runnin'

      Джексон делает глоток и дорогой виски проваливается в желудок, обжигая пищевод, обволакивая его и оседая на стенках. Китаец даже не морщится — слишком привык к дорогому алкоголю с высоким градусом.       Стеклянный стакан с глухим грохотом опускается на барную стойку, а брюнет просит повторить. Бармен не мешкает и тут же подливает насыщенного янтарного цвета напиток постоянному клиенту его бара. Джексон крутит этот стакан пальцами, не отрывая от гладкой поверхности дубовой стойки и смотрит, как алкоголь растекается по прозрачным стенкам хрупкого стекла. Взгляд у брюнета отрешённый, холодный и задумчивый: он погружен в свои мысли, в которых прочно обосновался один лишь человек, из-за которого у Джексона отказывает потребность в еде, сне и лишь жгучее желание алкоголя верный его спутник. Ван думает о том, что неплохо было бы закинуться наркотиками, чтобы голова отключилась полностью, давая возможность наконец-таки расслабиться. Но потом китаец грустно усмехается, заливает в себя новую порцию излюбленного алкоголя и думает о том, что БэмБэм хуже любого наркотика.       Джексон наслышан о многих историях излечения от наркотической зависимости, знает некоторых излечившихся лично. Он им завидует — они смогли избавиться от своей зависимости и начать снова жить полноценной жизнью, а Джексон — нет. У Вана нужда в своём наркотике настолько острая, что ломка хуже, чем у наркомана в самом начале пути к освобождению. Люди могут отказаться от героина, Джексон от БэмБэма — нет.       И всё было бы донельзя легко, просто и счастливо, если бы таец с копной ярко-красных волос не боялся своих собственных чувств. Если бы он не боялся чувствовать. Конпимук любит свободу, любит не принадлежать кому-либо, любит быть независимым ни от чего и ни от кого. Он слишком дорожит тем, что может быть там, где он хочет, заниматься тем, чем он хочет, спать с теми, с кем он хочет. Он никогда не думает о чувствах других, его не заботит то, что он может причинить боль. Он просто живёт ради того, чтобы жить, живёт, выжимая из жизни максимум. Он привык так жить, не ограничивая себя ни в чём.       Джексон для БэмБэма — табу. Таец знает, что если он однажды сделает выбор в пользу Вана, то ему придётся проститься со своим образом жизни. Проститься с алкоголем, вечеринками, случайным сексом и небольшой, но такой желанной дозой опиума. Выбрать Джексона однажды — означает лишение свободы. Поэтому БэмБэм продолжает бежать, бежать от чувств, желаний, от Джексона. Останавливается лишь на мгновение, смотрит в обречённые глаза китайца, слышит хруст надламывающегося сердца внутри груди, но переступает через чувства к Вану и вновь продолжает свой бег.       Джексон так сильно заебался от того, что с ним вытворяет этот парень с ярко-алой макушкой, который младше самого Джексона на добрых три года. Пусть и младше, но жизнь вкусил сполна, и теперь он не в силах остановиться.       Всё было бы куда легче, если бы таец никогда не останавливался, а лишь бежал, бежал с такой скоростью, что Ван бы не смог догнать. Но он останавливается. Останавливается, чтобы набрать дрожащими пальцами выученный телефонный номер человека, плотно засевшем в том углу сердца БэмБэма, к которому, казалось бы, он никого и никогда не подпустил бы. Он бы и не подпускал, если бы у Джексона не было таких сильных рук, желанных губ и глаз, в которых нежность и злость, вожделение и отчаяние смешиваются в коктейль, причиняющий тайцу боль и вселяющий ему уверенность в том, что ему Джексон необходим больше, чем алкоголь, случайный секс и доза опиума.       — Джексон, — звучит тихо и хрипловато в телефонной трубке, которую Ван сжимает так сильно, что костяшки начинают белеть.       — Да? — парень пытается быть холоден и неприступен, потому что хочет защититься.       — Приезжай, пожалуйста, — всё так же просит голос тайца на том конце провода, и Джексону приходится прижать трубку к уху плотнее, потому что он всё ещё в баре и здесь слишком шумно, а голос Конпимука слишком тих. — В наше место.       Обычно, под «нашим местом» подразумевается парк, где был первый поцелуй или беседка у озера, в которой самые трепетные разговоры и сокровенные тайны. Но у них всё необычно и не так, как у всех обычных людей. Обычные люди, если любят друг друга взаимно и крепко — находятся вместе, пока тошнить друг от друга не начнёт. Они же любят друг друга до дрожи и желания умереть, потому что рядом быть не могут. Их место, это не парк и не беседка у озера, а номер в мотеле, куда Джексона приглашает Бэм всякий раз, когда решает остановиться и передохнуть.       Ван кидает бармену смятые купюры, говорит, что сдачи не надо и выходит из бара. Садится в свою машину и открывает окно до отказа, закуривая последнюю в пачке сигарету. Он трогается с места и набирает скорость настолько сильную, что его непременно бы оштрафовали, если бы полиции было дело до того, кто в четвёртом часу утра решит превысить скорость. Джексона нельзя назвать пьяным — два бокала виски не способны даже подарить лёгкое головокружение такому заядлому любителю выпить, как Ван.       Он оказывается у мотеля за считанные минуты, не успев даже докурить сигарету, которую приходится выбросить недокуренной. Он не хочет больше ждать, он хочет его.       На ресепшене его узнают и даже не пристают с лишними расспросами и дежурными фразами: на лице Джексона ярко-алым светится «отъебись, если жизнь дорога». Таким же ярким, как и волосы того, к кому сейчас Ван поднимается на пятый этаж, в пятьсот пятый номер.       Дверь как всегда открыта, и китаец беспрепятственно оказывается внутри номера. Общий свет выключен, а единственным источником света в помещении является настольная лампа, излучая тепло-жёлтый цвет, рассеивающийся в темноте ночи, не достигающий самых дальних углов номера. Джексон медленно выходит из темноты и смотрит перед собой: на широкую кровать, шелковое чёрное постельное бельё. Взглядом скользит по скомканному объёмному одеялу у края кровати, поднимаясь выше. Карие, практически чёрные глаза касаются взглядом тонкой щиколотки, обтянутой бледной, словно мрамор, кожей, которая отлично контрастировала с немного блестящей чёрной материей. Взгляд китайца поднимается всё выше: по ногам вверх, к тонкой талии, скрытой под красным, в цвет волос, легким халатом, который, скорее всего, был женским. От тонкого пояска по неприкрытой халатом кожи груди, поднимается к тонкой шее, которой явно не достают яркие отметины и, наконец, доходит до выразительных больших глаз, ярко подведённых чёрным карандашом.       Джексон про себя отмечает, что БэмБэм постарался на славу и думает о том, что это прощание. Эта мысль больно пронзает сердце, заставляя челюсти сжаться, а костяшки на кулаках вновь побелеть от сильного сжатия. Вану приходится закрыть глаза, выдохнуть шумно сквозь стиснутые зубы и ухмыльнуться, пугающе отчаянно. Если это и прощание, то брюнет собирается взять от этой ночи ровно столько же, сколько Конпимук берёт от жизни, постоянно променивая их общие чувства на многообразие своих развлечений.       Ван смотрит жадно на тело перед собой и снимает с широких плеч кожаную косуху, которая с глухим грохотом оседает на полу перед кроватью. В тёмно-янтарных глазах плещется гремучая смесь из похоти, вожделения и желания, но то, что игривой искоркой мелькало в них, было вовсе не чувство животной страсти, а нечто более возвышенное — любовь, которую скрыть не удавалось даже жирной линией от карандаша для глаз.       Он опускается коленями на кровать, прямо у стройных ног своего наркотика. Наклоняется низко и проводит широкой ладонью по голени, губами касаясь выпирающей косточки на щиколотке. Китаец шумно втягивает в себя воздух через нос и ведёт его кончиком вверх по голени, медленно добираясь до бедра, поднимая подол красного шелкового халата, который из-за собственной гладкости соскальзывает с округлых бёдер. Джексон не торопится полностью обнажать парня, поэтому решает на некоторое время оставить лёгкую материю в покое, поднимаясь выше и переключаясь уже на тонкую шею, которую в своих мечтах уже не раз сжимал так сильно, что заставлял позвонки хрустеть, а её обладателя извергать из себя глухие предсмертные хрипы. О, как же сильно Джексон мечтал убить Конпимука. Сильнее он желал лишь того, чтобы таец на всю жизнь остался рядом.       Если это прощание, то Джексон постарается сделать всё возможное, чтобы Бэм не забывал о нём как можно дольше или, хотя бы, не забывал об этой ночи. Чтобы на вопрос о самом лучшем сексе, он улыбался одним уголком губ и называл лишь номер комнаты в Сеульском мотеле, в голове прокручивая воспоминания о сильных руках, сухих губах и глазах, коктейль которых забыть стало невозможно.       Сухие губы касаются основания шеи, цепочкой из поцелуев поднимаясь выше, к острой линии челюсти. Ван легко цепляет тонкую кожу под подбородком зубами и вновь спускается поцелуями ниже, останавливаясь на уровне кадыка. Обводит его языком и чувствует, как тот дёргается как-то немного нервно, а из губ выше вырывается тихий вздох. Джексон от этого улыбается немного хищно и больно впивается зубами в плоть, отступая от кадыка левее. Он закрывает глаза и кусает, пока не чувствует на кончике языка солоновато-металлический привкус крови своего возлюбленного. Из уст, перепачканных чужой кровью вылетает удовлетворённый вздох и он отстраняется, чтобы заглянуть в намокшие от слёз глаза Конпимука. Смотрит и улыбается. Целует мягкие, податливые губы, размазывая по ним алую жидкость, а после отстраняется. Теперь губы, шея, халат и волосы — всё это было одного цвета — ярко-красного. Цвет, который у Джексона ассоциируется с тем, кто сейчас лежит под ним, одновременно являясь и самым страшным проклятием китайца, и лучшей наградой для него.       Джексон ничего не говорит и вновь накрывает губы Конпимука своими, целуя отчаянно, жадно. Сжимает в сильных ладонях хрупкую талию, а сам зубами хватается за нижнюю губу тайца, заставляя того вздрогнуть и жалобно простонать. Джексону сносит крышу и срывает все ограничители, потому что он по-прежнему уверен в том, что эта ночь — прощальная. Мысль об этом снова распространяется острой болью по всему телу, и он с остервенением вжимает хрупкое тело в матрац и языком врывается в желанный рот. Скользит по ряду идеально ровных зубов, проскальзывает дальше, поглаживая внутренние стороны щёк, нёбо и, наконец, толкается навстречу языку своей головной боли, сплетая их в страстном танце взаимного желания.       Широкие ладони всё же проскальзывают под тонкую материю халата, которая присутствовала на теле младшего больше номинально, чем с реальной целью что-то утаить от Вана. Брюнет отстраняется от губ и заглядывает в глаза. Не видит в них ни насмешки, ни презрения. Лишь то, что, скорее всего, сейчас видно и в его собственных глазах.       Тонкий поясок с глухим треском рвётся под натиском сильных рук старшего, а алый, лёгкий халат распахивается, наконец-таки позволяя Джексону касаться везде, где только заблагорассудится. Немного шершавые ладони скользят по хрупкому телу и сжимают так крепко на талии, что Бэм думает о том, что на нём останутся синяки. Но у него ни на секунду не проскальзывает мысль о том, что он будет жаловаться на сине-фиолетовые отметины на своём теле. Наоборот, ему будет только в радость носить на своей коже синяки, оставленные Джексоном. Пусть тот хоть изобьёт его до полусмерти, Конпимук всё равно будет счастлив. Он считает себя грёбанным мазохистом, но ему, откровенно говоря, плевать, потому что рядом с Ваном он готов быть даже мазохистом.       Джексон хотел бы растянуть момент, хотел бы заставить младшего извиваться и умолять о продолжении, но он и сам не в силах продержаться ещё хоть несколько минут. Поэтому он, уже добравшийся до тюбика смазки в прикроватной тумбе, смачивает два пальца в вязкой жидкости и подносит их к подрагивающему колечку мышц. Ван подушечками пальцев поглаживает сокращающиеся мышцы, стараясь расслабить их, а после вводит первый палец, замирая на мгновение. Китаец знает о том, что Конпимук часто спит с другими мужчинами, поэтому в длительной подготовке нужды нет.       БэмБэм разочарованно вздыхает, когда из него исчезают пальцы Джексона, но он понимает, что сейчас их заменят членом. Бэм лежит на чёрных шёлковых подушках и смотрит на Джексона так, как не смотрел ни на кого другого, как никто не смотрел на Вана так. Его худые ноги призывно раздвинуты, а тонкие пальцы рук заняты тем, что одну за другой расстёгивают мелкие пуговицы на рубашке мужчины. Кусок белоснежной материи отправляется прочь с кровати, приземляясь рядом с косухой, скинутой ещё в самом начале, а пальцы теперь заняты тем, что высвобождают налившийся кровью и возбуждением член Джексона от жёсткой ткани джинсов. Тогда Китаец подхватывает парня под коленками и придвигает к себе резким рывком. Одну ногу приходится отпустить, чтобы направить член, а после вновь подхватить в том же месте. Джексон толкается резко и сразу на всю длину входит в тайца, не церемонясь с ним, ведь в этом нет необходимости.       Худые ноги тут же закидываются на широкие плечи, а сам китаец упирается руками в матрац по обе стороны от лица Конпимука, сгибая того практически пополам. Он смотрит в глаза, при этом двигаясь резко, рваными толчками вбивая худое и податливое тело в жесткий матрац мотельной кровати, которая скрипит, словно участвовала в дешёвых порно-фильмах 90-х. Угол проникновения меняется, а вместе с ним меняется и громкость юношеских стонов. Джексон ухмыляется на это хищно и наращивает темп, не изменяя угла проникновения, лишь продолжая стимулировать простату головкой члена. В ответ на каждый толчок Бэм вздрагивает всем телом и стонет звонко, оглушающе практически. И если бы они сейчас были не в мотеле, а в квартире Вана, то сумасшедшая соседка обязательно вызвала бы полицию, потому что посчитала бы, что одним членом невозможно заставить стонать так громко. Джексон усмехается вновь и цепляется пальцами за кованое изголовье кровати. Толчки его замедляются, он встаёт на колени, тем самым приподнимая Бэма. Руки Вана сгибаются медленно, он проникает в паренька снова, словно натягивая того на свой член и стонет в унисон с Конпимуком, продолжая входить в тело медленно, растягивая мгновения перед оргазмом до максимума.       — Пожалуйста, Джексон, — слышится жалобный голос снизу и Джексон удовлетворённо выдыхает. Садится на постели и усаживает юношу сверху на себя.       — Если тебе так хочется поскорее кончить, то тебе придётся потрудиться, сладкий, — шепчет практически издевательски Ван и двигает бёдрами, безмолвно приказывая парню начать двигаться.       БэмБэму действительно хочется кончить: член болезненно изнывает от крепчающего возбуждения. Тонкими пальцами он цепляется за смуглые плечи, начиная двигаться, стараясь достигнуть максимальной скорости, на которую только он возможен, находясь в подобной позе. Ещё несколько мгновений и короткие ноготки впиваются в бархатистую кожу, оставляя после себя кроваво-алые лунки полумесяцы. БэмБэм весь вытягивается стрункой и прогибается в спине, слыша хруст собственных позвонков. Тело его мелко дрожит, как и голос, который громко выкрикивает единственное имя, в которое таец влюблён безумно, в носителя этого имени. Белесые капли пачкают животы юноши и мужчины, а младший безвольно обмякает в руках возлюбленного, всё ещё дрожа из-за оргазма. Джексон чувствует, как мышцы младшего в оргазменных судорогах сжимаются вокруг его члена и не выдерживает, совершая последний глубокий толчок, кончая в Конпимука.       — Джексон, — тишину первым разрушает Бэм, практически отошедший от пережитого оргазма. Ладонями он медленно оглаживает широкую спину и чуть улыбается уголками пухлых губ, всё ещё чувствуя приятное ощущение эйфории.       — Да? — тихо отзывается Джексон. Всё было бы просто замечательно, но мысль о том, что его сейчас попросят уйти и больше никогда не появляться на глаза — режет острым клинком прямо по сердцу.       — Я выбираю тебя.       Три простых слова, которые даже не являются признанием в любви, но Джексон улыбается, впервые за долгое время улыбается счастливой улыбкой.