Брызги 💦

Кидаю последнюю тетрадку в стопку таких же потрепанных тетрадей, сладко потягиваюсь и встаю с поскрипывающего стула. Единственная гарантия, что мои детки не будут использовать чат жопэтэ, чтобы выразить свои мысли, — это заставить их писать ручками в тетради, игнорируя миазмы их неприязни и технический прогресс. На выходе имеем: потоки воды без смысла и содержания (три за старание, мои умнички), парочка украденных мыслей «не помню где» (четыре или пять, так как слушал(а) меня на уроках), строчки из песен (пять за хороший вкус, если из моих любимых песен — пять с плюсом). Красиво и аргументированно послал меня на хуй — пять с сердечком от Даниила Алексеевича за смелость. Как ещё поощрять в ребятках мыслить самостоятельно, когда восемьдесят пять процентов времени мы выполняем директивы сверху и учим двоемыслию? «Пять с сердечком от Даниила Алексеевича» — это наша общая с ребятами шутка, но, когда дело сделано, ощущаю неприятный осадочек сомнения: мой смелый, резкий и дерзкий лапочка-рыжик Тимофей Ларионов внушает мне опасения. Обычно это чудо(вище) сидит за последней партой, скрытый в глубине серого непритязательного балахона, так что хорошо, если видно конопатый нос, и зыкрает на меня из-под клубящейся тьмы капюшона, который я, естессно, на правах классухи не раз пытался с него стянуть. Не знаю, за что он меня невзлюбил. Возможно, чувствует во мне «лицо нетрадиционной ориентации» и записывает, сучонок, каждый мой промах, а палюсь я, конечно, нещадно. Я стараюсь не манерничать и вести себя как труъ-мужык, но натуру не спрячешь: люблю посплетничать с девочками, грешен. На подготовке к «осеннему балу» заебашил «вог» под восторженный визг девочек и гогот парней, и только Ларионов, сука, взирал на меня без тени улыбки. И думай теперь, он донос ночами строчит и каждый мой косяк к «делу» подшивает, или дрочит на мою фотку, кусая подушку. И то, и другое грозит мне проблемами, поэтому я, недобрым словом поминая «закон бумеранга», делаю вид, что ничего не замечаю и надеюсь, что все рассосётся само собой. Поводов для тревоги так много, так что я попросту плыву по течению, отдаваясь жизни, надеясь, что она будет со мной нежна. Я выруливаю со школьной стоянки. В колонках ебашит "секс, панк и разъёб", и я строю страшные рожи себе в зеркало, поглядывая, что нет ли там чего позади. Акк в тиктоке, куда я заливаю неподобающие для нашего общества вещи: липсинги, танцы, #grwm и всякое другое мемное говно — примерно так же опасен для жизни, как и прон. Но жить не давая себе воли ни в чем невыносимо, поэтому я и даю иногда моим личинкам ебанутые темы для сочинений, типа, «накипело? ебашь!» без оценивания орфографии. Меня, конечно, рано или поздно уволят и посадят, но пока могу, пропагандирую нетрадиционные ценности массам. Лёши дома нет, и я чувствую знакомый укол тревоги. Пятница, вечер, друзья-спортсмены зовут прибухнуть, а ты, как лох, в завязке. Я знаю, что он сорвется: где по пиву, там и по мефу, а дальше по накатанной: рехаб, откачка, завязка. Но пока он держится, и это лучше, чем ничего. У других нет и этого. Достаю из морозилки пельмени, чтобы, как заботливая жена, приготовить любимому ужин. Танцую красиво и пою в кухонную лопатку, когда приходит сообщение от Лёши. «Забери меня, зай» «Я в спортцентре» «жду» «Ок» «Чмок-чмок» «выезжаю» — печатаю я. Выключаю воду на плите, кладу пельмешки обратно в морозилку и иду одеваться. Это странно, что он просит его забрать, обычно Лёша добирается сам, но я стараюсь думать только о хорошем, например, что мы зарулим куда-то потусить. Пятница же. Хоп-хоп.. подмахиваю жопой под глитч-витч. I'm hot, hot... Пост-пиздец и апокалипсис стали настолько родными, что я иногда забываю в каком мире живу. Под настроение надеваю самые блядски короткие шорты, что у меня есть. Под них — пидорские труселя с открытой жопой. Смотрится, как по мне, охуенно: резинки торчат из-под джинсы́ и подчеркивают манящее отсутствие обычных трусов. Пилю тикток с секси-аутфитом. Я стараюсь не палить ничего, что может выдать мою настоящую личность, и этот риск одновременно меня и заебал, и возбуждает. Тем не менее, я решаю поехать так встречать Лёшу. Надеваю короткую пухлую куртку и гигантские кроссовки (отечественный аналог Balenciaga, хуле) на натянутые по максиму носки, цепляю украденные у мамы в незапамятные времена очки на пол-лица и шапку петушком. Бросаю придирчивый взгляд в зеркало: ах, Даниил Алексеевич, ну что ты делаешь… Как заправский подпольщик, для личной переписки и тиктоков с впн-ами я использую второй телефон, в надежде, что в случае чего, смогу его скинуть и поделиться с правоохранительными органами исключительно своим святым и девственным ликом, но, видя себя сейчас, понимаю, что нарываюсь, второй телефон меня не спасет, и если меня тормознет дэпээсник, ебать меня будут всей страной. Надеясь, что все это останется частью моей бурной сексуальной фантазии, а воочию увидит меня только Лёша, хватаю ключи и выхожу из дома. Без палева прохожу через промозглый октябрьский двор на парковку. Никого сильно знакомого, к счастью, не встречается, а малознакомые не успевают ничего понять. Большинство, вероятно, принимают меня за девчонку. Одна сердобольная бабулька даже переживает, не застужу ли я себе чего. Яйца и правда поджимаются от холода, но слабоумие и отвага не позволяют мне свернуть с намеченного пути. Надеюсь, что мы с ним всё же зарулим в какой-нибудь клуб, где меня не побьют в первые же полчаса, и я успею пофлексить под стробоскопы и сбросить накопленное за неделю напряжение. Перед спортцентром набираю Лёшу, но он, сука, сбрасывает, и тут же приходит сообщение. «Заходи внутрь» «Я скоро буду» Ну вот чо за хуйня? "Буду" где? Чёрт бы побрал Лёшу и его немногословие. Может, он конечно, вышел жвачку купить, но нафига сбрасывать? Смотрю на свои секси-ножки, на спортцентр, в котором горят окна. На улице темно, но это не значит, что я не отхвачу пиздюлей, если кто-то из припозднившихся спортсменов разглядит во мне меня. «Выходи сам. Я на парковке» — предпринимаю я отчаянную попытку внять здравому смыслу, но Лёша не оставляет мне выбора. «Я не могу. Заходи» Я пялюсь в экран телефона на это его «не могу» и понимаю, что произошел какой-то пиздец. Представляю стеклянные глаза, дерганые движения и это его «да ладно тебе, зай, чо ты» и меня пробивает дрожь. «Ты под мефом?» «Нет» «Честно нет» «Заходи» Ну ок. Я выбираюсь из машины, руки в карманы, топаю к дверям. На углу пасётся какой-то народ, горят кончики сигарет, раздаётся конский гогот. Мне очково. Проклинаю ранние сумерки, пока до меня не доходит, что я в солнцезащитных очках. Защищаться не от чего, так что я убираю их в карман. Становится чуть светлее, но лучше бы было темно. Захожу внутрь и быстро спускаюсь по лестнице вниз. Залы для ММА располагаются в подвале, в коридорах дребезжат лампы накаливания и ни одного окна в бетонных стенах. Вроде ничего необычного, но отчего-то мне не по себе. Заглядываю в раздевалку: боюсь показываться там целиком, так что жопа в шортах торчит в коридоре, соблазняя мимо проходящих, которых, к счастью, немного. Точнее: вообще никого. Что за нахуй? Нервно сглатываю и прислушиваюсь. Мне кажется, что я слышу шум воды, но прежде чем заглянуть в душевую, я пробегаю через раздевалку к другой двери, ведущей в зал для тренировок. Он огромный: высокий потолок, бетонные стены, изрисованные граффити и эмблемами клуба. В центре «октагон»: восьмиугольник ринга, огражденный сеткой, дальше маты для спаррингов, боксерские мешки, с потолка свисают цепи. Видимо, на них что-то цепляют, типа тех же боксерских груш, но сейчас они навевают ассоциации с Hellraiser’ом и цацками Пинхеда: «наслаждение в страдании и боли» и всё такое прочее — не моя тема. Их раскачивание в огромном, полутемном зале, полном орудий пыток и тренажеров для кроссфита, — самое то чтобы наложить кирпичей. Свечу себе экраном в лицо: «Ты где??» Сообщение остается не прочитанным. Блядь. Может, Лёша уже валяется с кишками наружу, а мне писал его убийца? Цепи под потолком внезапно начинают колыхаться и звенеть, во всём зале зажигается свет, раздается какое-то гудение. Может, мне стоило бы обойти зал и проверить его на присутствие еще кого-то, кроме меня, но я, наученный горьким опытом «слэшеров», машинально ретируюсь в чуть более уютную раздевалку и ныкаюсь в узкий проем между металических шкафчиков. «ЛЁОООООШАААА!!!!111» — кричу ему в сообщении и записываю панический кружочек, что вообще-то на меня тут охотится маньяк, пока он где-то прохлаждается с кишками наружу. Снова слышу шум воды и думаю, может, там Лёша — моется после тренировки? Потому и не может мне ответить. Звучит логично, но какого хуя он туда полез после того, как сам меня сюда позвал, скотина? Хотя… может, он хочет помыться со мной вместе? Я ведь сам делился с ним жаркими фантазиями о мужских душевых и кусочке мыла на полу. О том, что со времен Хичкоковского «Психо» душ — излюбленное место нападения всех психопатов, я стараюсь не думать, но искаженное лицо кричащей девушки (А-а-аа!), удары ножом (шмяк, шмяк) и кровь, брызгающая на стены (хлесь, хлесь) — всплывают в памяти сами собой. Я пробираюсь через раздевалку. Стараюсь не дышать, чтобы не выдать себя, а также не умереть от мужских животных ароматов. Игнорирую трусы на лавке и осторожно, одним глазком, заглядываю в душевую. В клубах пара и струях воды я вижу отнюдь не Лёшу. И не хичкоковскую девушку. Я сглатываю слюну и смотрю вторым глазком, потом двумя глазами сразу. Сомнений быть не может: в душе два голых мужика, ни один из них не Лёша, но жопы у обоих очень неплохи. Я бы даже сказал: весьма хороши, а у меня, знаете ли, слабость к спортивным мужским жопкам. Наблюдаю, как пока один спортсмен намыливает череп, другой тщательно трет подмышки и, смешно расставив ноги, проходится губкой в паху между ляжек. Пускаю слюни и пытаюсь разглядеть по ту сторону жоп величину членов, прикидывая примерные пропорции. Блин, начинаю понимать моего маньяка: я бы тоже в них что-нибудь всадил, чтоб жидкости по стенам. Пока я фантазирую, они заканчивают мыться, вырубают воду, и я уже думаю, что мне надо бы бежать, как вдруг один встает на колени и берет в рот член другого. Моя челюсть падает на пол, а шорты становятся малы. Я даже пугаюсь, что у меня что-то с мозгом, раз фантазии перекочевали в реальность, ну, может, я рили ебанулся на почве стресса и вечной паранойи? От внезапно нахлынувшего возбуждения у меня и правда мутится сознание. Переступаю с ноги на ногу, дышу открытым ртом и не могу оторвать взгляда от блядства в душе. В куртке жарко, но тишину нарушают только стоны и чавканье, так что я боюсь вжикнуть молнией и нарушить интимность этого прекрасного момента. Когда я наконец, облизнув губы, тихонько пытаюсь забраться рукой себе в джоки, вдруг чувствую движение позади и, прежде чем успеваю заорать и обернуться, мой рот зажимает чужая пятерня. — Тссс... — шепчет маньяк мне в самое ухо, и по загривку пробегает толпа мурашек. — Пикнешь, голову оторву. Моя бедовая голова прочно зафиксирована в удушающем захвате, в котором я едва могу дышать, цепляясь за сдавивший горло локоть, так что не то чтобы у меня был какой-то выбор. Маньяк стягивает и откидывает мою шапку, расстёгивает куртку, задницей чувствую его стояк. Те двое в душе нас не слышат и продолжают заниматься делом. Чел, которому сосут, поворачивается спиной к стене, одной рукой направляя движение парня снизу, пальцами другой царапая мокрый кафель. По всему видно, как ему хорошо. Он расставляет ноги, и тот, что на коленях, не выпуская хуйца изо рта, выжимает на ладонь невесть откуда взявшийся лубрик. О, сука, так мы минетом не ограничимся. Я сглатываю, так что мой кадык упирается в бицепс придушивающего меня маньяка, его вторая рука расстёгивает на мне шорты, зубы прихватывают ухо. — Вырядился, — шепчет маньяк. — Так и нарываешься, чтобы тебя выебали, сука. Ответить я не могу, я в принципе только и могу, что беспомощно висеть в его захвате, судорожно вдыхать через раз и смотреть, как ебутся спортсмены в душе. Но ради этого мне не жалко и умереть. Разве что было бы неплохо, чтобы он мне сначала отдрочил. Мы оба замираем, глядя, как смазанные пальцы проникают в задний проход, стоящего враскоряку спортсмена. У нас обоих, я уверен, поджимается анус от соматического воспоминания распирания, когда чувствуешь каждую венку на хую партнера внутри себя. Они до этого еще не дошли, но фингеринг уже обещает многое. Пальцы маньяка сжимаются на моем члене, захват ослабевает, так что я чуть не стекаю на пол, но он меня подхватывает. — Даня, бля, ноги не держат? Вместо ответа я таки нахожу точку опоры жопой на его стояке, и закидываю голову назад для поцелуя. Маньяк не заставляет себя ждать: целует меня со всей страстью, не прекращая, мне дрочить, а потом вдруг берет за шиворот и вытряхивает меня из куртки. Не до конца, а так что в рукавах остались руки, перекручивает сзади ткань, и я снова оказываюсь обездвижен. Если вам на секунду показалось, что это Лёша, а не маньяк, спешу уверить, что Лёша и есть маньяк, иначе нахрена ему все эти приёмчики? Рука, еще секунду назад делавшая мне приятно, стягивает с меня сзади шорты до колен, и я попросту валюсь на пол душевой, мордой вниз и голым задом вверх. Лёша успевает меня удержать за спелёнутые курткой руки, так что я умудряюсь не расквасить нос, зато впечатываюсь щекой в холодный кафель. Слаженность наших акробатических номеров потрясает не только меня. Когда я поднимаю взгляд на наших ебущихся приятелей, вижу обращенные в мою сторону чуть прихуевшие лица обоих. — Привет, пацаны, — говорю я, лёжа мордой в кафель. — Вы тут мыло не роняли? Я заполз поискать. — Решаю я добить их любимым баяном. — Даня, это Ярик и его парень. — Саня, — протягивает один из "спортсменов" руку Лёше. — Лёха, — тот меняет руку на моей куртке и трясёт протянутую ладонь. Я запоздало понимаю, что Саня не похож на борца ММА, просто его поджарая жопа ввела меня в заблуждение. А Ярик — тот, что отсасывал ему на коленях — действительно спортсмен и друг Лёши. У него руки не то чтобы сильно заняты: вытащить пальцы из жопы своего парня и встать на ноги он успел, пока я падал, — но всё же не в той кондиции, чтобы их так уж хотелось пожимать. А мне так и просто нечем. — Приятно познакомиться, — вношу свою лепту в и без того неловкую ситуацию. Могу поспорить, что мой любимый в силу своего врожденного косноязычия, не объяснил им детали своего охуенного плана, и для них это всё является таким же сюром и экспромтом, как и для меня. По крайней мере объяснить иначе все эти реверансы с рукопожатиями, пока я тут лежу с голой задницей, я не могу. — Ну что, может, потрахаемся, раз познакомились? Надеюсь, мы больше никого не ждем? Первым из транса выходит Ярик, кидает вопросительный взгляд на Лёшу, ответа которого я не вижу, но чувствую и знаю, что он мог бы ответить, потом на меня. Присаживается на корточки и треплет меня по волосам. — Озорной у тебя мальчик, — говорит он как будто Лёше, но на самом деле всем нам, определяя мою роль в будущем трахе. Учитывая моё положение, я совсем не возражаю. — И красивый, — на этот раз Ярик обращается к своему партнеру, спрашивая разрешение теперь и у него. Им бы мирные переговоры вести с таким чутьем, ну. Давно бы мир во всем мире заключили. Не знаю, к чему они там приходят путем переглядываний, но чувствую, что Лёша меня отпустил. Меня освобождают от пут так внезапно, что требуется некоторое время, чтобы понять, что я больше не беспомощный куль с говном, а человек со свободой действий и выбора. Первым делом стягиваю с колен передавившие мне все вены шорты, и чувствую такую охрененную лёгкость, что, кажется, сейчас воспарю. Пока я растираю мышцы и сладко потягиваюсь, вспоминая каково это снова владеть собственным телом, Саня опускается на корты рядом со мной, поворачивает к себе мое лицо и целует в губы. Потом то же повторяет Ярик с другой стороны. Пока меня целуют и нежно поглаживают с двух сторон, я поднимаю глаза и впервые за весь вечер смотрю на Лёшу, который стоит, прислонившись к косяку, и наблюдает за нами. Мне нравится его взгляд: жуткий, мрачный, как будто я трахаюсь тут не с его подачи, а потому что... даже не знаю... может, потому что я люблю секс, а он любит меня? Любит смотреть, как меня трахают, чувствуя себя одновременно и жертвой измены, и тем, кто контролирует моё удовольствие от начала и до конца? Мы перебираемся в зал на раздолбанный диван. Я зажат посередке между Саней и Яриком, которые целуют меня по очереди и друг друга, лапая так, будто соревнуются между собой. Лёша пододвигает себе стул, садится напротив и открывает бутылку воды. Мне не по себе от его взгляда, от его кажущейся безучастности. Огромный зал, ринг, маты, боксерские груши, эхо наших шепотков и жутковатость чересчур открытого пространства. Снова возвращается ощущение уязвимости и паранойя. Ярик отворачивает мое лицо от Лёши, толкает мою голову к своему паху, в мои губы упирается член, и я на автомате открываю рот, чтобы принять его в себя. Чьи-то руки заставляют меня упереться коленом в диван, широко расставив ноги, открываясь для проникновения, и внезапно мне перестает всё это нравиться. Мне требуется несколько долгих секунд, чтобы это понять, а также то, что я не хочу этого делать. Я выпускаю член Ярика изо рта, встаю с продавленного дивана и иду к Лёше. Сажусь к нему на колени, обвивая руками и ногами, падаю лбом на плечо. — Я не могу. Не хочу. Поехали домой? Лёша обнимает меня в ответ, и я чувствую, как в моей груди бьется его сердце. Знаю, что он слегка прихуел от такого поворота. Но не то чтобы я это планировал. Он молчит пару секунд, гладит меня по спине и говорит: — Поехали. Мне неловко уходить вот так, но я знаю, что Ярик с Саней справятся и без нас. Я даже додумываю облегчение во взгляде последнего. Мы забираем мои вещи из раздевалки, Лёша молча вручает мне свои треники, которые я также молча надеваю, и мы выходим на улицу. Мои руки дрожат, когда я пытаюсь прикурить сигарету. Лёша забирает у меня зажигалку и сигарету и прикуривает сразу две: себе и мне. — Слушай, я не знаю, что на меня нашло... — я криво улыбаюсь и отвожу взгляд. — Соррян, что я как птица обломинго... Лёша усмехается и качает головой. — Я долбоёб, — говорит он. — Думал, что... ладно забей, поехали домой. Он обнимает меня и увлекает к машине. Долго целуемся в темноте, забыв про зажатые в пальцах сигареты, пока меня наконец не отпускает. Ещё с минуту я просто обнимаю его, слушая наше общее сердцебиение. Охвативший меня страх тает в близости наших тел. — Надо было предупредить ребят по поводу маньяка, — озвучиваю я свою мысль и затягиваюсь от почти что истлевшей сигареты. Нахуя закурил? Бросили ведь почти. Лёша тоже затягивается в последний раз и тушит свою о бордюр. — Хотя, возможно, он охотился только на меня. — Ты о чем сейчас? — Да так, хуйня в голову лезет. Сначала было страшно понарошку, а потом стало всерьёз. Хуй знает почему... — я чешу мизинцем бровь. — Можем повторить, если хочешь. Но лучше дома. Напрягают меня все эти маты, тросы и культ гипернасилия. Лёша искоса смотрит на меня, словно пытаясь понять степень моей адекватности. — Можем и не повторять, — наконец рожает он. — Я думал, ты этого хочешь. — Я тоже думал, но нет — показалось. Единственный маньяк, которому я могу позволить себя разделать, это ты. Лёша улыбается и тянет меня к себе. — Ну может, ещё Игорь… — бормочу я в его объятиях, — и сам мог бы отделать кого-нибудь… — Бля, Даня, заткнись. Не порти момент. Когда мы наконец добираемся до дома, то решаем закончить начатое. Раздеваемся уже у порога, целуясь, падаем на кровать. Вместо диких безбашенных ролёвок выходит нежный супружеский секс. Мой бугай-маньячила зацеловывает меня с головы до ног, как самый ласковый в мире котик, и я охреневаю от того, насколько меня выносит от этого психологически. Казалось бы, чего такого? Минет, римминг, миссионерская поза — скукота и никого таким не удивишь, но меня переполняют чувства, и это не обычная похоть, помноженная на страх и мою врожденную ебанцу, а реально любовь. Мы можем выдумать и попытаться воплотить любую дичь, но говорить о любви мы стесняемся, можем только показать, да и то не всегда, а только в такие вот моменты. Лёша — устроив для меня цирк с конями, а я — от этого цирка отказавшись и выбрав его. Когда он в меня входит, по моему телу пробегает волна. Мои бёдра лежат на его коленях, он замирает, я вижу его лицо и чувствую его в себе. Нахожу и сжимаю его руку, и мы вместе, не сговариваясь, начинаем двигаться: я, прогибаясь в спине и стремясь ощутить его в себе целиком, он, приподнимая бёдра и в меня толкаясь снизу. Моя кожа лоснится от пота. Лёша проводит рукой по моему вздрагивающему от мерных и сильных толчков животу, сжимает пальцы на члене, я выгибаюсь, ему на встречу.