Попытка

      Она заменила мне зависимость от алкоголя. Зависимость от дешёвых шлюх и бессмысленного ширева пару тройку раз в год. И если она — смысл, я готов объебываться этой любимой зависимостью двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Бесконечное количество раз. Непотребное количество раз.       Мы либо смеемся, либо замираем друг напротив друга, переплетая пальцы, и упиваемся моментом искренности. Никто не говорит. Никто не врёт. Никто в глубине души не грызёт себя вопросом о продолжительности этих отношений и их тупиковости. Весь мир сужается до этих глаз, этой полубезумной улыбки и, без сомнения, идеально послушного тела. Одна сигарета на двоих, одна бутылка едва-едва початого виски (на кой-хрен алкоголь, когда коснись губами этой бешено бьющейся жилки на шее, и всё, прощай, грешная земля?).       Никаких «что дальше?», «как мы будем смотреть в глаза соседям?» и самое главное — «что мы скажем нашим родственникам?», которые делали вид, что они глухие, когда из-за стены, прямо из комнаты сестры, раздавалось протяжное: «Боже, ебанный в рот, Лип, я кончаю» именно её голосом, хотя наши ближайшие родственники изо всех сил игнорили нашу излишнюю б л и з о с т ь. Ебанутые.       Я часто ловлю задумчивые взгляды Йена, осуждающе-презрительные усмешки Дебби и странный интерес Карла ко всему происходящему. Они наверняка не уверены, что следы зубов на моей ладони (которые оставила моя милая старшая сестра в порыве оргазма) — принадлежат Фионе, но активно муссируют это между собой.       — Налей мне кофе, — обращаюсь я к Дебби как-то рано утром, но мелкая сучка лишь надменно фыркает и кивает в сторону старшей сестры.       — Попроси лучше её, Лип. — Мне хочется отвесить ей пощечину за болезненную гримасу на лице Фионы, но та едва заметно мотает головой. Она чувствует то же что и я.       И я чувствую, как страдает моя девочка. Вижу по дрожащим пальцам, когда она жадно затягивается отнятой у меня сигаретой; по красным заплаканным глазам, которые она теперь даже не старается скрыть. Она, в отличие от меня, платит большую цену за возможность любить кого-то, кого любить не стоило бы. Я сотню раз предлагал ей открыть правду, хотя бы эти обмудкам из нашей семьи, но видя ужас в её широко распахнутых глазах, — отступал, понимая бессмысленность этой затеи. Она больше не сможет быть нормальной, но и признаться в своих отвратительных наклонностях тоже не сможет.       Против воли я ловлю себя на мысли, что испытываю искреннее восхищение её страданиями и противоречиями. Я получаю от них удовольствие как настоящий мудак, потому что это означает, что ей не похер. Нужно лишь вычленить из общей суммы пиздецовые страдания о недопустимости связи с младшим братом, и останутся её чувства ко мне — горячие, страстные и пылкие, которые она старательно заглушает алкоголем и моими сигаретами, моим обществом, моей заботой и бесконечно тупым юмором. Она была моей. Она есть моя.       — Всё потому что мы сделаны хуем Фрэнка, — заливисто смеется Фиона, откидываясь на пол после морального петтинга, когда всё, что мы позволяли друг другу — пожирать желанное тело глазами и впитывать в себя эти минутные слабости. Никаких прикосновений. Никакой любимой грубости и жестокости. На какой-то момент я даже забываю, что пару часов, дней, недель назад драл любимую сестру в нашей кухне, гостиной, на лестнице (кто умеет терпеть в двадцать лет?). Даже на чёртовом крыльце, разбудив её прямо посреди ночи, только чтобы перестать прокручивать в голове бесконечные картинки обнаженного тела Фионы на этом разъебанном крыльце. Но на нём она оказалась в пижаме, получившая минимальное количество ласки и, по-моему, испытывающая удовольствие больше по наитию, чем действительно осознающая происходящее. По крайней мере, её безумно удивили новые синяки на запястьях с утра, и ноющее тело лишь смутно напоминало о безумном лихорадочном сексе.       — Значит, во всём виноват ебаный Фрэнк, — подхватываю я эту индульгенцию, нависая над лицом старшей сестры и позволяя себе прикоснуться губами к её губам. Почти верю, что это был братский поцелуй. Только Фионе недостаточно. Ей всегда недостаточно, несмотря на искреннее желание прекратить всё это. И всё повторяется по кругу: мы любим друг друга так неистово, будто никогда раньше этим не занимались, будто вот-вот кто-то из нас решит проститься с безумной связью и начать жить заново.       Она. Собирает вещи и уезжает. Не прощается, не прячет глаз и не пишет прощальных записок. Впрочем, если считать оной скорый минет пока в доме никого нет, то Фиона определенно сказала мне «до свидания». Я видел только улыбающиеся и блестящие от смазки губы, которые она тут же спешно прикрыла ладонью. Всё кончено.       Её мне не заменила зависимость от алкоголя, дешевых шлюх и ширева пару раз в неделю. Нихуя. Но я добросовестно пытался, избегая встречаться взглядом с домочадцами, которые как-то вмиг стали попустительски относиться к близкой связи между их родственниками. Когда нет одного из них — нет и проблемы, не нужно больше притворяться, что не слышишь этих стонов в унисон или громко хлопать дверью, чтобы ненароком не застать брата с голой задницей, трахающего собственную сестру над обеденным столом. Они были счастливы, а я просто жил. Жил и ждал, пока она приползёт обратно, уже не улыбающаяся, без решительного блеска в глазах и жаждущая вновь оказаться втянутой в порочную связь.       И я дождался.       Фиона появилась почти под Рождество: донельзя здоровая, не умирающая от тоски в глазах и с ебаным хахалем за спиной.       — Ты его трахаешь? — Спрашиваю вместо приветствия и всячески игнорирую мерзкую помеху на пути к той, по которой я так скучал. Старшая сестра хмурится, улыбка чуть тускнеет, но она всё еще держит лицо. Дай мне дожить до вечера, ветреная сука. И я обязательно расскажу и покажу тебе, как опасно быть счастливой без меня.       — Я не трахаю его, — многим позже отзывается Фиона, когда бурный восторг от её возвращения прошёл, и все сделали вид, будто она выходила за молоком. На пару, блять, месяцев.       Мне хочется ударить её, доставить хоть какую-то часть боли, которую она причинила мне. Жалкая сука. Но неебическими усилиями сдерживаю себя. Вместо этого, тащу её за собой в комнату, запирая за нами дверь и отрезая Фиону от малейшей попытки слиться. В очередной раз. В нашем доме хватит молока на пару лет вперед.       Она нисколько не сопротивляется, когда я срываю с неё жалкое подобие одежды и лихорадочно ищу следы чужого мужика. Фиона стоит неподвижно, лишь мелкая дрожь периодически выдаёт с головой её волнение. Я, наконец, утыкаюсь носом ей в колени и вдыхаю этот родной и почти забытый запах. Запах счастья, презрения, брезгливого отвращения к любимой женщине, стоящей сейчас передо мной в чём мать родила. К моей сестре. Которая готова свихнуться лишь от того, что я просто касаюсь её тела.       — Хорошая попытка слезть, Фиона, — поднимаюсь с колен, и пристально смотрю в эти расширенные от удовольствия зрачки. Она покоряется. Признаёт своё поражение тем, что сжимает мою ладонь и ведёт ею по обнажённому телу.       — Я не могла и мысли допустить, что кто-то будет прикасаться ко мне так же, как это делаешь ты. Лип. — Протяжно выдыхает моё имя, не обращая внимания на мою безынициативность. Ей не нужно моё прощение. Ей нужен я. Грубый, жестокий, жесткий и холодный — именно от такого меня она сейчас получает удовольствие. Именно для этого она притащила этого случайного идиота. Не сумев избавиться от наваждения, Фиона с утроенной силой решила в него влиться. Безрассудная сука. Я не позволяю ей кончить, оставив наедине с неудовлетворением и эгоизмом. Она заслужила.       Я обязательно прощу ей все выходки, все попытки выйти из-под моего контроля, из моей постели, жизни, но не сегодня. Сегодня Фиона — предательница и старшая сестра, и в кои-то веки контролируемая зависимость.       А потом мы обязательно вернёмся к началу: стыдливость днём, ночью же беспутство и сплошной грех.       Их будет ещё бесконечное множество: мужчин, которые будут хотеть мою сестру и никогда её не получать; женщин, чувствующих мою холодность и отстраненность, но лишь по отношению к ним. Потому что нам проще лгать и обманывать окружающих, себя и весь мир, лишь бы больше никогда не расставаться со своей плотью и кровью. Со своим личным безумием.