Ярче звезд

***

ты достаешь с рюкзака бумажку и старый плеер.

«знаешь, влюбиться — оно не страшно… давай проверим?»

***

— Не веришь? — Не верю. Чонгук нелепо пинает землю носком и без того грязного ботинка. В его ладони — банка с содовой, и сладкие остатки напитка на губах. Слышать такой вопрос — неожиданность. Тем более от кого? От лучшего друга, с которым такую тему они не поднимали ровным счетом никогда. Потому что для него неправильно это: говорить о таком с тем, кого бы хотел видеть в качестве своей гребанной пары. Но Чонгук делает безразличное выражение лица, когда отвечает, и пытается не смотреть на друга. Тэхен неверяще смотрит на младшего, пододвигается ближе и в лицо заглядывает. Минутно вслушивается в дыхание друга и ошеломленно выдыхает: — Как? Ты разве не знаешь? — Знаю, — негромко отзывается Чонгук, согласно кивая и допивая напиток. — В четырнадцать лет начинается игра «отыщи свою родственную душу с десяти попыток», — хмыкает он отчего-то раздраженно. — У тебя есть десять поцелуев, чтобы найти «своего человека». На десятый неверный ты умираешь, — заканчивает он, сжимая в руке покореженную банку и следом откидывая ее в сторону. — Это так глупо! А сколько же здесь нелепых нюансов, хён! Чонгук подскакивает с места, отряхивая от несуществующей пыли футболку и меряя расстояние площадки взад-вперед: он делает так всегда, если раздосадован или взволнован. Тэхен поглядывает на него с тонкой усмешкой на губах. — Почему глупо, Гуки? — вопрос простой до невозможного, и младшему сорваться на крик хочется или проигнорировать на крайний случай. Неужели Тэхен и сам не понимает? Но Чонгук говорит, сдерживаясь: — Потому что нельзя любить кого-то только потому, что он предначертан тебе судьбой и от сотни поцелуев с ним твое сердце не прекратит биться. Любовь не так устроена. Почему нельзя просто встретить человека, влюбиться, признаться в чувствах и прожить с ним счастливую и полную радости жизнь, не опасаясь того, что у вас на двоих — десяток поцелуев? — Так устроен мир, — философски, насколько может об этом судить подросток, заключает Тэхен. — Так было, есть и будет: ты просто находишь этого человека и влюбляешься. А уже потом — признания и, как ты говоришь, жизнь, полная радости. — Тогда я не хочу искать свою родственную душу, — после недолгого молчания наконец произносит Чонгук, стараясь не наблюдать за тем, как широко распахиваются глаза Тэхена. — Ты не хочешь найти родственную душу? Решил прожить всю жизнь в одиночестве и оставляешь это же право за своей парой? Это нечестно, знаешь? — Тэхен поднимается с места. — Это даже жестоко по отношению к ней. — Нечестно и жестоко другое, Тэхен. Представь себе ситуацию, — он наконец-то отрывает взгляд от собственных ботинок и останавливается напротив друга, проронив вздох тяжелый сквозь зубы. — Ты встречаешь человека — будь это незнакомец или некогда близкий друг. Вы общаетесь, проявляете симпатию. Вы нравитесь друг другу, влюбляетесь и открываетесь в чувствах. Вы ходите на свидания: кино, кафе, прогулки в парке. Вы встречаетесь уже четверть года, — он выводит в воздухе рукой, пытаясь изобразить продолжительность времени. — И вот вы целуетесь. У тебя сердце бьется безумно от чувств к этому человеку, ты чувствуешь отдачу, в губы — горячий шепот о любви и истинности. А запястье обжигает гребанная черная звезда. Вот это нечестно. Этот человек не твой, а ты не его, и вы оба разбиваетесь о собственные чувства, — его усмешка так отчетливо звучит в ночной тишине, что Тэхен на мгновение сводит брови. — Так происходит раз, второй. В конечном итоге так происходит девять раз. Девять раз ты проживаешь не свою жизнь, в надежде и глупых мыслях «ну, наконец-то!». Девять раз ты разбиваешься вдребезги, отдаваясь не своему человеку. Девять раз твое сердце разбивается от высказанных чувств и горечи сделанного выбора. А на десятый твое сердце не выдерживает. Это фатально. И вот это, по-настоящему, жестоко. — А если она найдет тебя сама? Ты уже не увернешься, судьба не шутит, сводя людей, — голос у Тэхена проницательный. Чонгук на это вновь хмыкает и качает головой: — Я не собираюсь ни с кем целоваться, хён, — он наблюдает, как брови Тэхена взлетают вверх, после юноша добавляет логичное на его взгляд: — Зато я не умру от десяти поцелуев с кем-то не тем. Я, знаешь, не хочу умирать подобным образом. — Кто же может стать для тебя тебя этим самым «тем»? — со смешком интересуется Тэхен, но Чонгук уверен — того это мало на самом-то деле волнует. Сердце предательски громко ухает вниз, и Чонгуку так отчаянно хочется крикнуть: «Ты, придурок! Ты для меня можешь стать тем самым! Ты уже этим самым стал!» и добавить напоследок: «Мне кажется», чтобы наверняка. Но он молчит и головой мотает. Челка так необходимо спадает на глаза, и убирать ее он не торопится. — Поздно уже, — улыбку давит смиренно, разворачиваясь: — Увидимся завтра, да? — А я вот буду ее искать! — прилетает запоздало в спину. — Ценой жизни искать буду. Ведь какой смысл жить, если родственной души рядом не будет? — Я верю, что найдешь, — шепот тихий, и Чонгук не уверен, слышал ли его слова Тэхен. Тэхену через неделю четырнадцать, у Чонгука через месяц потеря надежды на любовь со стороны своего хёна. Да и какой в этом смысл?

***

Когда Тэхену исполняется семнадцать, на запястье его красуются две звезды, которые тот упорно скрывает за длинными рукавами рубашки. Он впервые влюбляется в пятнадцать, когда видит девчонку на заднем дворе школы — темноволосую и большеглазую. Так просто и легко — не зная ее имени, возраста. Во внешность влюбляется, как ребенок, в ободок пушистых ресниц и алые потрескавшиеся на морозе губы. Он впервые вспоминает о словах Чонгука и не находит ничего лучше, чем проверить все сразу, наперекор протестам незнакомки. Целует ее, так и не узнав имени, но до нехватки кислорода в легких. Первая звезда обжигает запястье так больно и неожиданно — до кровавых подтеков. За ошибку платить приходится ему одному — девчонке нет четырнадцати, и по негласным правилам звезда ее не проступает. Это досадно — кажется тогда Тэхену. Возможно, он даже плачет. Во второй раз его влечет к девушке, что покупает кексы в той же кофейне, где он пьет ореховый мокко после учебы. Знакомство нелепое, зато смешное, и «есть, что вспомнить». Изо дня в день, притираясь друг к другу, узнавая детали и открываясь. Все, как должно быть, — правильно, как требует судьба. Прогулки, кино, все та же кофейня — только столик отныне на двоих. У Тэхена — крылья за спиной и трепет во взгляде, когда смотрит на нее. У Тэхена — нежность в голосе и дрожь в коленях, когда она рядом. У Тэхена — бабочки в животе и губы пересыхают, когда он крадет ее поцелуй поздним вечером под раскинувшей ветви сакурой. У Тэхена — жжение на запястье от второй звезды и слезы девушки в рубашку, что на плече растекаются темным пятном. «Так бывает», — говорит он ей, и больше не возвращается. Ни в ту кофейню, ни в ее жизнь. Потому что так правильно, когда не твой человек. Когда Чонгуку исполняется семнадцать, его запястья неизменно чисты, губы не тронуты чужими, и только сердце неприятно ноет. Он знает про взлеты и падения своего хёна и лишь качает головой, наблюдая за тем, как тот запускает обратный отчет и разменивается поцелуями. У Чонгука все еще неразделенная юношеская влюбленность и влечение, которым его тянет к объекту обожания с неимоверной силой. Только от этого нет ни крыльев за спиной, ни бабочек в животе. Он бы готов забрать свои слова назад, чтобы хоть раз — на доли секунды — прижаться к чужим губам. Пусть даже запястья испачкаются, пусть даже не его человек. Это так неправильно.

***

На их выпускной каждому по восемнадцать. У Тэхена — рубашка с длинным рукавом, прикрывающая запястья, и третья звезда, полученная в разгаре спора; у Чонгука — тяжелый взгляд и чистая кожа, усеянная россыпью родинок. Они едут домой; Чонгук, трезвый, так и не пригубивший дешевого вина, за рулем; Тэхен, неожиданно пьяный, рядом с ним на пассажирском сиденье. Они молчат непростительно долго, пока Тэхен не начинает бессвязно плести: — Ты у меня самый лучший, — его смех разливается по салону, и Чонгук мимолетно бросает на того взгляд, не решаясь отвечать, — друг. — Не хочу расставаться с тобой, — уже тише, будто серьезнее, говорит Тэхен. Но улыбка, хмельная, играет на губах. — Поехали со мной? — вопрос неожиданный. Чонгук скорость сбавляет, на Тэхена переводит взгляд и старается мыслить здраво. Они разъедутся через три недели по разным городам, каждый своей дорогой. Об этом Чонгук старался не думать все эти годы. — Я не могу. Ты знаешь, — мягко отвечает он, наблюдая, как Тэхен теряет интерес, отдаваясь сну на переднем сиденье. — Как бы сильно я не хотел, — голос под конец фразы предательски ломается. Чонгуку не остается ничего лучше, чем назад к дороге взгляд вернуть и сосредоточиться, хоть и выходит это паршиво. Наверное, сегодня стоило напиться.

***

Они прощаются в середине августа, и Чонгук обещает писать, Тэхен обещает звонить. Часто-часто и долго-долго. Чонгук в это искренне верит, и взгляд на запястья старшего опускает — четыре звезды неоновой строкой бегут перед глазами: «этот парень — не твой». И, кажется, прикоснешься к нему — шибанет 220. Чонгук не пишет, Тэхен не звонит. Часто-часто и долго-долго идут крахом в первый же месяц.

***

Чонгук звонит впервые 30 декабря — день рождения Тэхена подкрался слишком быстро. Трубку долго не берут — гудки разбивают барабанные перепонки и треском отдаются в голове. Кажется, так третий раз. Чонгук готов уже скинуть, на безнадегу сославшись, пока женский голос не вещает в трубке: — Тэхен-а, я возьму… Алло, кто это? Чонгук не представляется за ненадобностью, просит лишь передать хёну привет и поздравления от некогда лучшего друга. Сбрасывает первым, так и не услышав заветно-желанного голоса. Наверное, так правильно.

***

Тэхен перезванивает спустя несколько дней, извиняясь и спрашивая, не злится ли Чонгук. Чонгук говорит: «Все нормально». Они впервые говорят за почти полгода, и Чонгуку не хватает близости между ними: темного взгляда, улыбки в один уголок губ, низкого смеха, яркого цвета волос и… Чонгук готов вечность перечислять этот список: ему не хватает Тэхена. Он даже готов сказать: — Хён, мне тебя не хва… — Знаешь, она невероятная! — перебивает задорный голос. — Кто? — Ты не слушал меня все это время? Опять летаешь в облаках, Гуки, — знакомая усмешка, и Чонгук поклясться готов, что Тэхен сейчас закатывает глаза, прежде, чем заново начать свой рассказ. Верно, Чонгук не слушал. Не слушал о том, что у его хёна новое окружение, близкие друзья, очередной поцелуй, толпы поклонниц, успехи в учебе, повышенная стипендия, пятая звезда, сломанный нос и еще много-много нового, пока: — Я, кажется, в нее по уши, — и мечтательный вздох на том конце трубки. — Это ведь хорошо, — говорит Чонгук, а сам забывает дышать. — Знаешь, у нее глаза красивые и голос до невозможного нежный, ты только представь, — Чонгук не перебивает. — И запястья чисты, — пол минуты молчания, прежде чем: — Такой, как она, не подойдет такой, как я. У меня ведь их пять, знаешь. Младший согласно кивает, но говорит иное: — Судьба не шутит, сводя людей, забыл, хён? — посмеивается легко он, будто смех — это единственное, что у него осталось. — Ничего не знаю, — отнекивается Тэхен и, Чонгук слышит по голосу, улыбается. Больше они не разговаривают.

***

Три года учебы пролетают как-то неожиданно быстро, и Чонгук, признаться, ждет возвращения домой, ждет трепетных встреч с родными и близкими, ждет неожиданных разговоров с давними знакомыми. Вот только Тэхена в этом «ждет» больше нет. Зародившиеся еще в детском возрасте чувства с годами утрачивают свою ценность — Чонгук так неожиданно с этим сталкивается. Его юношеская влюбленность, которую он хранил в себе по меньшей мере семь лет, практически рассосалась, неприятным бельмом оставаясь в памяти — наверное, это правильно. Правильно помнить того, кто не помнит тебя.

***

У Чонгука волосы цвета бургунди, новое тату прямиком по позвоночнику и сотня планов на жизнь. Он устраивается в тату-салон после своего же третьего сеанса, проходит стажировку и отвлекается на отрисовку эскизов. Мастерски заканчивает подготовку, слушая своего наставника и впитывая все как-то подозрительно легко — Юнги улыбается на его стремление и одобрительно хлопает по плечу, мол «парень, ты просто золото, а не ученик». У Чонгука чистые запястья, усеянные разве что сотней маленьких родинок-созвездий, обжигающие следы-укусы на шее и пустота в груди. Он пьет дешевую выпивку, ходит на свидания и спит с незнакомцами, не позволяя себя целовать. Потому что в таких случаях вопрос не стоит о взаимной симпатии, любви до гроба и истинности на первых поцелуях. На его рассказы о проведенной ночи Юнги лишь неоднозначно хмыкает и говорит: «все правильно, не нужно размениваться». У Чонгука трясутся руки, спирает дыхание и все прожитые три года в бесчувственности как-то мигом уходят на второй план. Потому что сообщение: «Встретимся завтра?», полученное с номера Тэхена поздним вечером как-то ощутимо бьет под дых. Юнги об этом не узнает. Оставить непрочитанным. Выделить. Удалить. Просто так правильно.

***

Распахивая окна, когда время давно уже за полночь, Чонгук уже знает, кто стучит по оконной раме некогда заветный шифр. Вот только поверить в реальность происходящего получается не сразу. — Гуки, — в голосе улыбка, а давнее забытое обращение неприятно скрипит на зубах. — Ты, — не спрашивает, не уточняет — это глупо, и так очевидно. — Зачем все это? — вскидывает бровь, левый глаз щурит, но окна распахивает и внутрь забраться помогает. — Ты не ответил на сообщение. Подумал, что-то случилось, — пожимает плечами Тэхен, внутрь комнаты забираясь, как будто им снова по двенадцать и они бегают ночами из дома друг к другу; как будто все снова с пометкой «прежде». Чонгук вертит головой и взгляд на дверь кидает. — Дома? — понимающе тянет Тэхен, — Мама и сестра? — Чонгук на это кивает. Они снова неловко молчат. Как будто за эти годы не происходило ровным счетом ничего, о чем сейчас хотелось бы рассказать. — Оу, — Тэхен обводит комнату взглядом и проговаривает добавочное: — Сто лет здесь не был. — Многое поменялось. — Но и многое осталось прежним. Тэхен проходит к столу, пальцами касается облезшего края столешницы и постукивает негромко: — Помнишь, сколько раз мы выводили своими выходками родителей? — Чонгук кивает. — Особенно, если запирались… — …а потом снова сбегали через окно к тому моменту, когда дверь вскрывали запасными ключами, — завершает Чонгук и переводит взгляд на дверь. — Жаль, замок сломан. Тэхен не оборачивается, когда говорит: — Я виноват. Чонгук не требует извинений, когда пресекает: — Не стоит. Имеет ли смысл обсуждать, кто прав, а кто виноват в том или ином, когда исход очевиден: прожитые порознь года несомненно остаются пятном на судьбе каждого из них. И неприятное «бывшие»: знакомые, друзья, влюбленный и объект этой самой влюбленности — становится гранью и разделяющей стеной между двумя людьми. Тэхен говорит: — Я так проебался, — и Чонгук не перебивает: проходит ближе, останавливается за спиной и сжимает чужое плечо дрожащими от чего-то пальцами — наверное, в комнате холодно. Разговор предстоит долгий, думает он. Но Тэхену достаточно закатать рукава рубашки, чтобы вопросы отпали сами собой, а лишние объяснения больше не возникали в мозгу. — Их девять, — во тьме, перебиваемой лунным светом, считает Чонгук. Тэхен — искатель, романтик, сумасшедший, не сумевший вовремя остановиться и найти выход из этого круговорота лиц в игре «Найти свою пару». Положивший всю свою жизнь на бесконечные и бессмысленные поиски он даже и не понял, когда во всем этом больше не осталось смысла, ведь жизнь… Жизнь — единственное ценное и важное — вдруг оказалась под угрозой своего нелогичного завершения, стоило ему коснуться чьих-то губ пусть даже почти в невинном, по-детски легком поцелуе. — Как так вышло, Тэхен? — Я и сам уже не знаю. Да и какой теперь смысл говорить о совершенных промахах? Тэхен осторожно садится на край кровати, вздыхая и кончиками пальцев дотрагиваясь до края одеяла. — Подойдешь? — Чонгук оборачивается, рассматривая его лицо и поджимая губы, он делает глубокий глоток воздуха, кивает, двигается навстречу — наверное, стоило через все это пройти, чтобы сейчас оказаться здесь. Рядом. Наедине. Вдвоем. Чонгук дышит глубоко и так пораженно, будто собирается сказать что-то важное, невероятно ценное, но не говорит. Забирается на кровать, утыкается губами в ворот рубашки и почти касается кожи на изгибе шеи; знает, что большего себе не позволит. Он переключается на запах — Тэхен пахнет целой смесью ароматов: и крепким кофе, и пенкой для бритья, и весенней сакурой, и пылью дорожных обочин — не разобрать на крупицы. От его волос пахнет вишневым шампунем, а в разрезе рубашки — в местечке между ключиц — чувствуется нечто иное, отличное от всего. Чонгук думает, что это его — Тэхена — собственный запах. — Хочу поцеловать тебя, — говорит запоздало Тэхен. — Тебе нельзя, — отвечает в шею Чонгук, когда крепкая ладонь опускается на бедро, а пальцы мажут выше. Наверное, им обоим нельзя.

***

За окном крапает дождь. — Ты уверен? Чонгук медленно закусывает нижнюю губу, зубов не показывая, и откидывается на подушки, кивает. Он на самом деле не уверен, что уверен, но сейчас так нужно. Лишенные друг друга на долгие три года и наконец обретшие сейчас, они не могут насладиться близостью, захлестнувшей их с головой. Растворяются в жадных взглядах, торопливых касаниях, украденных поцелуях по солоноватой от пота коже. Провести руками по крепким бедрам, забраться под край рубашки и сжать чужие бока — Чонгук не помнит, когда касался кого-то из своих любовников с такой же чувственностью и отдачей. Так жадно, голодно, долгожданно. Тэхен опирается на кровать с другой стороны, забирается сверху и устраивается между чужих разведенных ног. Ладонь опускает на возбуждение, касается смазано. А потом он поднимает взгляд выше и обмирает. Кажется, дыхание перехватывает окончательно и бесповоротно. Чонгук — то самое недосягаемое, поистине прекрасное, что может у него быть. Он лежит перед ним жаждущий, выжидающий, открытый — душою ли, телом. Его глаза едва приоткрыты, губы разомкнуты, а грудь вздымается так быстро-быстро. Одежда, подобно назойливым мыслям, начинает мешать: неприятно липнет к груди и пояснице, стесняет и сковывает движение. Тэхен раздевается быстро, отточено, ловит восхищенный взгляд Чонгука и вновь возвращается к нему. Отнимает дрогнувшие ладони от края одежды, принимается сам — неспешно — его раздевать. Пальцами не касается жаждущей кожи, на тонких струнах души играя и поддевая нервные окончания разом за раз. На теле остаются влажные пятна, Тэхена ведет от возбужденного окрепшего запаха. Вздрагивают от прикосновений к бедрам, кажется, оба, скомканно путаются пальцами во влажных от пота волосах, тянутся ближе, жаром выдыхая на пересохшие от частого дыхания губы. Вздыхают тяжело и отчего-то несдержанно, шумно, врезаются кожей в кожу, а после топят все внутренности, наперекор прошлому — вдвоем сейчас кажется невообразимо правильно, необходимо. Чонгук разбирается сам со всем снизу, позволяет, впускает в себя, вжимаясь в изгиб чужой шеи лицом и мелко вздрагивая на первом толчке. Неосторожно вскрикивает, ведет бедрами и сбрасывает напряжение в мышцах — Тэхен касается поцелуями его плеч, выцеловывает поперек груди и цепляет губами подбородок. Медленно и чувственно, с каждым неловким движением сталкиваясь в эмоциях и чувствах, что переполняют каждого из них и рвутся наружу. Все происходит медленно, на ресницах Чонгука собирается капля, он жмурится, открывает рот в немом полустоне. И первичные ощущения кажутся ничем, по сравнению с тем, что он видит, стоит лишь приоткрыть глаза. Тэхен смотрит прямо на него, его потемневший взгляд завлечен возбуждением, что черным оводом обволакивает радужку, он жадно глотает воздух, заламывает брови и шепчет его — Чонгука — имя, подобно заученной сто лет назад мантре. Они двигаются неспешно, ощущая слабости друг друга и те минутные вспышки, названия которым люди до сих пор не придумали. Просто это хорошо, просто это приятно, просто это до невозможного правильно и необходимо. На пике своих ощущений, Тэхен вжимается в бедра Чонгука, влажно касается его шеи и собирает на пальцах следы чужого возбуждения, прежде чем выдохнуть резкое: — Кажется, я больше так не могу. За окном раскатами грома заходится гроза. А Тэхен прижимается губами ко рту Чонгука, крадя его первый, никому не отданный поцелуй. И в шуме дождя за окном непонятно, а был ли он — этот поцелуй? Запястья снова заходятся жгучей болью.

***

К утру природа стихает, а за еще серыми, грозовыми облаками пробивается первыми лучами яркое солнце. Чонгук гладит его по волосам: — Я такой идиот. И ты тоже, знаешь. Я ведь мог целовать тебя столько раз! — Я знаю, Гуки, я знаю, — повторяет негромко Тэхен, дотрагивается до его руки, а после привлекает к себе за щеки, приникает к зацелованным губам. На запястья тонкая нить, что объединяет две нашедшие друг друга половинки судьбы, мягко перекатывающаяся в бесконечность. И не важно, что у одного — использованные девять попыток, а у второго смысл жизни сходит в один поцелуй. И это важнее, чем все, что было.

***

а целоваться совсем не страшно. давай проверим?

26 июля 2018