Помада

Наташа Романофф — идеальное сочетание дисциплины и утонченности. Так считают абсолютно все, даже те, кто только раз видели её в коридоре, не говоря уже о Ванде, что с самого первого дня с восхищением смотрела на грациозные движение Романофф. На то, как та с легкостью делает жете; на её гибкое тело, когда они разминаются; на её серьезное лицо во время речи преподавателя. Ванда и сама забыла в какой момент начала подобно маньяку наблюдать за этой девушкой. Может быть после того, как та помогла ей подняться с пола, на котором Максимофф оказалась из-за неудачного прыжка. А может быть тогда, когда они вместе попали в одну группу. Но скорее всего это произошло в тот момент, когда Наташа вошла в студию («это и есть та новенькая?») и улыбнулась ей, а в ответ Максимофф смогла лишь завороженно смотреть в зеленые глаза русской, до тех пор пока та не отвернулась. Наташа Романофф — черный лебедь, что зачаровывает вас с первого взгляда, даже без улыбки, что и так довольно редкостная на её лице. Её осанка, бледная кожа, огненно-рыжие волосы (к которым Ванда так хочет прикоснуться, хотя бы раз в жизни) — вся она будто бы создана по подобью божьему, хоть Максимофф и не хочет этого признавать. Хоть Максимофф и не верит, ведь уверенна в том, что Наташа — это воплощение идеальности, а не бога, что никогда не мог или не хотел слышать Ванду, как бы она не молилась, как бы она не кричала. И если в детстве она всегда прогуливала, сбегала с воскресных служб, то в тот момент она готова была молиться любому богу, и все из-за одной фразы, что будто бы невзначай вырвалось изо рта всегда собранной Наташи «у меня все под контролем» Романофф: — Поцелуй меня! — говорит Наташа крепко сжимая холодными пальцами плечо Ванды, что с удивлением смотрит на девушку напротив, которая впервые за полгода заговорила с ней (не «привет», не «я Наташа, а ты?», а именно «поцелуй меня»). — Что? — дрожащим голосом переспрашивает Ванда, краем уха улавливая слова преподавательницы «через пару минут на сцену!», но и они мигом затухают под шум мыслей, что в последнюю минуту пребывают в полном хаосе, как и сама Максимофф. — Мне нужна помада, Ванда! — выпаливает в спешке Романофф, на что Ванда лишь устремляет взгляд на пухлые побледневшие от холода (удивительно, что ещё никто не начал жаловаться на счет температуры в комнате) губы Наташи. Ванда медленно кивает, после чего закрывает глаза и осторожно касается губами губ Романофф, чувствуя, как ещё недавние мысли, что шумели так, будто бы хотели разорвать ей голову полностью затихли, сменившись всепоглощающей тишиной. У Наташи холодные, но до безобразия мягкие губы, что, в общем-то не мешают ей целовать Максимофф с некой грубостью, которая уже через пару секунд сменяются той самой нежностью, о которой так долго подозревала Ванда (и которую так долго скрывала Наташа). — Романофф, Максимофф! Быстро на сцену! — звучит грозный голос женщины, где-то далеко, но достаточно громкий, чтобы Ванда смогла его расслышать и сотни раз проклясть, ведь именно из-за него Наташа отстраняется, при этом осторожно прикладывая пальцы к губам. — Спасибо, — наклоняя голову говорит русская и устремляя взгляд на дверь продолжает-, пошли, а то все это будет зря. Может быть, Наташа Романофф не такая уж и дисциплинированная пай-девочка?