Лореляй была немой

Пустынный пляж казался крохотным, но, надо признать, Кёнсу будто осознавал, что расстояние до населённого пункта увеличилось. Он смотрел на своё место пребывания как на клетку. Но теперь он облокачивался на тонкую спицу палатки, а глаза были обращены только на море. Безграничное, покрытое тонкой плёнкой льда, оно манило, звало к себе лишь потому, что где-то там, в неизвестных ему глубинах, живёт неизвестное никому существо. У него бездонные голубые глаза с поразительной нотой любопытства и странная улыбка с акульими зубами. И даром, что они не напоминают человеческие. Даром, что его тело холоднее, чем морская вода зимой. Кёнсу чувствовал, как под кожей земноводного, бьётся сердце. Пусть это было так странно, ново и необычно, но он готов был поклясться: у этой амфибии больше, чем просто пульс. Он чувствовал тревоги Кёнсу, понимал, что тот говорит, даже не зная языка. Он чувствовал Кёнсу. До никогда не интересовался, как по-настоящему зовут Кая, кто он и откуда появился, ведь тот, казалось бы, не умел даже писать. Но он доверял этой амфибии. Это было так удивительно: брать его за руку и чувствовать холод кожи, немного напоминавшей чешую. Каждый раз, когда существо позволяло парню дотронуться до себя, он проводил длинную линию, описывая нечто, напоминавшее вены с таким трепетом, словно ему позволили прикоснуться к произведению искусства. Кай и был произведением искусства. Таким прекрасным, словно сошёл со страниц книг древнегреческих мифов. Посейдон. Фантазия Кёнсу играла с ним злую шутку, но, всё же, он всё равно он прекрасно понимал: Кай спас ему жизнь. Нет, не только тем, что больше чем две недели назад вырвал его из лап морских пучин, нет, хотя и этим тоже. Важным было совсем, совсем другое. Кай стал тем, к кому Кёнсу хотелось возвращаться. Его нечеловечески удивительное лицо никогда не показывало насмешек, злости или ненависти к До. Возможно, на ней было что-то вроде улыбки, но парень не хотел, чтобы его обманывали собственные глаза и воображение. Ему хотелось верить, что всё это – не обман зрения и амфибия действительно улыбается. По-своему, неожиданно странной, но тёплой, радостной улыбкой. Лишь тогда, когда она впервые озарила лицо Кая, Кёнсу впервые заметил, что его губы очень сильно напоминают человеческие. Он не мог оторвать от них глаз, изучая их необыкновенную структуру. Он будто был настоящим человеком. Только немым, помещённым в шкуру амфибии. Нет, если бы Кёнсу мог обозначить его иначе, он не употреблял бы это слово никогда. Появившийся из морской пучины, он был человечнее всех тех, кого по физическим характеристикам он мог бы назвать человеком. Так хорошо, как с Каем, он не чувствовал себя даже дома. Если бы не Кай, он бы давно погрузился в море и стал бы мёртвой рыбой. Без жабр, без воздуха, без жизни. Тритон часто выплывал под вечер, когда на небе появлялись первые звёзды. Казалось, он ждёт этого времени специально, чтобы показаться До. А что До? К тому моменту он уже час как сидел в своей наскоро сооружённой палатке – той, что чуть ли не заменяла ему комнату в отеле. Там была еда, некое подобие постели, тёплые вещи. Но ему было всё равно – всё это можно было выкинуть за ненадобностью. Когда ему вдруг начинало казаться, что Кай вот-вот придёт, он забывал о еде и о том, что зимой бриз превращается в остервенелый ветер. Он не обращал на это внимания. Кай будто приковал его к себе и никак не хотел отпускать. Он давал До всё: поддержку, внимание, любовь. Хотя в последнее Кёнсу не верил. Он не был романтиком, но, всё же, какая-то часть его приземлённой души рвалась в полёт всякий раз, когда Кай приближался к его жилищу. – «День N», – писал в своём небольшом дневнике Кёнсу. – «Кажется, я больше не чужак. Хотя бы для него». В тот день душа вновь пыталась упорхнуть. Он поднял глаза на казавшегося гигантом Кая. Тот на мгновение зажмурил глаза, что, как правило, означало одно – он рад видеть парня. Так они общались. Не было звуков – лишь слова До; не было чужестранных языков – лишь абсолютное понимание чувств, жестов, тонкого чтения по губам. – Привет, – как только Кай сел рядом, До не сдержался. Как и каждую их встречу, он обнял тритона, ощущая безликую холодную чешую. Но она не казалась ему чем-то ужасным, пугающим. Он просто принимал это как данность, а, пока розовые очки их маленькой реальности, ограничивавшейся палаткой, не трескались стёклами вовнутрь, он всё ещё видел в Кае самого человечного не человека из всех тех, кого ему довелось здесь встретить. – А вот и сегодняшняя газета, – уже не стесняясь ничего, Кёнсу протянул тритону всё ещё пахнувший чернилами кусок бумаги. К сожалению, скряга хозяин отеля покупал только такие, но для До главными были картинки. Эту игру он затеял с тех пор, как Кай впервые увидел газету. Тогда на первой полосе виднелись флаги СССР и сообщения о том, как одни уверенно близятся к победе над другими. В общем, всё было так типично для холодной войны, о которой начали заикаться не так давно. Но на этот раз на первой полосе, помимо прочих неизвестных До букв, было изображение. На нём – кинотеатр, полный зрителей. Казалось, каждый из них был охвачен теми эмоциями, которые транслировали актёры. Фотограф как раз выхватил один из тех кадров, когда мужчина и женщина на экране были слишком близко друг к другу. Настолько, что ни у кого не возникало сомнений: следующий кадр – поцелуй. – Наверное, сегодня не особо удачная газета. Ты ведь не знаешь, что такое «кинематограф», да и картинка особо простора для фантазии не оставляет, – Кёнсу выдохнул и уже хотел-было откинуть газету прочь, но вдруг остановился. Он посмотрел на Кая, чьё плечо было так близко, а пальцы с перепонками сами собой тянулись к бумаге. Он нежно провёл по картинке, своими голубыми глазами всматриваясь в каждый сантиметр напечатанного снимка. Тритон будто пытался что-то осознать, сделать для себя какие-то выводы, понять что-то невероятное, до этого неизвестное и непонятное. Оставив влажную от его прикосновения бумагу, Кая потянулся к Кёнсу. Тот нервно сглотнул. Он привык ощущать прохладу горячего сердца, но совсем не понимал, каково это: повторить то, что на картинке. Каково это? Должно ли быть именно… так? Странное чувство парадокса вдруг проснулось где-то внутри, взрывая неизвестные до этого ощущения. Он ведь знал, что это закономерно для любых отношений. В какой-то момент он сам задумывался об этом, фантазировал. Ведь каждый человек, если любит, делает это. Физическая близость, губы соприкасаются, тёплое дыхание партнёра и его улыбка делают момент романтичным. Так поступают все. Но люди, не амфибии. Но почему это его останавливает? Раньше он никогда не задумывался о таком, раньше ничто его не останавливало. Но почему теперь, когда он тысячи раз называл Кая самым человечным не человеком, последнее стало решающим фактором? Почему это стало играть роль лишь сейчас, когда привычные касания вышли за грани дружбы? Почему о том, что Кай – амфибия он вспомнил даже несмотря на то, что знал о том, что он не просто амфибия. Он знал его повадки, понимал жесты и пытался разобраться во всём. Он хотел быть рядом с Каем. Он хотел того, что Кай так недвусмысленно предложил. – Прости… Впервые я влюбился так странно, – рука Кёнсу сама собой легла на прохладную кожу лица тритона. Он двигался навстречу, всматриваясь в бездонные голубые глаза. Не такие холодные, как зимнее голубое море; не такие бездушные, как голубое зимнее небо; не такие безответные, как голубые морские глубины. До почувствовал, как его губы медленно ложатся на уста Кая. Он касался неуверенно, будто боялся причинить Кёнсу дискомфорт или же просто не знал, что делать дальше. И, всё же, парень чувствовал лёгкий, ощутимый нажим прохладных, почти человеческих губ. Лучше, чем человеческих. Лучше, чем чьих-либо ещё. Это был единственный раз, когда Кёнсу задумался о том, что Кай – амфибия. С тех пор он проклинал себя всякий раз, когда вспоминал об этом. Но больше проклятий от него слышала лишь судьба. Ведь в скором времени он должен был возвращаться…