулуарах с подругами и над вкусом мужа, и над самими картинами, и над их нелепым автором. Специально подстраивала моменты, чтобы посадить появлявшегося все реже эмигранта прилюдно в лужу. И каждый раз, как над очередной её шуткой, гостиная содрогалась от смеха. Каждый раз, как этот бездарный художник ёжился от унижения, проглатывая обиду от жены своего благодетеля, Регина ненадолго чувствовала себя отомщенной. Пока однажды чёртов художник не перестает приходить. И скука стала возвращаться. — Он обещал нарисовать мой портрет, — муж закатывает глаза, вздыхая. — Напиши ему, пусть выполняет обещание. — Он не обязан всё бросить и мчаться к тебе по первому требованию. — А ты заставь его! — женщина бьёт кулаком по письменному столу в кабинете, куда не заходила последние несколько лет. — Я так хочу. А он тебе должен. Он бы сгнил под забором вместе со своими картинами, если бы не нашёлся такой дурак, как ты. — Ты самовлюбленная сука, дорогая.

***

— Привет, — слышится в трубке после длинных гудков. — Привет. Регина нервно заправляет волосы за ухо, глядя на траву под ногами. Она дошла до самой парковой ограды, размышляя, как начать этот разговор. — Я тебя не отвлекаю? Я могу позвонить позже. — Нет, не отвлекаешь, — говорит Эмма, делая неловкие паузы. — Ты звонишь, потому что хочешь встретиться? Ведь так? — Да, — поспешно и с облегчением соглашается Регина. — Где тебе удобно? В том баре? — Нет, — Эмма задумчиво замолкает. — Приходи ко мне в студию завтра днём. Нормально? Или ты работаешь днём? — Я не работаю. — Ясно, — Эмма старается быть непринужденной, но даже по телефону слышно, насколько она в недоумении от настойчивости женщины из бара. — Тогда завтра в два. Адрес пришлю смской. Хорошо? — Да, хорошо, — Регина расслабляет ноющие от напряжения плечи. — Ты любишь вареную картошку? — Что? — переспрашивает Эмма, уже не скрывая полного непонимания происходящего. — Вареную картошку, — повторяет Регина. — Я могла бы принести. Мы бы вместе пообедали. — Эм… Ну хорошо. Здорово, наверное, — Эмма усмехается в трубку. — Эй, ты же не хочешь меня убить или вроде того? — Что? С чего бы мне хотеть тебя убить? — Регина начинает нервно ходить на месте кругами. — Откуда такое предположение? — Ну просто… — начинает Эмма, но тут же обрывает себя. — Ладно, забудь. Завтра буду тебя ждать. — Тогда до завтра. — Ага, не скучай. Регина опускает руку с крепко сжатым в кулак телефоном. Нужно возвращаться. Но она стоит будто приклеенная к земле. Стоит, наблюдая, как рушится её жизнь.

***

На чердаке воняет масляными красками и сырой тканью, пущенной на тряпки. Нищие ставят вещи близко друг к другу, даже когда пространства хватает. Тогда они покупают или тащат с улицы ещё вещей и заполняют ими пробелы, чтобы нельзя было ни вытянуть ноги, ни развернуться. Регина спотыкается об свежий холст и тут же со злостью пинает его, расчищая себе путь в узком коридорчике между стеной и ширмой. — Вижу, с натуры вы не пишете, — ядовито хмыкает Регина, проходя вглубь чердака за Алексом. — Хотя, это было очевидно ещё до прихода сюда. Художник обреченно вздыхает. Регина не может сдержать улыбки. — Мой муж сказал вам, что я хочу настоящий портрет маслом? — с прямой спиной Регина встаёт возле стульчика напротив мольберта, критически осматривая сидушку. — Протрите его. Не хочу испоганить платье. — Сказал, — хмуро отвечает Алекс, беря в руки одну из тряпок. — Я понял. Вы любите академизм. — Вы умеете? — Регина нехотя присаживается на стул. — Да, — кивает Алекс, заходя за мольберт. — В полный рост или камерный? — В полный рост, — величаво отдаёт указание Регина, поправляя юбку тёмно-синего платья и чуть вытягивая длинные ноги. — Хорошо. Алекс нагибается за кистями, уложенными на тряпку в ряд на полу. Регина поджимает губы и отворачивается. — Что за запах? — морщит нос женщина, оглядываясь в поиске источника. — Я поставил вариться картошку, — выглядывает из-за мольберта Алекс. — Как раз перед тем, как вы пришли. Вы голодны? — Не настолько, — усмехается Регина наивностью предложения. — Ничего подобного я не ем. — Моя бабушка была крестьянкой, — зачем-то говорит художник. — Меня не интересует ваша биография, — отрезает Регина. — Кем были ваши родители, мадам Моро? — Не ваше дело.

***

Регина моет посуду, думая о чём-то своем, когда Робин незаметно подходит к ней сзади. Оплетает крепкими руками талию и прижимает к себе. — Я соскучился по тебе сегодня. Женщина замирает на мгновение, а после продолжает растирать душистую пену по тарелке. — Я устала, Робин. — Я же не работать тебе предлагаю, — мужчина оставляет влажный поцелуй на шее женщины, которая больше ему не принадлежит. Регине отчего-то становится противно, хотя она давно привыкла к мужу. Как привыкаешь к дороге, по которой ходишь ежедневно. Через пару лет уже не видишь ничего перед собой, а просто идёшь, чтобы дойти. — Я не хочу, — сухо говорит Регина, убирая вымытую тарелку на столешницу. — Почему? — Робин ослабляет хватку. — Должна быть причина? — огрызается Регина, берясь за детскую чашку с остатками молока. Робин отпускает её, делая два шага назад. Игривое настроение в нём сменяется досадой. — Я сделал что-то не так? — Говорю же, дело не в тебе, — Регина нервно трет стенки чашки мыльной губкой. — А в чем? — не отстаёт муж, вызывая новую волну раздражения. — Я просто не в настроении сегодня, — Регина споласкивает чашку, убирая её на столешницу, чтобы позже вытереть полотенцем. — Ты злишься на что-то? Регина резко поворачивается, сверкая глазами. — Ни на что я не злюсь! Просто не хочу. Я что, не имею на это право? — Имеешь, конечно, — испуганный слишком резкой реакцией жены, мягкий Робин капитулирует. Как всегда. — Тогда, будь добр, оставь меня в покое, — женщина разворачивается обратно к раковине и берет в руки следующую тарелку. — Ужин был очень вкусным, — виновато произносит мужчина. На что Регина лишь устало закатывает глаза. — Генри сказал, вы были сегодня в парке. Как дела у Кэтрин? — Нормально.