My little secret that you learned by accident

      Коренастый глубоко вздохнул, растягивая потрескавшиеся губы в широкой лыбе. Острый золотой зуб, находящийся в левой стороне челюсти, ослепляюще блестел. Веки были прикрыты, алая радужка глаза уже давно не искрилась и не горела пламенем. Санс посмотрел на свою ладонь, что недавно была приложена к груди. Тёмно-красная жидкость невыносимо медленно стекала с руки, капая на когда-то желтоватый пол. Человек хищно оскалился, наблюдая, как часовой отхаркивает ту же субстанцию, после чего заливается хриплым смехом, буквально махнув на ребёнка рукой, вразвалочку идёт в противоположную Фриск сторону, покачиваясь то влево, то вправо. « – Папайрус, тебе что-нибудь нужно?» — тихо хрипит комик, рассыпаясь в пыль.

***

      Со сдавленным стоном Санс вздрагивает, отгоняя остатки сна. Тяжело выдыхая, коренастый приподнялся, держась за голову. Тёмные синяки под глазами уже давно стали нормой. Санс потёр переносицу. Главное, чтобы брат не проснулся, остальное неважно. — Ебучий ребёнок, сраный кошмар, — выругался коренастый, размазывая по лбу холодный пот. Он прикрыл глаза, шумно вздыхая. Одеяло валялось на полу, возле матраса. Подушка с простынёй были сырыми от пота. Под ногами, в углу «кровати», небольшим комком спокойно валялась чёрная курточка.       Комик откинул тело назад. Пепельные волосы хаотично расположились на косо лежащей подушке. Санс прикрыл давно усталые глаза, после чего раздался отчаянный стон; дыхание не хотело восстанавливаться, от чего громкие вздохи гуляли по комнате.       Дверь протяжно и противно заскрипела. Часовой распахнул алые глаза, резко вскакивая, от чего в голову ударяли неприятные пульсации. В дверях стоял сонный гвардеец, он томительно обвёл весь беспорядок в комнате взглядом, после перевёл его на тяжело дышащего брата. — Ты, блядь, какого такой громкий? — долговязый не отводил взгляда от старшего, просверливая в нём дыру, кажется, насквозь. — Если ты не умеешь быть тихим, занимайся своими грязными делами в другом месте, — он лениво перевёл злобный и сонный взгляд на будильник, что располагался на старом комоде, один ящик которого по-любому тосковал в какой-либо жопе, к примеру — Свалка Вотерфолла. — И не в пол пятого, придурок. Потом попробуй заснуть на посту, я сделаю всё возможное, чтобы ты не проснулся, — пряди волос стражника касались плеч, такие же пепельные, иногда торча в разные стороны. Непривычно видеть брата без идеально собранного хвостика — он постоянно зализывает волосы так, что ни единый волосок не будет торчать, разве что несколько прядей, которые постоянно лезут в глаза, но Папсу надоело это и он отрезал их, но после понял, что парикмахер из него дерьмовый и эти чёртовы волосы сейчас даже за ухо не уберёшь. Придётся ждать, пока они отрастут.       Санс непонимающе посмотрел на долговязого, после до него дошёл смысл слов брата и на слегка пухлых щеках появился румянец. — Босс? Погодь, что? Ты не так по-… Какого ты не спишь? — Комик нервно замотал головой и уставился на младшего, вопросительно изгибая бровь. Папайрус ударил себя по лбу, задирая голову вверх. — Ты, блять, тупой? Я тебе только что объяснил, что твои ебаные стоны не такие тихие, а стены у нас, если ты забыл, тонкие, — он глубоко вдохнул, пытясь успокоиться, — Теперь я, кажется, знаю, почему ты спишь на работе, — Санс продолжал вопросительно смотреть на брата. — Потому что ты, еблан, всю ночь занимаешься «самоудовлетворением», — после высказанной фразы, часовой сильнее покраснел и отвёл голову в сторону. — Бля-я-я… — тихо выругался коренастый, закрывая покрасневшее от смущения лицо руками, — Ты не так понял. Придурок, — прохрипел старший, последнее слово он сказал особенно тихо. Страж постепенно начал проходить в свалку брата, брезгливо косясь на грязные носки возле угла. — Ага. Может объяснишь? — без всякого энтузиазма произнёс гвардеец, отводя голову вправо. Комик вопросительно покосился на долговязого, слегка прищурившись. — На кой хер тебе это надо? — недовольно пробубнил часовой. В этой фразе Папс уловил нотки обиды. — Да потому, что ты, дебила кусок, потом опять будешь дрыхнуть на посту и жаловаться, что снова не выспался, — долговязый начал повышать голос. Даже в сонном состоянии он способен поорать. — Просто кошмар.. — тихо буркнул Санс, отворачивая голову и отводя взгляд. — Чё? — переспросил Папайрус, просверливая в брате очередную дыру. — Просто Кошмар! — прокричал комик, поворачиваясь спиной к высокому, падая на бок обратно в «кровать» и подгибая ноги к груди, упираясь ими в стену.       Папайрус на секунду замер. Что-то в его сердце треснуло, возможно это от ледяной корочки отломился небольшой кусочек льда. Он помнит, как в детстве, ещё до заявления в Королевскую Стражу, ему привиделся не очень хороший сон. Папи тогда был совсем мелким, по его рассказам, во сне ничего не было, абсолютно, кроме кромешной тьмы и холода. Санс отшутился тем, что малой просто боится темноты. Но Санс не знал, что так и есть. За такие «шутки» маленький тиран пихнул брата в рёбра. После этого коренастый потрепал мелкого по голове, разлохматив тому волосы, лучезарно улыбнувшись. Затем комик стиснул его в крепких объятиях. Так они и проспали до утра. Папайрус понимал, что всю его жизнь Санс был рядом, но помимо всего, этот никчёмный мусор ещё заботился и умудрялся его воспитывать. — Придурок.. — шикнул Папс, скрещивая руки на груди. Он замолк, от лежащего тоже никаких возгласов не доносилось, разве что тяжёлое дыхание. Стражник, недовольно цокнув, уселся на старый матрас. Старший рассматривал трещину в стене, что расползлась чуть ли не на всю длину и уже порядком надоела, не первый и точно не последний раз Санс пялится на эту потрескавшуюся полосу. Стражник ещё некоторое время смотрел на спину брата, что изредка вздрагивала.       Стражник поднял с пола мятое одеяло и накрыл им брата. — Простудишься и будешь кашлять, сучья харя, — высокий схватил пухловатое тело за бока и приподнял, смотря на низкорослого, что покрылся румянцем и отвёл взгляд. — Тебе, как будто, есть до этого дело, — старшего усадили на колени, он рефлекторно попытался отпихнуть брата от себя, тот же скользнул руками под красную растянутую футболку, что впитала пот, и начал водить тонкими бледными пальцами по коже, которую украшали всяческие ссадины и синяки, не забывая оставлять царапины. На такие действия Санс отозвался томным вздохом и старался оттолкнуть брата сильнее, только вот податливое тело слишком ослабло и он сдался, наваливаясь всем весом на стражника. Второй ухмыльнулся, оставляя кровавую отметину на шее, на что получил сдавленный стон. — Босс, хватит, — Санс знал, что может произойти после этого, он недовольно нахмурился и раздражённо замычал. — пожалуйста, — ныл часовой, несильно упираясь руками в грудную клетку стражника, — Не сейчас, — Санс прикрыл глаза, кладя голову на плечо брата, — Прошу, — коренастый кротко поцеловал брата в шею, ловя резкий запах одеколона и чего-то родного, то ли это тёплый запах костей, то ли сгоревших спагетти. — Не дёргайся, идиот, я как лучше пытаюсь, — гвардеец прижал брата к себе, поглаживая по голове и впутывая пальцы в его волосы. Санс приподнял руки, хватаясь ими за широкую спину, ему, кажется, уже было всё равно. Коренастый прижался к брату, не желая отпускать его, и закрыл глаза. — Не надо, — Санс уткнулся носом в чёрную футболку, обнимая долговязого сильнее. Папс повалил комика на матрас, нависая сверху и всматриваясь в усталые ярко-красные глаза, что были сонно прикрыты, — Пап, я спать хочу… — тихо шептал Санс, покрываясь краской и смотря на брата умоляющим взглядом, — …Может, лучше завтра? К тому же, тебе тоже спать надо, — часового обняли, грубо и неумело, но по-своему тепло и нежно. Коренастый улыбнулся. Стражник тоже повалился на «кровать», приобнимая комика, что вот-вот закроет глаза. — И… давно у тебя так? — обычно грубый голос звучал неуверенно и тихо. Санс лишь шире улыбнулся, растягивая многострадальные губы, от чего ранки на них саднили. Низкорослый взглянул на брата, что задумчивым взглядом пялился в потолок, сероватый, с небольшими трещинками на штукатурке. Санс усмехнулся, отвечая на вопрос долговязого. — Сколько я себя помню, — не так подробно, как хотелось бы Папсу, но уже что-то. — А сколько ты себя помнишь? — стражник перевёл взгляд на брата, что искал ответ на только названный вопрос. — Ну-у-у… с момента ухода из лаборатории..? — Санс приподнял бровь. Память у него хорошая, а ещё у него хорошо развито актерское мастерство. Кошмары начали его мучить ещё после того, когда Гастер ввёл в него странное вещество. Были небольшие побочные эффекты, по типу головокружения, бессонницы или паранойи, но всё это временно и осталось позади, только вот кошмары часового мучают до сих пор. На самом же деле, Санс помнит себя очень долго, он даже помнит как гвардеец прижимался к нему всем телом, бубня про то, что всегда будет его защищать и быть рядом. Милое зрелище, не правда ли? Папс этого, конечно же, не помнит, как и все жители Подземелья.       Стражник поморщился. С увольнения из лаборатории прошло много времени. Лет двадцать, может пятнадцать; многое изменилось с тех пор, Папайрус не желает это вспоминать, он мотнул головой, смахивая наваждения. — Это… давно, — подметил стражник. Тихо кивнув, Санс зарылся носом в волосы брата, постепенно восстанавливая дыхание. Глаза по-прежнему были закрыты, но только не у долговязого. Он нежно поглаживал брата по спине, на что тот тихо хихикал, оставляя поцелуй на плече сухими губами, — Спи уже, идиот, — без единой капли раздражения тихо выговорил стражник, хватаясь за потрёпанную временем, с зеленоватым оттенком подушку и притягивает её к себе, кладя ветренную головушку старшего братца на не особо мягкий предмет. А Санс продолжает улыбаться и, чёрт подери, он действительно выглядит счастливым. До одури счастливым, таким, каким его брат ещё не видел. Он невольно улыбнулся часовому, смотря как тот лыбится, походя на последнего придурка… Хотя, он таковым и являлся. Стражник наклонился к лицу брата, на что старый матрас и такого же состояния пружины отозвались протяжным скрипом. Гвардеец нежно поцеловал брата. Непривычно нежно. От такого комик поморщился, зажмуривая глаза чуть сильнее, он протяжно замычал, все же открывая рот и отвечая на поцелуй брата, нежно переплетая языки. Всего несколько секунд и Папайрус отстраняется, смотря как коренастый смущённо отводит взгляд, а после хмыкает, протягивая руки к брату и краснеет от переизбытка нежности. Долговязый в свою очередь повернулся к брату спиной и улёгся на край «кровати». Издав негромкий смешок, часовой уткнулся в плечо брата. — Я сказал — спи, — более раздражённо смолвил Папс, накидывая на брата грязное одеяло, что снова упало на не менее грязный пол. — Но я не смогу спать, пока ты, Босс, знаешь мой маленький секрет, — прохрипел Санс, наматывая на палец прядь светлых волос брата, чувствуя запах дешёвого шампуня, которым пользуется и он сам, правда, не так часто, как Папс. — Ну и заебись. По крайней мере, так ты сможешь не проебать человека, сидя на посту, — недовольно буркнул гвардеец, пихая брата в живот локтем. Тот смог выдохнуть лишь сдавленное: « — блять..», — К тому же, ты ведь знаешь, что я не специально, — младший улыбнулся, поворачиваясь к брату. — Не пизди, а, — тот немного обиженно зыркнул на него, держась рукой за ушибленное место и тихо шипя от боли. Долговязый обвил руки вокруг пухловатой талии коренастого, притягивая ближе к груди. Комик этому не сопротивился. Санс решил ответить на объятия брата, кладя голову тому на плечо. Он нежно водил носом по шее и, оттянув горлышко футболки, продолжал эти же действия на плече. — Ты же понимаешь, что времени уже пиздец как много, — гвардеец не менял положение, было весьма тепло и уютно — именно это обожает Санс. Такие моменты происходят единожды и он готов пожертвовать даже сном для того, что бы понежиться с братом в объятиях. — Пап, — комик лизнул ключицу брата, после чего нежно укусил её, оставляя очередную красную метку, языком переходя на шею, всё так же покусывая бледную кожу брата, — Люблю тебя, — хрипло прошептал низкорослый, утыкаясь в плечо гвардейца. Второй хмыкнул, прекрасно зная про чувства брата. Он положил голову на затылок комика, от которого уже доносился тихий сап.       Времени действительно много, а Папайрусу предстоит подумать, что делать с братом утром, тот ведь не спал практически всю ночь.       Прижимаясь к гвардейцу сильнее, комик что-то бубнил сквозь сон, после чего улыбался. Кажется, этот бубнёж был адресован Папайрусу. — Придурок, — улыбаясь прошептал Папс, нежно целуя того в макушку и вплетая пальцы в волосы брата. Обняв спящего крепче, в комнате стало спокойней.