Клубничный поцелуй

– Сооооня, вставай! – теплая рука проехалась по бедру, несильно сжала ягодицу. – Проснись и пой! Дженсен недовольно поморщился и натянул подушку на голову, прижимая ее руками. – Нам не идти никуда утром, чего тебя подняло-то? – пробурчал он. – Вот уж неугомонный! Дай поспать! Миша присел на край кровати и провел ладонью вдоль его тела, наслаждаясь каждым изгибом. – Здраааавствуйте! – удивленно пробормотал он. – Как это никуда не надо? Нам очень много куда нужно успеть! Дженсен пропустил секунду, за которую ему должны были объяснить, что почем, и приподнял край подушки. Вздернул бровь, ожидая ответа. Миша хитро ухмыльнулся. – Сначала нам стоит наведаться сюда, – промурлыкал он, касаясь пальцем его губ, – потом немного пробежаться по окрестностям, – пальцы скользнули вдоль обнаженного тела Дженсена. – А потом – главная цель нашего бодрствования этим утром! – торжественно закончил он, сжимая сначала одну, затем другую ягодицу, скользя ребром ладони между ними, добираясь до мошонки. – Придурок! – фыркнул Дженсен, сонно косясь на электронные часы на стене. – И чего тебе не спится? Поднялся ни свет ни заря ради моей шикарной задницы? Его голос со сна звучал совсем хрипло, и Миша не преминул тут же передразнить его. Изобразил сначала рычащего медведя: – Это ты по утрам. Потом сошел на высокий голос, почти визг. – А вот это по утрам я. Ну, если верить твоим словам на конвенции. Дженсен ожидаемо хрюкнул и клюнул носом подушку – игры Коллинза с тембром голоса всегда смешили его, в любое время и в любом месте. – Давай, переворачивайся, лежебока! – Миша потянул его к себе, заставляя лечь на спину. – Который час? – Дженсен сонно протер глаза тыльной стороной ладони. – Восемь. Самое время для… Он не договорил, касаясь кончиками пальцев губ Дженсена. – Для чего? – рассеянно оглянулся тот вокруг себя. Не найдя ничего особенного, вновь впечатал затылок в подушку и простонал. – Восемь утра, мать твою, Коллинз! Ну хоть шторы не распахнул, и то радость! Миша хмыкнул, навис над ним и провел губами по чуть влажной со сна коже. Дженсен заинтересованно муркнул в ответ, оставляя руку лежать на лице – глаза никак не могли привыкнуть к неяркому свету, лившемуся из щели между светло-бежевыми шторами. – Закрой глаза, открой свой развратный рот и помолчи пару секунд – узнаешь, – с серьезным выражением лица произнес Миша. – Много болтаешь. Дженсен покосился на него из-под руки. – Чего это он у меня развратный-то? Самый обычный рот. Коллинз что-то пробурчал себе под нос, отворачиваясь к высокой тумбочке у кровати. – Хотя да. С чего это я перекрестил его вдруг в развратный? Он просто блядский. Другого слова я не нахожу. – Иди нахрен! – Дженс ухмыльнулся, прижимая ладонь к глазам. – Давай, целуй уже! Я же знаю, что ты для этого заставляешь меня глаза закрывать – слепнешь от моей охуенности! Миша не ответил, повозился с чем-то, кашлянул и затих. Дженсен послушно приоткрыл губы. Через мгновение их коснулось что-то прохладное, упругое, покрытое мельчайшими капельками воды. Нечто, судя по запаху и ощущениям на губах оказавшееся огромной клубничиной, нырнуло ему в рот. – Это еще что такое? – попытавшись укусить ягоду и клацнув зубами в воздухе, возмутился Дженсен. – Клубника, что ли? Коллинз, День Валентина уже прошел! Миша тихонько выдохнул воздух носом, что должно было означать смешок. – Не кусай. Я скажу, когда, – проговорил он, водя влажным бочком ягоды по приоткрытым губам Дженсена. – И помолчи хоть пару минут! Эклз покорно заткнулся – если Миша решал совершить нечто эдакое, следовало не перебивать его – себе дороже. Клубничина проехалась по нижней губе, ткнулась в верхнюю, оставляя капельки воды на нежной коже, проехалась по зубам, опрометчиво прижимаясь к их острым краям и теряя по пути свой сок на подбородок, в рот Дженсена, пачкая его размыто-розовым месивом. – Лежи смирно, – с придыханием произнес Миша, намеренно придавливая ягоду к зубам Дженсена, размазывая мякоть по его коже. Вскоре весь подбородок и губы уже были покрыты им, сок лился на шею, огибал выпирающую ключицу, стекал в яремную впадину на горле. Последнее показалось Коллинзу особо красивым, он сжал ошметки ягоды в пальцах, направляя стекающие капли в теплое место между ключицами. Дженсен невольно поежился от прикосновения прохладных струек. Короткие волоски на коже встали дыбом. Он глубоко вздохнул и облизал губы языком. Миша шумно и горячо дышал рядом, и Дженсен только успел подумать о том, что он, вероятно, завелся от всей этой картины, как вдруг тот нагнулся к самой его шее и прижался горячими губами к этой самой впадине, как к источнику живительной влаги. Дженсен от неожиданности застонал и вскинул бедра – поцелуй вышел изматывающим, долгим, словно сейчас Миша не клубничный сок пил из впадины на его шее, а высасывал из него кровь, лишал его сил, втягивал в себя бившуюся в нем жизнь. Он потянулся, чтобы обхватить руками шею своего мучителя, и получил клубничный поцелуй уже в губы. Черт подери, это могло бы быть пошло, если бы человеком, прижавшимся к его выпачканным клубникой губам поцелуем не был Миша. Это могло бы оказаться глупо и сопливо, если бы не крепкие руки, схватившие его собственные за запястья, прижимая к простыне. – Миииш… – простонал он в теплые губы. – Что ты творишь? Коллинз с совершенно серьезным видом взглянул на него снизу вверх, высунул свой невообразимый язык и принялся тщательно облизывать весь сок с его подбородка, дюйм за дюймом. Если бы Дженсену кто сказал, что у него встанет за пару минут от того, что с его лица будут слизывать клубничный сок, он бы, ей-богу, хохотал в голос и очень долго. Сейчас же его сил хватало только на хриплые стоны и попытки держать в узде свое тело – наполнившееся жарким томлением, оно стремилось к большему, жаждало ласк в других, более интимных местах. – Мииииш… – выдохнул он, недвусмысленно потираясь бедрами о край одеяла. – Миииииш… Но Коллинз совершенно не обращал внимания на его мучения. Покрывая поцелуями влажную от сока шею, он медленно спускался на грудь, вылизывал его старательно и со вкусом. – Миш, возьми его! – он требовательно вскинул бедра. Лишившееся тисков в виде крепко сжатой Мишиной руки запястья ныли, Дженсен потер их и опустил руки вниз, намереваясь помочь самому себе. – Руки! – тут же откинул прочь его подрагивавшие пальцы Коллинз. – Держи их подальше отсюда! Иначе я за себя не ручаюсь! Он подхватил ладонью левое колено Дженсена и заставил его согнуть ногу, поставить ступню на кровать и сильно развернуть бедро в сторону. Довольный тем, что увидел, он выудил из складок одеяла большой цветной баллончик и энергично затряс им в воздухе, встряхивая содержимое. – А это еще что такое? – изумленно нахмурился Дженсен, поглядывая на белые гофрированные дорожки, которыми Миша старательно покрывал внутреннюю поверхность его бедра, мошонку и низ живота. – Сливки, что ли? Коллинз, ты вообще рехнулся! Он впечатал голову в подушку и застонал. Пощады от Коллинза ждать не приходилось, он явно вознамерился мучить его, как только в голову взбредет. – Ну зачем ты… – начал было Дженсен, но тут же замолчал, жадно схватив ртом воздух – горячее дыхание согрело охлажденную сливочными прохладными полосками кожу, и теплые губы принялись тщательно собирать с его бедра таявшее месиво. Дженсен удивлялся сам себе – не такая уж мудреная ласка, да и сам он не был до чертиков возбужден, но реакция тела удивляла – он внезапно задрожал крупной дрожью, которую не смог унять даже усилием воли, сжал зубы и нахмурился. Тело реагировало независимо от мозга, явно насмехавшегося над тем, какой, в общем-то затертой и пошлой можно было бы назвать ласку. Тело резкими порывами била дрожь – сочетание прохладных дорожек из сливок и горячих касаний языка вызывало странные ощущения. Джесен был абсолютно уверен в том, что дело вовсе не в сливках и даже не в языке. Дело в самом Мише, и чтобы окончательно в этом убедиться, он приподнялся на локтях, наблюдая за ним. Это оказалось слишком – заметивший его внимательный взгляд Коллинз то и дело косился на него, вылизывая своим откровенно блядским языком его мошонку, бедра, живот, намеренно обходя вниманием подрагивающий от вожделения член. – Черт тебя дери, мать твою, Коллинз, – зашипел Дженсен, запуская пальцы в вечно растрепанные густые темные волосы, – ты меня доконаешь! Возьми его! Я лопну сейчас! Миша поднял взгляд на его лицо, не отрываясь от вылизывания его бедра у самого паха, и довольно облизал губы. Никак не реагируя на ярость на лице Дженсена, он захватил из стоявшего на краю постели лукошка несколько ягод клубники и, прикусив язык от усердия, выложил из них дорожку на его бедре, украшая ими низ живота Эклза, его член, расставляя ягоды в одном ему известном порядке. Дженсен с рычанием наблюдал за ним, сопровождая появление каждой ягоды тихим «блядь» сквозь зубы и ерзанием бедрами по простыне. С невозмутимым видом Миша отложил лукошко в сторону, наклонился и, придерживая руками бедра Дженсена, стал медленно, не спеша, собирать их губами с его тела. Это оказалось настолько завораживающим зрелищем, что Дженсен на несколько мгновений забыл, как дышать. Смотреть, как очередная плавающая в тающих на его теле сливках клубничина исчезает в припухших мягких губах Миши, оказалось тем еще мучением. Коллинз же тем временем слизывал с него всю потекшую ванильно-клубничную хрень, облизывая длинным упругим языком мошонку, обжигая внутреннюю поверхность бедер и стоящий колом член горячим дыханием. – Мииииишаааа… – едва не взвыл в голос Дженсен. – Да твою же мать! Он попытался схватить упрямца за волосы и ткнуть лицом в свою промежность, но тот успел перехватить его руку и гневно зыркнуть синими кастиэлевскими глазами. Так и не получивший желаемого, Дженсен отчаянно зарычал от злости, выругался вполголоса и внезапно затих, потрясенный тем, как жарко и одновременно прохладно от вылизанных холодных дорожек сливок оказалось во рту Коллинза. Тот, наконец, соизволил сжалиться над ним, захватывая истекавший смазкой член в рот и облизывая его одновременно теплым и холодным языком со всех сторон. Дженсен тут же вцепился пальцами в простыню, толкаясь навстречу, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за волосы и не приняться что было сил вбиваться в желанный рот. Миша же занялся тем, на что, по мнению Дженсена были вообще предназначены его губы. Он вылизывал и посасывал его член так старательно и тщательно, убирая малейшие капли сливок, то вбирая полностью в рот, то едва касаясь кончиком языка головки, что Эклз уже через несколько секунд отчаянно замотал головой из стороны в сторону и низко глухо зарычал. – Кооолллииинз! – наконец не выдержал Дженсен, взвился на кровати и, повалив Мишу на лопатки, в два счета содрал с него все, от мятой футболки до легких парусиновых туфель. – Чертов мучитель! Теперь моя очередь! – рыкнул он. Миша довольно промурчал что-то свое, отдавая ему право вести и расслабляясь в объятиях едва сдерживающего себя Эклза. Довести его до полувменяемого состояния он вообще считал своим личным долгом. Теперь можно было с полным правом наслаждаться яростью возбужденного до предела Дженсена Эклза. Победа была уже на ладони. Дженсен же, наивно полагая, что это именно он – победитель с флагом из оранжевых трусов Коллинза в руках, резко и почти грубо подхватил его ноги под коленями и согнул глубоко вперед, почти до самой шеи. В том, что гибкий Миша от этого ничуть не пострадает, он не сомневался, но все же внимательно наблюдал за его реакцией, пристально вглядываясь в полуприкрытые от наслаждения глаза. – Моли бога, чтобы я насытился своей местью тебе за раз, – прорычал Эклз. – Иначе на конвенции тебе придется все время прохаживаться по сцене, общаясь с фанатами. Фанаты-то будут рады, а вот ты, думаю, долго сидеть не сможешь. Коллинз криво усмехнулся и отвел взгляд в сторону, что должно было означать что-то вроде: «Испугал ежа голой задницей. Выполни свои угрозы сначала». – Ах, даже так? – голос Дженсена становился все более глухим и низким, он почти сбивался на хрип, в горле пересохло, перед глазами от едва сдерживаемого порыва разорвать нахала на части на этой самой простыне плясали разноцветные круги. Все же Коллинз каждый раз играл с огнем – только естественное чувство здравого смысла и умение владеть собой удерживали Дженсена от того, чтобы как следует наказать наглеца, втрахивая того в матрац, оставляя на его теле багровые засосы и полосы от коротких, но не менее яростных ногтей. И что самое смешное, оглядываясь каждый раз назад, на то, с чего все начиналось, он не мог найти вменяемого оправдания своему состоянию. Как и сейчас – ну сливки, ну клубника, ну минет. Отчего же Коллинза хотелось заставлять умолять о пощаде? То ли от того, как хитро, с прекрасным осознанием своей власти над ним, смотрели из-под полуприкрытых век кажущиеся сейчас темно-синими, глаза, то ли от полуулыбки на припухших, покрытых ошметками засохших сливок чувственных губах, то ли от того, как тот, будто случайно, высовывал свой непомерно длинный узкий язык, пытаясь слизать забравшуюся слишком высоко клубничную семечку. Дженсен дышал тяжело и глубоко, налегая грудью на прижатые едва ли не к подбородку ноги Коллинза, смотрел пьяно и голодно. Так же, не отрываясь от поблескивавших из-под почти опущенных ресниц темных глаз, он подобрал с простыни баллончик со сливками и энергично встряхнул. Криво ухмыльнулся и опустил руку вниз, касаясь рельефно вырезанным носиком промежности Миши. Синие глаза сверкнули особо опасно. – Сливки, говоришь? – фыркнул Дженсен, покрывая пространство между его ягодицами белым ванильным месивом. – Пусть будут сливки. Выдавив последние капли, он отбросил баллончик в сторону и прижался губами к самой глубине между раздвинутыми его ладонями ягодиц, всосал в рот ошметки сливок вместе с нежной кожей, и такими же высасывающими поцелуями прошелся по мошонке, внутренней поверхности бедер. Чтобы, наконец, убедившись, что едва сдерживающийся от стона Миша ни на миг не сводит с него взгляда, втолкнуть сладкий липкий язык в растянутый кончиками пальцев анус. Все. Коллинз сдается без боя и выбрасывает белый флаг. Дженсен прекрасно знает, чем взять засранца. Стонет в голос, низко и протяжно, потирается мокрыми от слюны и остатков размазанных сливок ягодицами о его лицо, старается насадиться глубже на его язык, ерзает бедрами, пока Дженсен мстительно разлизывает пульсирующее отверстие. Миша может терпеть что угодно, только не это, и Дженсен сразу идет ва-банк. Так же резко бросает его на кровать, слушая низкие глухие кастиэлевские стоны, хватает смазку и грубо, но осторожно размазывает по всей промежности. Самое смешное в том, что лубрикант отчетливо пахнет клубникой. – Дженс… – теперь уже Коллинз стонет, возится среди сбитых простыней и клянчит всем своим видом, как последняя шлюха. Дженсен не заставляет себя долго ждать. Хватает крупную клубничину в рот, вновь прижимает его ноги вперед, налегая на них грудью, и наклоняется, передавая губами ягоду в приоткрытые от громкого стона губы Миши, пока медленно и не торопясь входит в него. Тот хватает ягоду губами так, словно в ней одной его спасение, высасывает сочный бочок, охватывая своими губы Дженсена и стонет, стонет ему в рот, задыхаясь и дрожа всем телом. Дженсен знает, что надолго его не хватит, но и сдерживать себя не пытается. Хватая в кулак измазанный сливками и смазкой член Миши, быстро и размашисто дрочит ему, вбиваясь в податливое тело. Ноги Коллинза дрожат на его плечах, когда тот, заходясь стоном, кончает себе на живот. Дженсен криво улыбается, хватает еще несколько ягод и заталкивает ему в рот, заставляя рассасывать их мягкие бока, как конфеты, облизывать от сока свои пальцы. И, глядя на все это непотребство, добавляет свою лепту в общее сумасшествие – выдергивает член и кончает на живот Миши, перемешивая свою сперму с его собственной, остатками клубники и полосками засохших сливок. – Доброе утро! – фыркает Миша, довольно облизываясь. – Доброе! – Дженсен, смеясь, целует припухшие губы. В номере, кажется, все пропахло клубникой и ванилью, и этот запах отсюда уже никогда не выветрится.