Свободное падение

Когда он был маленький, то часто ходил гулять в парк. Люди всегда обсуждали его, перешептываясь, — он казался здесь таким неуместным в своей смешной серой униформе, с чисто вымытыми волосами и бледным лицом. Он выглядел чудаковато среди румяных, нарядных, словно бабочки, детей с безмятежно растрёпанными волосами. Маленький мальчик наблюдал за ними со стороны, в своей обычной манере, и, казалось, не зная или не заботясь о том, что они про него думают. Сначала они дразнили его, но он просто не обращал внимания на их насмешки. А после того, как он покидал парк, с его обидчиками в течение нескольких часов всегда происходили странные вещи. В конце концов, другие дети начали избегать его. Они давали ему идти туда, куда он хотел, но обычно он ходил только к качелям. Было в нём что-то пугающее, из-за чего дети оставляли одни качели специально для него — вторые слева, напротив горки. Любой маленький ребёнок, качающийся на этих качелях, немедленно спрыгивал, увидев его мрачное лицо, и съёживался от тихого «спасибо». Он и сам не понимал, почему ему так нравились качели. Отталкиваясь от земли тонкими ножками, он мог качаться на них часами, словно вся его жизнь зависела от этого. Иногда он откидывался назад и глядел прямо в бесконечное небо, чувствуя, как внутри поднимается дикая волна адреналина, охватывая его целиком и затрудняя дыхание. Ещё, бывало, раскачиваясь, он закрывал глаза, представляя, — надеясь, — что под ним нет земли. Он всё время бросал себе вызов, взмывая в воздух в гнетущей тишине, с неудержимым желанием взлетать выше и выше. Иногда высота пугала его. И хотя страх мучил его, он всё равно наслаждался им. Каждая капля страха со сверлящим голодом разъедала что-то в его душе, сжимала его горло своими ледяными пальцами, пытаясь заставить его закричать. Бесконечное небо над головой грозилось поглотить его, а почти позабытая земля незаметно препятствовала свершению подобного злодеяния. Но часть сознания мальчика неудержимо желала, чтобы это произошло. С этими качелями он связывал свои надежды заставить себя преодолеть страх, — он хотел научиться не бояться земли и неба, когда более насущные проблемы будут давить на него. Всю его жизнь страхи словно были его четырьмя стенами. Ему казалось, что они могут захватить власть над ним. И он собирался подчинить их себе. Однако мальчик был не в состоянии побороть свои самые большие страхи. Голод. Побои. Злость. Боль. Сама жизнь. Он отчаянно стремился избавиться от них. Но чтобы добиться этого, ему нужно было пересилить свой самый главный страх. Смерть. Он сидел на качелях и размышлял о смерти. Его маленькие белые ручонки сжимались в кулачки. Это действительно было решение абсолютно всего. Если б он только мог преодолеть свой страх, исчезли бы все несчастья его жизни. Иногда он оставался в парке до самых сумерек, раскачиваясь всё выше и выше. Пытаясь заставить себя разжать руки и прыгнуть. Просто соскользнуть: порыв ветра в лицо, мгновения боли, и всё исчезнет навсегда, как дурной сон. Приют, другие дети, его собственные глупые мысли — всё раствориться без следа. Если бы только он мог разжать руки. Со своего раскачивающегося насеста маленький мальчик наблюдал за пролетающим мимо миром, — дети смеялись и кричали, играли со своими родителями и друг с другом. Он знал, что должен испытывать нечто, похожее на зависть, однако, всё что он мог ощущать, было слабое, отдалённое любопытство. Какая же лёгкая у них жизнь! Какое им дело до его смерти? Какое кому дело? Но не слишком ли рано умирать в шесть лет? Он продолжал представлять себе, как падает на траву и всё заканчивается на этом. Это так легко, и вряд ли кто заметит. Ведь он — никому не ненужный сирота, — самое меньшее, что могло интересовать смотрителей приюта. В самом деле, ради чего ему жить? Но почему же он никак не может решиться разжать руки? Наверное, потому, что он бывал по-настоящему счастлив, только когда летал. Он представлял, что взмывает над облаками, в манящее небо, подхваченный ветром. Он ощущал свободу, свободу от всех жизненных тревог. О, если б он только мог спрыгнуть с этих качелей и не упасть, а полететь. Его охватывало безумное чувство свободы, когда он находился там, не думая ни о чём, кроме простой красоты СМЕРТИ. Жизнь всегда таит в себе определённую долю иронии. Он так не спрыгнул с тех качелей — не только страх сковывал его, не давая сделать это, но и инстинкт самосохранения тянул его назад. Однако в свои шесть лет он уже находился в свободном падении, несмотря на то, что крепко держался обеими руками за цепи.