Голос

      Сначала была неясная тревога, когда дедушка в первый раз не ответил на звонок. Он редко пропускает звонки, но Юра успокоил себя тем, что дедушка может быть на даче, копаться в огороде, и просто оставил телефон в доме или случайно забыл в городе.       Потом была паника, когда и на второй день не было никакой реакции. Паника Плисецкого-младшего отражалась во всём: в его речи, действиях, метаниях по ледовой арене и дому в поисках паспорта и сумки со всем необходимым, которую он в последнее время держал наготове: дедушка, хоть и выглядел неплохо, но уже давно начал хвататься за сердце.       Звонок застиг его, когда он ожидал свой багаж в аэропорту Внуково. Дисплей высветился фотографией дедушки, и Юра было облегчённо выдохнул, что сам себя накрутил, пока не нажал на кнопку принятия вызова: — Да, алло?! — Юрий Максимович Плисецкий?       Чужой женский голос будто приморозил его к полу. Тяжело сглотнув, Юра неуверенно ответил: — Д-да, это я. — Юрий Максимович, нам очень жаль. Ваш дедушка скончался час назад в больнице. Он умер своей смертью, во сне. Примите наши соболезнования…       Остальная часть разговора проходила для Юры как в тумане. Он даже не помнил, как приехал в ту самую больницу, оформил все бумаги, даже связался с каким-то похоронным агентством, сразу оплачивая все возможные услуги и договариваясь обо всём с менеджером. В их старую квартиру Юра тоже приехал на автомате.       Из транса его вывел звонок телефона. Механическим заученным действием нажав на кнопку принятия вызова, Юра чужим, хриплым, пустым голосом ответил: — Я слушаю. — Юра? Где ты?! Ты в порядке?! Я уже минут десять жду тебя у подъезда. Что с твоим голосом?       Откуда-то вынырнула память, подсовывая имя обладателя низкого, беспокойного, почему-то очень родного голоса. Но разве был для него кто-то роднее дедушки? Был? Был. — Я в Москве, Отабек. Дедушка скончался.       Парень на том конце провода замолчал. Был слышен вечерний шум Питера на фоне этого глухого, тяжёлого молчания. — Я приеду. Я скоро приеду, Юр. Жди меня.       Телефон выпал из рук Плисецкого, разбиваясь о деревянный угол ящика с садовыми инструментами. Всё было не важно. Даже этот обеспокоенный, родной, тёплый голос был неважен. Рамки поехали, разрушая пределы его понимания, возможностей, желаний.       В комнате было пыльно, будто дедушка давно не появлялся здесь. Взгляд Юры упал на календарь. Июль. Конечно, он ведь всегда уезжал на всё лето на дачу, появляясь изредка, на пару дней. В стареньком серванте стояли хрустальные бокалы, чайные пары, старинные и не очень фотографии. Настенные часы безбожно громко тикали, будто отмеряя минуты новой жизни Юрия Плисецкого без самой важной в жизни опоры.       Юра рухнул на колени, впиваясь пальцами в жёсткий длинный ворс ковролина. Его колотило от ужаса. В глухом тёмном пространстве черепной коробки разрасталась терновником единственная мысль: Николая Плисецкого больше нет. Юра остался один. Все опоры сломаны, плотину старых, болезненных эмоций и переживаний прорвало, сминая под собой хрупкие, едва окрепшие ростки новых привязанностей, убивая двадцатилетнего русского фигуриста. Дышать было трудно от душащих слёз и застрявших в глотке криков. Даже сейчас он не мог себя отпустить, вырваться из собственноручно созданных оков гордости, не позволяющей лить слёзы и показывать эмоции.       Часы громко пробили восемь вечера. Где-то на задворках появилась и тут же исчезла мысль о том, что всё кончено. Никто не придёт. И Отабек наверняка передумал ехать к нему, решив, что будет только мешать.       От последней мысли захватило отчаяние. Юру затрясло. Оглядевшись вокруг, он увидел коробку с лекарствами на маленьком чайном столике с облупившимся лаком и потёртой краской на столешнице. Бутылёк с жизненно необходимым Николаю лекарством был пуст. Юра с ужасом смотрел на него, будто именно этот пластиковый пузырёк был виновен в смерти его любимого дедушки. Ведь не могло такого быть, чтобы дедушка забыл купить таблетки. Ведь Юра каждый месяц перечислял ему деньги, и каждый день спрашивал, всё ли необходимое есть у Николая.       Ком в груди достиг предела, разрывая оковы, заставляя Юру упасть на пол с диким, отчаянным криком, разбивая руки в кровь о злополучный стол, сбросив с него несчастную полупустую коробку с бинтами и какими-то стеклянными пузырьками. Истерика захлестнула волной, утягивая на дно, заворачивая в пучину безысходности, топя сознание виной и гневом.       Когда крики иссякли и горло отказалось издавать хоть звук, Юра огляделся. Комната представляла собой руины: весь стол был в его собственной крови, торшер был разбит о деревянную ручку кресла, теперь усыпанного осколками; стекло серванта треснуло, искажая стоящие под ним фотографии.       На негнущихся ногах Юра прошёл к нему, доставая из закромов початую бутылку коньяка. Горло обожгло огнём, мысли начали путаться ещё больше под действием крепкого алкоголя. Опустевшая бутылка разбилась о зеркало в коридоре, разлетаясь на куски. Юра пьяно сравнил разбитое стекло с собственной жизнью, разлетевшейся на мелкие осколки этим вечером. «Я один. Больше никого не осталось. Значит, и мне не за чем продолжать жить».       Взгляд упал на горлышко бутылки с неровными битыми краями. Преодолев по врезающемуся в ноги стеклу путь до заветной цели, Юра уселся на холодный пол в коридоре, занося осколок над венами. «Слабые люди не совершают самоубийств. Их совершают люди, которые слишком долго были сильными».       Стекло врезается в вены одновременно с тревожной трелью дверного звонка. Но затуманенный алкоголем и горем разум этого не слышит. Алые капли, ручьями стекающие по его запястью, становятся его персональным Адом, не отпускающим ни на миг. Сознание теряется, размываясь, ударяясь хлёсткими волнами памяти о скалистую пустошь оставленной жизни.       Юра стоит среди пустой серой комнаты, скорее напоминающей куб. До него доносится чей-то голос, будто сквозь плохо настроенное радио. Кто-то умоляет его открыть глаза, потерпеть, вернуться. Плисецкому нестерпимо хочется заглушить это радио в собственной голове, но он не может даже шевельнуться, даже дышать не в силах.       Мир сотрясается чьим-то плачем и криком, призывающим его вернуться. Юра насилу поворачивает голову в сторону, пытаясь увидеть, кто зовёт его, почему он кому-то так отчаянно нужен. Почему-то становится легче дышать, он может даже немного шевелиться. Серые стены размывают алые потёки крови. Это его? Или чужая? А есть разница? Горло горит огнём, отказываясь издавать хотя бы один звук. Хочется заглушить этот крик, успокоить, защитить. Откуда такие мысли и чувства, если ему больше некого защищать? Если он остался один, кто так отчаянно зовёт его вернуться?       Внезапно тело снова начинает подчиняться, а в голове лишь одна мысль: «Я кому-то нужен! Он ждёт меня! Он зовёт меня! Я должен вернуться к тому, кто меня зовёт!» Руки снова разбиваются в кровь о серые стены его тюрьмы, он готов даже головой биться, лишь бы вернуться туда, ещё хоть на миг, чтобы узнать, кому он так отчаянно нужен там, в мире боли и отчаяния. Воздуха не хватает, рот будто забит песком, но бьющаяся, словно пойманная бабочка в ладонях, мысль не даёт отступиться.       Внезапно, стена рушится, и Юра щурится от яркого света, бьющего в глаза. Чьи-то чужие голоса, полные облегчения и гнева, окружают его, снова погружая в темноту. Он не хочет этого, не хочет возвращаться в ту глухую серую комнату, в которой, словно старая заезженная пластинка, словно сломанное радио звучат одни и те же слова и плач. Он больше не хочет слышать эти отчаянные звуки, разрывающие его душу на части.       Он вырывается из этой темноты медленно, словно выплывает из глубин ледяного Ада. Ему отчаянно холодно, тело горит и ломит, он ощущает каждую мышцу, будто только что откатал самую сложную программу в течение сорока часов. С тихим стоном, Юра поворачивает голову в сторону. В углу одиночной палаты свернулся в кресле Отабек, прижимая к себе почему-то его, Юрину, олимпийку. Писк приборов противно отдаётся в сознании. Горло распирает что-то противное, чужое, инородное. Юра пытается дотянуться до горла, но мелкие провода мешают ему сделать это. Зато, будто из кошмара выныривает, просыпается Отабек. Он ошалело смотрит на очнувшегося Юру и бегом выбегает из палаты. Через несколько секунд забегает врач и медсестра, избавляя Плисецкого от дыхательной трубки. — Как ваше самочувствие, Юрий Максимович?       Врач смотрит на него с каким-то пониманием и немного со злостью. Юра пару раз глубоко вдыхает, после чего хрипло выдаёт: — Как будто сорок часов на катке программы катал. Что со мной было? — Вы не помните?       Юра пытается напрячь память. — Последнее, что я помню, как договаривался о похоронах дедушки в похоронном агентстве. Дальше ничего не помню.       Доктор знаком просит всех покинуть палату, после чего присаживается рядом с Юрой с задумчивым видом: — Вы пытались покончить жизнь самоубийством. И вам это почти удалось. Повезло, что Отабек Каримович вас вовремя нашёл. Мы десять часов боролись за вашу жизнь. Сердце останавливалось два раза.       Юра в шоке смотрит на врача. Горло сжимает ледяная ладонь. — Я… чего я пытался сделать?       Врач тут же в успокаивающем жесте накрывает напрягшуюся руку Плисецкого: — Вы были в состоянии аффекта. Такое случается, когда человек переживает очень сильный стресс. Вам предстоит некоторое время побыть на реабилитации в психологическом центре. Так же под запретом алкоголь и иные психотропные вещества. Я хотел было порекомендовать наблюдателя, но Отабек Каримович сказал, что сам справится с этой задачей. Повезло вам с другом, Юрий Максимович.       Юра медленно кивнул, после чего задал вопрос: — Сколько я уже здесь? — Всего сутки. Один день ещё побудете под наблюдением, а потом я вас выпишу. И, не переживайте: персонал у нас хорошо обученный, если сами не скажете, никто не узнает о вашей… проблеме.       Юра прикрыл глаза, сжав руку врачу: — Спасибо.       Врач вышел из палаты, ещё раз бросив взгляд на парня. Спустя несколько минут вернулся Отабек, закрыв за собой дверь и прислонившись к ней, не отрывая взгляд от Юры. Сам Плисецкий не мог поднять на друга взгляд. Только тихо спросил: — Ты считаешь меня слабаком, да?       Отабек медленно подошёл к кушетке, опустившись на колени рядом с Юрой, крепко сжав его ладонь в своей руке. Глаза Алтына были красными от слёз, дорожками стекавших по смуглым щекам: — Нет, Юра. Я считаю тебя человеком, который слишком долго был сильным.       Отабек уткнулся лицом в Юрино плечо, глухо всхлипывая и мелко трясясь. В этот момент Плисецкий ненавидел себя больше всего на свете. — Ты не запер двери. Если бы ты запер их… Господи, Плисецкий, почему ты меня не дождался? Почему ты меня не услышал? Я ещё в Питере понял, что ты не в себе, когда ты назвал меня полным именем.       В голове что-то щёлкнуло, в памяти всплыла серая комната со сломанным радио. Юра узнал голос, умолявший его вернуться за грань. Медленно погладив пальцем руку Отабека, Юра выдохнул: — Я услышал тебя. Я слышал, как ты меня звал. Наверное, ты — единственная причина, по которой я вообще вернулся. Хотя, нет. Не наверное. Ты — единственная причина, по которой я сейчас дышу, Бека.       Отабек поднял воспалённый взгляд на Юру. Ему хотелось врасти всеми жилами в этого человека, чтобы знать, что он действительно жив, что двенадцать часов кровавого Ада на двоих завершились. Сердце глухо билось о грудную клетку, норовя вырваться, выскользнуть, устремившись к мерно бьющемуся сердцу Плисецкого. — Я люблю тебя. Не смей меня оставлять. Я без тебя жизни не мыслю, Юра.       Плисецкий медленно открыл глаза, вслушиваясь в хриплый, отдающий отчаянием голос. Так не шепчут, так кричат, взывая о помощи. И шёпот как крик отдаётся набатом в ушах.       Юра замирает, вспоминая, когда этот мужчина рядом с ним стал ему так дорог, что ради него захотелось вернуться в этот бесконечно неправильный мир? Когда почти пять лет дружбы связали их настолько, что сердце заходилось в бешеном ритме, если происходило что-то ужасное с одним из них? Когда солёные от слёз губы на губах стали чем-то правильным и естественным? И когда естественным стало отвечать на отчаянные, болезненные поцелуи, чтобы успокоить, и самому поверить, что всё позади, и что из любой ситуации есть выход, пока этот человек рядом с тобой.

***

      День похорон Николая Плисецкого неестественно яркий, жаркий, солнечный. Народу немного, в основном те, кого знает сам Юра. Бинт скрыт под тугой полоской напульсника, надетого на него Отабеком. Алтын бережно сжимает эту ладонь, чтобы больше никто не коснулся случайно, не узнал постыдную тайну фигуриста. На глазах тёмные солнцезащитные очки, за которыми снова скопилась солёная влага.       После всей суматохи они медленно идут по тенистым аллеям, практически не разговаривая. Юра старается не вспоминать погрома, устроенного в старой квартире в состоянии аффекта, Отабек старается не вспоминать кровавые разводы по всей комнате и коридору. Юре ещё сложно нормально ходить, но он отшучивается: фигурист он или где?       Они останавливаются возле подъезда уже далеко за полночь. Юре отчаянно не хочется туда возвращаться снова, и он всеми силами оттягивает этот момент. Отабек прижимает его к себе, тихо шепча в затылок: — Всё в порядке. Я с тобой. Я не позволю случиться чему-то плохому.       Юра медленно кивает, открывая подъездную дверь, медленно поднимаясь на пятый этаж. Возле двери в квартиру снова накатывает паника, но Отабек снова осторожно прижимает к себе, поворачивая ключ в замке: — Всё хорошо, Юрочка. Там нет ничего страшного. Там будем только я и ты.       Юра тяжело сглатывает вязкую слюну, быстро разворачиваясь в объятиях Алтына, сильно прижимаясь к единственному родному человеку, оставшемуся у него. — Не отпускай меня, Бек. Никогда и ни за что. Не отпускай меня.       Отабек выпускает ключи из рук, прижимая дрожащего Плисецкого к себе: — Не отпущу.       Юра как мантру повторяет свою просьбу, пока Отабек осторожно поднимает его на руки и переносит через порог, захлопывая за ними дверь. В квартире пахнет синтетическими средствами, при помощи которых Алтын весь прошлый день отдраивал квартиру от крови Плисецкого. Мусор пришлось выносить ночью, чтобы никто не заметил крови на стёклах.       Юру шатает от усталости и страха, он цепляется за плечи Отабека как утопающий за спасательный круг. На казаха и самого накатывает новая волна ужаса от осознания, что было бы, не успей он на тот Сапсан. Возможно, он и сам бы покончил с собой.       Из собственных кошмаров его вырывают тонкие обветренные губы, исступлённо покрывающие поцелуями его шею и лицо. Отабек бережно укладывает Юру на смятую постель, осторожно ложась рядом, обхватывая своими губами солёные обветренные губы Плисецкого. Руки крепко сжимают хрупкое тело, не давая отстраниться, ладони скользят по напряжённой спине, задирая мокрую от пота футболку. Юра льнёт к рукам и губам, теряясь в грубой ласке, забываясь, царапая чувствительную кожу на шее и плечах Отабека.       И так и засыпает в крепких объятиях, убаюканный тихим шёпотом голоса, вернувшего его с того света.