Роман (не) из романа

Крупные дождевые капли ручейками стекали по стеклу. За окнами гостиной было сумрачно и туманно. Михаила клонило в сон. Не самое лучшее состояние для дачи отчета о состоянии дел на московской фабрике… - Papa вновь заставляет вас ждать? – раздался за спиной голос хозяйской дочери. Больше заинтересованный, чем сочувствующий. - Увы, mademoiselle, - разворачиваясь, отозвался он. По правде сказать, он не был любителем французского и сказал так лишь потому, что не знал, как следует к ней обращаться. Она была любимицей отца. Высокая, стройная. Фамильный профиль, волосы как вороново крыло, подернутый каким-то скептицизмом властный изгиб губ. Даже имя отца. Петра. Все думают, что на немецкий манер, и за глаза называют немочкой (он-то знает, что на голландский). Словом, в ней все, что любимо отцом, но она – незаконнорожденная дочь. Наречена отцовым именем, но лишена его фамилии и титула: записана Васильевой, по Васильевскому острову, где тот любил бывать. Живет с отцом, но зарабатывает и письмом. И как прикажете ее величать, чтоб не обидеть? Петра, не подозревая о его затруднениях, медленно поднесла длинный костяной мундштук к губам и, выдохнув отдающее чем-то пряным облачко дыма, вскинула на него взгляд и заметила: - Я до сего дня думала, что Москворецкий – это потому, что вы управляющий в Москве, и papa вас так называет. А сегодня увидела в бумагах вашу подпись. - Мне следует поздравить вас с открытием. Ответ невольно вышел с нотками язвительности. Как будто он намекал на недовольство ее отцом, ожиданием, разговором. И, кажется, она восприняла именно так – нахмурилась, ожгла стальным отливом иссиня-серых глаз… и вдруг отчеканила: - Вам следует больше спать. На вас лица нет. - Прошу прощения? – вскинул бровь Михаил. Последняя неделя и в самом деле была утомительна, но не говорить же об этом так … вдруг. Звон колокольчика не дал Петре объяснить. Или она сочла это удобным предлогом промолчать. - Papa ждет, - поторопила она. Пронзительный взгляд договаривал очевидное им обоим: «И он не любит ждать. Особенно когда это вы». Ломкие движения пальцев, держащих мундштук, словно бы роняли эхом: «Я не понимаю, что ему в вас не нравится». Михаил запретил себе об этом думать. Госпожа Васильева права: нужно больше спать. Мерещится интерес в глазах той, что всегда смотрела на него с настороженным отчуждением и вызовом – с того самого дня, как он при знакомстве поцеловал ей руку, когда она ждала рукопожатия. Ее товарка, тоже суфражистка, густо окая, и вовсе звала его чертом высокомерным. Петра не спорила – стало быть, солидарна. А чертями не интересуются, от них держатся подальше. Короткий поклон. Его – так воспитан. Сдержанная скептическая усмешка уголком рта. Ее – не ценит. Ничего нового. Досадливого взгляда серых глаз на шнур звонка он не увидел.

***

- Не думала увидеть вас здесь, - в голосе Петры действительно слышалось удивление. - Что же я, по-вашему, не в силах оценить современных художников? – усмехнулся Михаил. – Обижаете, mademoiselle. - Что вы меня все мадемуазелью зовете? – недовольно глянув на него из-под широкополой шляпы, фыркнула она. - А как надо? – спросил он, искренне надеясь разрешить извечную проблему, но вышло, как обычно с ней бывало, с долей ехидства. Госпожу Васильеву, впрочем, это против обыкновения не задело. - Зовите Петрой, - разрешила она, упорно глядя на полотно перед ними. - Как пожелаете, - Михаил едва заметно пожал плечами. Это была вторая выставка Союза Молодежи в Петербурге. Впрочем, среди экспонатов были все больше полотна москвичей – из «Бубнового валета» и «Ослиного хвоста». Публика сновала меж ними, любопытствуя и охая. Уже сегодня вечером газеты разольются по городу, стеная о закате искусства и бескультурье… Петра, хмурясь, стояла у полотна уже пять минут. Михаил давно насмотрелся, но неопределенное чувство сопричастности, эфемерное ощущение, что они в компании, не давало ему оставить ее и пойти дальше. - Вас задели мои слова, - заметила она неожиданно и очень серьезно. – Якобы намек на «не в силах оценить». Значит, вы можете?.. Она глянула на него через плечо, из-за жесткого высокого воротничка платья вынужденная чуть вскинуть подбородок. Посмотрела внимательно, но доверчиво, и этим отчего-то напомнила Врубелевскую Царевну-Лебедь. - По меньшей мере, могу попытаться понять замысел, - скромно ответил Михаил, припомнив, какие оценки дают обычно критики. - Вот это, - Петра кивком указала на полотно. – Я смотрю и вижу разноцветные линии. Они будто бы складываются в изображение, но ничего определенного. Как морозные узоры, или… - она умолкла, сосредоточенно ища слова. - Или волшебный город в поднебесье? – подсказал он. - Да! – теперь она выглядела озадаченной. – Вы действительно что-то в этом смыслите. - Я всего лишь говорил с художником, - возразил Михаил. Не хотелось приписывать себе то, в чем он не был уверен. Петра сдержанно кивнула, но, кажется, он ее не разубедил. - Расскажите, - тихо попросила она. - Это лучи, - объяснил он, - лучи, пронизывающие пространство. Отражающиеся от предметов, благодаря чему мы их видим. Они переливаются, свет меняется, и поэтому картины скользят, текут. Это словно мираж в раскаленной пустыне. Говоря, он бросил взгляд на ее профиль. Черно-белая камея в обрамлении мятно-кремовой ткани. - Этот художник, - добавил он, - вообще считает, что все испускает лучи. Не только предметы – впечатления, ощущения… Чувства. - Интересная теория, - заметила Петра. – Обсудить бы ее в тишине. «Со мной что ли?» - иронически подумал Михаил. Как же. С ним она любит побросаться игольчатыми замечаниями, то ли высмеивая за старомодную галантность, то ли бездумно примыкая к батюшкиной нетерпимости. Как будто он наставил Алексея против отца, а не их застарелые размолвки. Но горящий решимостью взгляд серых глаз так и припечатывал: «Именно что с вами!» - Вы, кажется, обычно уезжаете на следующее утро? – уточнила Петра. – День сегодня погожий. Приглашение едва не прозвучало. Напряженно сжав губы, она уставилась на него почти обвинительно: «Неужели вы не понимаете, о чем я?» О, он понимал. Может быть, даже больше, чем следует управляющему понимать дочь фабриканта. Ей хотелось свободы быть собой, быть на равных. Как бы ни была сильна отцовская любовь, отцовский же крутой нрав не дозволял вольнодумия. Прочие родственники еще дальше отстояли от ее идеалов. Бесчисленные строки рукописей были благодарными слушателями, но плохими ответчиками. Зато был он – раздражающий, неснисходительный, а главное – гордо-равнодушный к ее положению. Положа руку на сердце, он против ее общества ничего не имел. Было в ней что-то, что трудно было выразить словами, и это неуловимое и ускользающее, как лучи на картине, интриговало и занимало. Но отдает ли она себе отчет, о чем просит? Мужчина – не дневник в девичьей спальне, бесследно в жизни не пройдет. - Будь Татьяна вашей решимости, «Евгений Онегин» кончился б иначе, - предупреждающе заметил он. - Мне легко быть решительной, - смело отозвалась Петра, - вы ведь не Онегин. - А кто же? – поинтересовался он. - Как знать, - сдержанно улыбнулась она. – Герой другого романа. Хмыкнув, Михаил вновь посмотрел на полотно. Морозных оттенков лучи на холсте стелились причудливыми завихрениями и будто бы светились, но подобно зимнему солнцу не грели ничуть. Мимолетная улыбка Петры странным образом мягко, по-весеннему припекала на душе. Не в первый раз, но как никогда отчетливо… - Скажите, Петра, вам нравится Юсуповский сад? – спросил он. – Мне говорили, в теплицах Эйлерса лучшие цветы в Петербурге. - Полагаю, мы должны лично удостовериться, - серьезно ответила Петра.

***

«Не из «Онегина», - думал Михаил позже, - из «Каменного гостя». Придет вместо Командора разгневанный отец, и на самое дно мне дорога». Хоть внутренний голос звучал сердито, он и не думал уйти. Несмотря на то, что не имел ни малейшего повода оставаться, узнав, что хозяин с супругой в отъезде, а в доме только давно окончившая институт Петра. Привезенные Петру Алексеевичу учетные книги лежали стопкой на столе. Висок в предвкушении завтрашней встречи покалывало зачинающейся мигренью. Петра, понимающе глянув на него, поднялась и подлила ему чаю. - Останься, - не предложила, попросила она. – Отец не вернется раньше обеда завтра. Он посмотрел на нее поверх чашки. В полупрозрачном белом чайном платье без корсета, мягко обнимающем талию и свободно опускающемся на бедра, с остриженными выше плеч волосами она напоминала гречанку. Паллада. - Перекинемся в карты, поспорим о Рахманинове, - все тем же рассудительным тоном продолжила Петра, многозначительно покосившись на него из-под ресниц. - В четвертый раз? – улыбнулся он. - Все надеюсь рассердить тебя как в первый, чтобы ты еще раз сыграл в доказательство, - невозмутимо пояснила Петра, подпирая подбородок тыльной стороной ладони. - Можно ведь попросить, - напомнил Михаил и сделал глоток, не сводя с нее взгляда. - Попросить? С твоей-то любовью музицировать? – скептически переспросила она и уверенно заявила: - Сердить надежнее. - Хорошего же вы обо мне мнения, сударыня, - усмехнулся Михаил. – Я негодую. - Значит, сыграешь? – в ее взгляде мелькнуло озорство. - Как чай допью, первым делом, - нарочито оскорблено отозвался он. Вечерело, и по комнатам кралась тьма. Она клубилась по углам, покачивалась на мягких лапах, по-кошачьи заворожено глядя на единственную зажженную у них лампу – неяркий светильник на пианино с пузатым плафоном зеленого, красного и желтого стекла. Михаил, оттягивая разгул мигрени, играл Рахманинова неспешно, вполсилы. Петра стояла позади, наклонившись и обнявши его крест-накрест поперек груди. - Это уже ни на какой роман не похоже, - обронил он, чуть наклонив голову набок. Длинные пальцы Петры чутко скользнули по щеке. Губы в легком поцелуе коснулись виска. - Похоже, - возразила она ему на ухо, - просто я его еще не дописала.