Плохое воспитание

– У тебя ужасное воспитание, – поставил приговор Франция. Россия удивлённо приподнял брови: – Разве? – Да. Оно кошмарное, – нахмурился Франциск. – Если оно вообще было, в чём я уже начинаю сомневаться. Иван в ответ что-то обиженно промычал, откинувшись на спинку дубового стула. Франциск недовольно проследил за движением взглядом и щегольско оправил кружевные манжеты своих рукавов, ещё раз мысленно окрестив Российскую империю сущей деревенщиной. "Сущая деревенщина" явно нисколько не смущался данного статуса. Судя по истеричным жалобам его правителей, сбрить бороду его не могли заставить и все солдаты разом… точнее просто поймать не могли. И, кажется, старика Петра это сильно разозлило, раз теперь Гилберт, жмурясь от удовольствия и творческого произвола, вот уже несколько десятилетий что-то там увлечённо строчил вечерами по истории государства Российского. А самому России, видимо, вообще было плевать, чем там знать занимается. Ну что за неотёсанная дереве… Мысленный монолог резко оборвался, стоило Ивану встать и принести откуда-то то самое страшное, о чём ходили жутчайшие слухи по всей западной части просвещенной Европы. Это пузатое чудовище, вмещающее в себя само пламя тартара. Самовар. – Чай будешь? – простодушно осведомился Брагинский и, не дождавшись ответа, начал разливать напиток. –…Это надо срочно исправлять. И коль уж мне приказали заняться этим, так и быть, я возьму на себя сложнейшую задачу превратить Вас, мсье Брагински, в нечто достойное европейских балов, – поспешно произнёс Франциск, с ужасом глядя, как из огромного самовара чай льётся в столь же огромную чашку. В таких только людей топить… – Н-да? – скептично хмыкнул Россия, продолжая разливать кипяток по чашкам. – А на кой хрен мне твои гребаные балы сдались? Франция даже опешил от такой наглости и потока ещё невыученных русских слов (что-то подсказывало Бонфуа, что его русский précepteur¹ неспроста умолчал об их смысле). Однако пришел он в себя быстро, вспомнив строгий наказ императора и нежную угрозу быть отстранёнными от двора, если лет через десять это… это… ЭТО не станет походить на человека графских кровей. – Балы – важная часть светской жизни, mon ami, – терпеливо пояснил Франциск, игнорируя каким-то образом оказавшийся в руке пряник. – И ты будешь на них ходить, иначе тебя ждёт fessee², уж я позабочусь. Россия снова что-то промычал, отхлебнув чаю. То ли не понял, что он сказал, то ли вообще не слушал. Да, Франция начинал всё больше понимать, почему в случае провала великого плана "Франциск, мы должны успеть раньше англичан навязать им наш язык и культуру!" его ждало очень суровое наказание… – Светская жизнь… ну на фиг, – тем временем добродушно фыркнул Иван в чашку. – Вот чего вы ко мне пристали? – Doux Jesus³! – страдальчески воскликнул Франциск, чувствуя, что проигрывает непрошибаемой русской логике. – Иван, mon fils⁴, никто к тебе не пристаёт, сиё есть не более чем приказ твоего государя с согласия моего! Но ежели, ma mignonne⁵, ты желаешь моей смерти… – он выдержал в словах эффектную паузу и с самым забитым видом продолжил монолог: –…Ежели, ma mignonne, ты жаждешь моей смерти, то оставим всё, как имеется! Ах, и гнить мне в пыточных камерах влажных подвалов его величества! Уж его превосходительство в гневе страшен…. Плакать мне слепыми глазницами! Писать несчастным сёстрам редкие записки сломанными пальцами!.. Бонфуа пафосно приложил руку ко лбу, правдоподобно копируя стоны несчастных пленников. Уж если и это его не проберёт… с таким тяжёлым случаем деревенщины не справится ничто! Но, кажется, слова произвели должное впечатление или, по крайней мере, нашли отклик в русском сердце. В любом случае, булькать чаем Иван перестал и даже стряхнул с бороды крошки (Франция мысленно облегчённо вздохнул: теперь можно было не силиться скрыть брезгливость, глядя на этого недотёпу). – Что… правда пытать будут? – глухо спросил Россия, вылуплено смотря на француза. Тот с готовностью закивал головой, точно болванчик: – Да-да, mon ami. До полусмерти замучают, потом передышку дадут, подлечат и снова мучить начнут…. В наш жестокий век нигде нет несчастной Франции спасенья! Иван озадаченно притих, недоверчиво покосился на Франциска, а затем, почему-то вопросительно, на свой надкусанный пряник, точно тот мог подтвердить слова гостя. – И… ты даже не пытаешься восстать и надавать всем по щам? – поражённым шепотом изрёк он наконец. Выражение его лица как бы говорило: "вам там в Европе что, совсем мозги отшибло?". Франция мысленно выругался. Эта чёртова непросвещенная дереве… – Mon fils, ты не понимаешь! – истерично воскликнул Франциск и подскочил, в панике пытаясь отыскать то самое, что Иван "не понимает". – У них… у них моя семья! Да! И его высочество прикажет их убить, если ты завтра же не начнёшь исправляться! Он обвиняющее указал на Ивана наманикюренным пальцем, пылающим взглядом глядя России в глаза. Тот смотрел на него сначала немного потерянно и выжидающе серьёзно, но после добродушно улыбнулся, прищурившись. –Что ж ты сразу не сказал мне, Фруша, – нежно обратился он к Франции, поднимаясь из-за стола и подходя к нему. Франциск пропустил мимо ушей раздражающее прозвище и довольно улыбнулся, глубоко вдыхая грудью воздух и в слепой наивности полагая, что эта дубина вняла гласу прогресса и теперь на всё согласится… …но эта неотёсанная, варварская деревенщина всего лишь смяла его в охапку и потащила к выходу из избы, счастливо пробасив: – Бедный ты мой, совсем забыл, как зарвавшихся на место ставить! Пошли! Я научу тебя давать этим императорам таких люлей, что ещё ни один век бояться будут!.. Тут, главное, морду пострашней скорчить, и крови побольше… и практика, помни, Фруша, пра-актика!.. Бонус: – Знаешь, Гилберт, что-то подсказывает мне, что он нам потом очень жестоко отомстит… – тихо произнёс Франциск, с шипением касаясь оцарапанной скулы. Пруссия в ответ вздохнул, потирая ушибленное плечо, и продолжил помогать Франции перевязывать расцарапанную грудь: – Зато нам удалось сбрить его бороду. Но ты прав, у меня тоже стойкое ощущение, что за свои ободранные кудряшки Россия нам ещё припомнит… Гилберт кисло улыбнулся, вспоминая всю ту кровавую бойню, что творилась тут с полчаса назад. Определённо, больше на просьбы русских правителей откликаться не стоило, небезопасно. Российская империя же слёзно скулил где-то в углу, временами касаясь подбородка, и, ужаснувшись, начинал скулить ещё громче и бросать убийственно злые и жалостливые взгляды в сторону европейцев. Первый раз в жизни он чувствовал себя не то, что раздетым – чуть ли не в прямом смысле отымённым чужой культурой… Такое унижение не забывается.