Цена свободы

Энни остро чувствует потребность вернуться домой, оказаться как можно дальше от всех этих людей с горящими решимостью глазами, так резко контрастирующими с её почти безжизненными, когда проводит очередной ужин под громкие призывные речёвки Эрена Йегера, слушая один и тот же рассказ об ужасе, произошедшем в Шиганшине, и мысленно проклиная зевак, просящих его рассказать ещё. Неужели не все ещё слышали? Она бесцельно ковыряется в собственной еде, размазывая безвкусную кашу по стенкам тарелки, и недовольно цокает, выпуская ложку из рук, когда замечает нависшую над ней тень. — Могу я присесть? Она узнает этот робкий голос ещё прежде чем вскидывает взгляд на стоящего напротив кадета, смущенно переступающего с ноги на ногу, ожидающего её разрешения, и только скупо кивает, отчего Армин облегченно улыбается и садится, ставя поднос с точно такой же как у Энни едой на стол. Пока мальчишка здоровается с сидящими чуть поодаль кадетами, она незаметно косит глаза на столик, за которым сидят Йегер и Аккерман, и с удивлением замечает ещё как минимум два свободных места рядом. — Хорошая сегодня погода выдалась, да? — Армин неумело пытается завести разговор, прежде чем с усердием приняться за пищу, исподтишка поглядывая на Энни, только бы не показаться слишком навязчивым. — Обычная, — она пожимает плечом, поправляя спадающую на глаза челку, и с легким замешательством отмечает, что еда мальчику вроде нравится и ест он почти с удовольствием. Заметив пристальный взгляд девушки, Армин моментально покрывается пунцовыми пятнами и усиленно пытается не закашляться от смущения. — Что-то не так, Энни? — Тебе правда нравится эта дрянь? — Леонхарт не церемонится, спрашивает прямо в лоб, заставляя Армина отпрянуть от неожиданности, но он тут же берет себя в руки и крепко сжимает металлическую ложку, чувствуя, как под пальцами нагревается металл. — Ну, недавно даже и этого не было, — он не очень любит говорить о прошлом, жаловаться не любит тем более, поэтому хмурится слегка и отводит взгляд. — Но ты ведь и так знаешь, что это я, — Армин улыбается мягко-печально и смотрит сочувственно, так, как Энни не заслуживает. И она вдруг ощущает давно забытое чувство вины, которое, казалось, похоронила ещё в самом начале пути воина, и изо всех сил старается не хмуриться, чтобы не вызывать лишних вопросов. Ощутимый укол сожаления где-то под ребрами при взгляде на этого мальчишку напоминает ей о том, что они не друзья, что в его худобе и бледности кожи виновата она, но не дает этим мыслям разрастись слишком сильно. Тошно и без того, а Армин вроде неплохой человек. В конце концов, это ведь ничего не значит, уверяет она. — Тебя на тренировке опять хорошенько поваляли по земле, — она резко переводит тему, вновь заставляя щеки Армина гореть – теперь уже от стыда, и он, смущенно опуская глаза, сдавленно кивает, хоть эта истина в подтверждении и не нуждалась – его позор видел весь полигон. — Ты даже не стараешься, что ли? Неужели ты один из тех, кто считает рукопашный бой бесполезной тратой времени? — её это даже как будто задевает. — Ты что, я не!.. — Армин чуть ли на месте не подскакивает, чувствуя острую необходимость оправдаться, и даже не успевает точно сформулировать собственные мысли. — Да не в этом дело, — он расстроенно подпирает лицо рукой и смотрит куда-то сквозь Энни, тяжело вздыхая, — у меня просто ни черта не выходит, вот и всё. В теории всё предельно ясно, а на практике... А что было на практике и так видели все. Армин был физически слабее многих крепко сбитых парней и подготовленных девчонок и проходил все испытания на чистой силе воли, которая, впрочем, вряд ли могла помочь в борьбе один на один. Энни не успевает ответить, как на шум очередного спора Кирштайна и Йегера в столовую врывается Шадис и разгоняет кадетов по казармам, красноречиво объясняя, что сделает с ними за непослушание. Она чувствует уже привычное раздражение, глядя на понурившихся парней, из-за которых вновь досталось всем. Кадеты тут же зашевелились, вскакивая с насиженных мест, и побледневший Армин следует их примеру, собираясь выполнить приказ, хоть его тарелка не была ещё и на половину опустошена. — Ну, до завтра, — он неловко машет ей рукой, продолжая стоять на месте, упрямо поджав губы и глядя на неё, словно чего-то ожидая, но прежде чем она успевает вскинуть руку в ответном прощании, он на одном дыхании выпаливает: — И спокойной ночи! — моментально краснея до ушей и поспешно удаляясь от опешившей Энни, спотыкаясь о собственные ноги. Ну надо же. Леонхарт опускает голову, пряча лицо в свисающих волосах и легко ухмыляется, прокручивая эту забавную ситуацию в голове, но, ощутив сжимающую её плечо руку, моментально надевает уже приевшуюся маску безразличия. Бертольд смотрит на неё странно – с примесью сочувствуя и щенячьей преданности, на что она только раздраженно фыркает и скидывает его руку. — Все по казармам, не слышал что ли? Энни слукавит, если скажет, что не замечает влюбленных взглядов Бертольда, которые он бросает исподтишка, когда думает, что она не видит. Бессовестно соврёт, если попытается это как-то поощрить – ничего этот мальчишка у неё не вызывает, и даже тот факт, что они с одной земли не делает их роднее. Дай она ему возможность, он, наверное, поклянется беречь её, греть холодными ночами, когда в каждой тени мерещится враг, защищать от всех напастей, пообещает быть рядом, когда станет особенно тяжело. Но Энни ничего из этого не нужно – ни щенячья преданность, ни чрезмерная опека, ни переоцененная человечеством любовь. Не от него уж точно. Она не давала ложных надежд – Энни в этом железобетонно уверена, потому не чувствует вины, когда прерывает Райнера на полуслове: — Если Бертольду есть что мне сказать, то пусть сделает это сам. Когда это ты заделался купидоном, Райнер? Что, работы мало? Парень недовольно цокает и скрещивает руки на груди, придавая лицу какой-то по-учительски строгий вид, отчего Энни резко напрягается. Если начнет лекции читать – даст в нос, решение принимает молниеносно. — Пойми же, Энни, у всех этих людей нет будущего. Мир, окруженный стенами, уже уничтожен, это только вопрос времени. — Ты, — она ощутимо ткнула его пальцем в грудь, неприязненно скривившись, — будешь говорить это мне? Из-за тебя мы потеряли «Челюсти», и ты ещё вздумал учить меня? Райнер заметно вздрагивает при упоминании Марселя и горбится под тяжелым мрачным взглядом Леонхарт, но продолжает упрямо стоять на своем: — У вас с Бертольдом может быть будущее, когда всё это закончится. Даже если не долгое, то хоть счастливое. А он... Ты не сможешь спасти Армина, понимаешь? Не привязывайся. Я же о... — Замолчи. Райнер осекается, так и не закончив, но глядя на неё понимает – это ничего бы и не изменило, Энни продолжает злобного прожигать его взглядом, отторгая каждое сказанное им слово. — Я не знаю, что вы двое себе нафантазировали, — голос её отдает сталью, и он даже на секунду сомневается в собственных выводах, — но если кто-нибудь из вас двоих ещё раз придет читать мне нотации о долге и неизбежности судьбы, я переломаю ему конечности. Райнер хочет сказать ещё что-то, но она поворачивается к нему спиной, пресекая любые попытки продолжить. — Ты сегодня впервые тренировалась со всеми, Энни. Тренировала Армина, и не говори, что это ничего не значит. Она и не говорит, молча уходит. Энни идеальный солдат снаружи, безукоризненный воин внутри. Она напоминает себе об этом с утра, вглядываясь в собственное отражение, на построении кадетского корпуса, перед сном. Держит эту мысль при разговорах с Армином Арлертом, не таких частых, как хотелось бы, но довольно продолжительных и интересных. Мальчишка её не боится и не шугается, но сближаться не спешит, щепетильно уважая её личное пространство, которым она так дорожит. После каждой тренировки особенно красноречиво благодарит, глядя на неё своими огромными добрыми глазами. Чуткий малый, Энни это даже забавляет. За очередным унылым ужином она ловит себя на мысли, что немного его тактичности Йегеру с Кирштайном было бы очень кстати – от их шумных споров неистово болит голова. Этот вечер становится ещё хуже, когда они, как по сценарию, вскакивают с мест, напыщенно вставая друг напротив друга, стараясь выглядеть круче в глазах окружающих. Энни, наблюдающая этот цирк чуть ли не каждодневно, раздраженно отворачивается. — Жан! Эрен! Да хватит уже, только аппетит окружающим портите. Угомонитесь, — Леонхарт с удивлением узнает уставший голос Армина и слышит скрип отодвигающейся лавочки. Микаса встает вслед за Арлертом и направляется к взбудораженной парочке – в ожидании шоу никто уже не замечает выскользнувшего из столовой Армина. Энни исчезает тоже, под пристальным взглядом Бертольда. Холодный воздух мигом наполняет легкие, отгоняя неприятный запах плохо сделанной еды и подросткового пота, и Энни успокоено зажмуривается, позволяя ветру колыхать её волосы и забираться под одежду, вызывая легкую дрожь. Шум за спиной вновь наводит на мысли о доме, об отце, о родном клочке земли. Чувствует, как затягивается на шее удавка, чем дольше она находится за стенами, в окружении людей, которых ей предстояло приговорить к смерти. Каждая наивная мечта ребенка вроде Йегера оставляет на ней невидимый рубец, заставляя бороться с ненавистью к самой себе и как мантру повторять установки марийцев. Их смерть – её свобода. Она глубоко выдыхает, замечая светловолосую макушку под одним из массивных деревьев, и уверенным шагом направляется к нему. К черту самобичевание, успеет ещё. — Что ты здесь делаешь? — он замечает её стремительное приближение ещё в самом начале и всё равно вздрагивает от безразличного тона, к которому никак не может привыкнуть. А может во всём виноват разгулявшийся ветер, он сейчас точно и не скажет. Энни смотрит сверху вниз, но Армина это не смущает, он только приветливо улыбается и двигается чуть в бок, освобождая пространство и безмолвно предлагая присесть. Она несколько секунд прикидывает – действительно ли хочет остаться здесь, на продуваемой поляне, вместо того чтобы отдохнуть хотя бы часик в относительно теплой казарме? И отчетливо понимает – хочет. — Здесь хорошо, правда? Энни даже не сразу понимает, что Армин обращается к ней, так тихо он говорит. Она поворачивает голову, всматриваясь в умиротворенное, даже слегка сонное лицо и вновь чувствует это. Вину. Всепожирающую, горькую, острую вину и трепыхающуюся из последних сил надежду на прощение. — В армии не бывает хорошо, Армин, — у неё сил хватает на одну только эту короткую фразу, и повернись он к ней в этот момент, то застал бы такое несвойственное ей измученное выражение лица. Но он всё продолжает провожать взглядом стремительно плывущие по небу облака, глубоко погрузившись в свои мысли. Энни сравнила это с таинством – таким личным, что она тут же захотела отвернуться, но не смогла, так и застыв. — Не в армии дело, Энни, — он легко качает головой и, наконец, смотрит прямо на неё, что дыхание спирает. Глаза его горят идеей, заглушающей даже воинственные, полные чувств речи Йегера, и она всё понимает, прежде чем он начинает говорить. — У них, — Армин легким движением руки указывает куда-то вверх, — нет ни стен, ни границ, никаких иных преград, понимаешь? Сегодня они проплывают над нами, а завтра уже за тысячи километров от нас. И может быть, — голос его становится тише, почти на границе слышимости, отчего Энни приходится наклониться ближе, почти утыкаясь ему в плечо, — кто-то за этими стенами завтра будет смотреть на те же облака и думать о нас. О мифических, эфемерных нас, в существование которых он даже не до конца верит. Армин с неё взгляда не сводит, но смотрит как будто мимо, не на Энни, куда-то внутрь, глубже, где висят тысячи замков и ярко-красная табличка «Не входить», и ей впервые ощутимо страшно. — Почему ты говоришь это мне? — Энни шепчет так же, как и он, хотя стоило бы кричать, чтобы этот проницательный взгляд не забрался слишком далеко, чтобы он отпрянул от неё, чтобы они не дышали одним воздухом... чтобы эта иллюзия единения рассыпалась тысячей осколков и больно впилась в кожу, напоминая, что они не друзья. Не могут быть ими, не в этой прогнившей вселенной. Армин легко улыбается, даже не задумываясь над ответом: — Потому что, мне кажется, ты меня понимаешь, — выдает настолько быстро, что ничего более-менее внятного из себя выдавить у неё не получается. — Вот как. Она устало прикрывает глаза, откидываясь на жесткую кору дерева, и тихо выдыхает, принимая привычный безразличный вид. Что в ней могло помочь Армину увидеть единомышленника? Была ли это её собственная ошибка: прокололась, выдала неаккуратным взглядом или словом? А может, дело было и вовсе в нём самом. За этим безмятежным детским лицом с вечной улыбкой на губах прятался прыткий ум и ненасытное любопытство – нечто куда более опасное, чем острые лезвия мечей УПМ. Как она могла не заметить этого? Армин слегка поворачивает голову, глядя на её сосредоточенное лицо, и мягко вытягивает из плена тревожных мыслей тихим, ненавязчивым шепотом: — Знаешь, Энни, однажды мы все обретем свободу, потому что имеем на это право. — Звучит как обещание, — она позволяет себе легкую ухмылку, чувствуя его острое плечо рядом со своим, улавливая в этом голосе несгибаемую решимость, и приоткрывает глаза, понимая, что он вновь изучает её лицо, но больше не напрягается. — Если ты так хочешь, — он сосредоточенно кивает, слегка нахмурив брови, и Энни правда находит в этом что-то милое. — Хорошо, — она приподнимается, сокращая расстояние между ними, но он даже не дергается, настойчиво ища что-то в глубинах её глаз. Энни больше не сомневается. — Давай обретем свободу, Армин. Разрушим стены, всколыхнем землю, уничтожим всех врагов, кем бы они ни были, — она делает едва заметный акцент на последнем, понимая, что когда придет время, Армин всё поймет, — потому что мы были рождены, чтобы быть свободными. Энни прекрасно отдает отчет своим действиям, когда легко касается своими губами его, давая этому обещанию вес, даря Армину новые силы для борьбы, сама наполняясь решимостью. Он хотел свободы для них обоих, но Энни знала, этот момент – единственный, где они могут быть вместе. — Не разочаруй меня, Армин. — Конечно. И это обещание тоже.