Овл

Белая пустота накрывала с головы до ног, как теплое одеяло. Манила своей загадочностью, таяла как утренний туман. Невинная чистота, наброшенная на город, стёрла его с лица земли. Стёрла напрочь из подсознания, заполняя все мысли томной усталостью. Мир медленно умирал в лапах затаившегося хищника. Медленной мучительной, склизкой смертью. Склизкой. Однотонной. Без полутонов. Абсолютно. В непроглядной дымке трудно было разглядеть что-то дальше вытянутой руки. Гадать не приходилось. Там была (склизкая) пустота. Внезапно раздался оглушительный грохот, яркой кляксой огня расползающийся по небу. Как казалось это было небо. А возможно и вовсе наоборот. Не отличить. Однако огонь создавал иллюзию полёта. Красивое оранжевое пятно, словно салют. Хотелось смотреть вечно. Таким же отрешенным взглядом. Очередной взрыв свалил с ног. Падать не больно, когда ты паришь. Паришь над бездной. Мягкой и… склизкой. «Помни о времени. Помни о часовом механизме» Снова толчок. И на этот раз некая сила выводит из состояния транса. Он пытается проморгаться, собрав в общую картину смазанный и блеклый мир. Тело ломило от неудобной позы. Да, снова заснул перед телевизором. В стеклянном ящике какая-то гром-баба по имени Кэтрин, весом далеко за сотню, учила телезрителей готовить роллы. — Для начала нужно приготовить продукты. Нам понадобиться… — писклявый женский голос замолчал от нажатия нужной кнопки и мясистая баба исчезла с его глаз. Сейчас не до этого. Неполноценно работающее сознание являлось более важной проблемой, чем голодный желудок. Тихое тиканье напольных часов (давно ли они здесь?) было единственным источником звука, не считая хруста онемевших конечностей. Тихое. Но в голове каждый тик отдавался оглушительным грохотом. Тик. Если бы он знал. Если бы знал, что на самом деле слышал часовой механизм своей жизни. Блокнот. Ему нужен блокнот. Дрожащая рука тянется к кофейному столику. Однако не сумев проконтролировать даже это, все журналы и куча старых газет падают на зелёный пожестевший от времени ковёр. Сил оказалось недостаточно даже удержать равновесие и поиск блокнота продолжился на полу, стоя на коленях. Нашёлся достаточно быстро, под журналом «Time». Голубая книжечка с черно-белым котом на обложке. Чистый. Он не помнил делал ли ранее в нём какие-либо записи. Уверен, что делал, но кипельно белые страницы в клеточку утверждали об обратном. Сейчас о другом. Сжимая левой рукой карандаш, найденный в кармане серых брюк, медленно выводил кривые буквы на бумаге: «Моё имя — Роберт Консол. И я похоже единственный кто помнит…» О пожаре? Хотел написать «о пожаре». Или нет? Помнил. О чём-то… Не знал, о чём именно. Было только (склизко) холодно. Мозг будто забаррикадировал тот маленький шкафчик с событиями того дня. Нет, не так. Зачеркивая корявую фразу, пытался вспомнить. Что же произошло? — Вспоминай! — вместе с порывом злости наружу вышел и тяжёлый негатив, едва не заставив Боба склониться в низком поклоне. Боли не было. Только вязкая теплота давила на затылок. Давно ли она здесь? — С того дня… Появилась именно в тот день. В полночь. Было полнолуние… Обе стрелки часов остановились на двенадцати. Бессонная ночь тянулась предельно медленно. Полная луна сияла на ясном небе. Боб бродил по комнате, стараясь чем-нибудь себя занять. Ни роман любимой писательницы, ни поздний ужин, ни романтическая комедия на DVD не могли отвлечь от мыслей о дочери. Где она? Куда сбежала? Она с Джоном. Скорее всего с Джоном. И почему он запретил ей с ним встречаться? Почему накричал на неё? Из-за мотоцикла. Всего лишь из-за мотоцикла. Роберт не одобрял поездки по ночному городу, средь горящих огней. Когда тёплый вечер дует прямо в лицо, развевает волосы. Скорость увеличивается настолько, что дороги, здания, фонари сливаются воедино, оставляя лишь смутное представление о том, что впереди. А впереди дерево. Дерево, столб, грузовик. Да что угодно! От того ему не нравились мотоциклы. Потеряв жену, Роберт не хотел потерять и дочь. Может ему не стоило запрещать встречаться. Может решить проблему иным путём… Но как быть уверенным, что Джейн не сядет на эту машину смерти? Да?! А как ей помочь, если она сбежала из дома? Всё-таки нужно позвонить и извиниться. Боб уже давно нашёл номер Джона в телефонном справочнике. Даже выделил маркером. В чёрной изогнутой трубке слышался треск, от нажатия каждой нужной кнопки. Нажимал медленно, чтобы не совершить ошибку, (или оттянуть момент)…семь и девять… Послышались гудки. — Алло, — только когда послышался молодой мужской голос Боб бросил трубку. Ему нечего сказать. Впрочем, нет стопроцентной уверенности, что она там. Роберт снова забродил по комнате. Сколько уже времени? Долгий взгляд на часы. По прежнему полночь. Может сломались? Маятник раскачивался, значит работают. — Что ж… Ночь тянется медленно. Только ночь не тянулась вовсе. И Роберт мог это заметить, будь чуточку внимательней. От природы у него не было сего дара. Упускал из виду даже самые заметные вещи, которые видно невооружённым глазом. Как упустил из виду момент, когда его жене Саше потребовалась операция. Упустил из виду её плохое самочувствие. Упустил из виду её смерть… Больше такой оплошности он не совершит. После этой ночи не совершит… Слабое свечение проникало в комнату, сквозь щёлочку в неплотно задёрнутых занавесках. — Светает? Стрелки не сдвинулись с места. — Точно сломались. Роберт приблизился к окну. Больше не было сил оставаться в темноте. Хватит заморачиваться по пустякам, ссоры у всех случаются. Он уже подготовился жмурится от утреннего летнего солнышка. Нужно впустить тёплые лучи в комнату, пока они не стали очень жаркими и опаляющими. Привыкнув рубить с плеча, Боб резко раскрыл тёмно-синие шторы. Удивлению не было предела. Всё стало белым. Вместо зелёной лужайки, деревянного забора, аптеки на углу улицы, дома Винсли через дорогу, самой дороги — одна белая пустота. Первая мысль была о снеге. В августе. Но даже снег не выглядит как бесконечный белый альбомный лист. Скорее кто-то закрасил его окно. Это шутка, Боб. По крайней мере, теперь есть чем заняться. Взять в сарае щётку, ведро и оттереть эту гадость. Ребятишки кажется напрочь забыли как делать приколы. Забросать дом яйцами, туалетной бумагой уже не в моде. Теперь они закрашивали окна. Не поздоровится этим шутникам, когда он до них доберётся. Только… Когда они успели? Он не спал всю ночь. — В этом возрасте у подростков появляется суперсила скорости. Особенно, когда проказничают. Он ототрёт эту краску, затем сможет немного поспать. А после позвонит дочери, к тому моменту она уже успокоится. Выйдя во двор, Боб… заметил, что никакого двора нет и снаружи. Ничего нет. Он был как маленькая мошка. Маленькое черное пятно в кипельно белой чистоте. Он тёр глаза, старался разглядеть хоть что-то в этом тумане. — Это туман, — желание сохранить разум не покидало его до последнего. Не покидало, пока он не посмотрел вниз. Нет почвы. Никакой опоры, только бесконечная пустота. Однотонная. Без полутонов. Боб просто висел в воздухе. И тогда он испугался. Испугался не на шутку. Хотелось убежать и спрятаться. Подальше от этого нечто. Однако бежать некуда, дом тоже поглотило это нечто. И нечто светилось. Еле заметным сиянием. Глаза не слепило. Даже, когда появилось солнце. Оно было в зените. Прямо над головой. Страх парализовал тело, Боб не смел дёрнуться. Он парил в этой пустоте. Солнце приближалось к нему (или он приближался к солнцу). Огромный оранжевый шар завораживал. Теперь Роберт понимал глупых насекомых, летевших на свет. Даже, когда сильный толчок сбил с ног, парение не прекратилось. Продолжилось в лежачем состоянии. Боли не было. Был взрыв. Солнце разорвалось оглушительным грохотом. В ушной раковине Боб ощутил что-то скользкое и липкое. Стало холодно. А затем он услышал голос самой бездны. Она била. Как часы с кукушкой. Роберт Консол ощутил все двенадцать ударов собственным сердцем. — О взрыве… Сейчас ползая на коленках под сворой старых газет, он вспомнил, что произошло. Рука задрожала ещё сильнее, вывести корявую надпись в блокноте с котиком ещё труднее. «Я, Роберт Монсол…» — Нет, не так. Росол… Нет! Роб. Боберт Посол. Нет! Как меня зовут?! Судорожно зачёркивая надпись, Боб сломал кончик грифеля. Он готов оторвать собственную голову, всё равно она не выполняла основную функцию. И он бы это сделал, если не… — Консол. Точно. Поломанный карандаш в задаче не помощник, но время не ждёт. Вгрызаясь зубами в деревянную основу, желая вынуть стержень. Время не ждёт. Скоро полночь. Боб не хотел умирать. Погибло и так очень много людей, о которых все забыли. Будто этого и не было. Забыли о четырёх миллиардах мирных жителей. Поэтому он должен помнить о часовом механизме. Их убил голос бездны. Роберт не знал об этом, но догадывался. Они умерли, потому что не полетели на свет. Потому что не вышли из дома. Четыре миллиарда. Осталось меньше половины населения, которого не волновало ничего. Ни огромная смертность, ни спад экономики, ни голод. И даже быстрый тёк времени. Прошло около полугода, а по ощущениям не больше недели. Сутки длились от трёх до пяти часов. Можно с лёгкостью запутаться, если бы Боб не помечал день в календаре галочкой, с каждым закатом. Все жили словно на автомате. Никто не работал, не ел, не думал по собственной прихоти. Для нечто это удобно. Нечто этого и хотело. Нечто взяло под контроль часовой механизм жизни, высасывая из людей самое дорогое — время. Даруя беззаботность. Нет времени на близких, нет времени на проблемы, нет времени на размышления, только на потребности и немного для отдыха, для поддержания жизнеобеспечения в верных рабах. Роберта такой расклад не устраивал. От одной мысли быть чьим-то кормом хотелось блевать. Пустить жизнь наутёк, забыть Сашу, Джейн, даже Джона, не представлялось возможным. И он не мирился с этим. Роберт Консол за эту полугодовалую неделю прочитал больше статей, чем за всю жизнь. События пяти-десятилетней давности. В основном статистика численности населения. Чтобы не забыть, он даже составил таблицу (не в этом ли блокноте?) по данным ООН. По итогам выходило что: « — в 1990 году численность населения составляла более пяти миллиардов жителей. — в 1999 году отметка перевалила за шесть миллиардов. — в 2011 составила семь.» И последняя пометка из журнала «Time», выпущенного на утро после взрыва: « — 2012 год. Численность населения составляет чуть более трёх миллиардов человек.» Цифры устрашали. Больше половины. Ситуация напоминала чуму четырнадцатого века. Ещё одна чёрная смерть бродила по улицам. И если ты не отдашься в её цепкие лапы — она убьёт тебя. Зубы стали серыми от стержня. Боб даже умудрился загнать пару заноз под ногти. Но времени мало. Ровно семь. Нет. Восемь часов. — Счётчик обновляется в полнолуние, в полночь. А сегодня именно полная луна… Полнолуние — это начало новой жизни. А нечто этого и хотело. Выудив тонкий карандашный грифель и уже аккуратно, чтобы не сломать продолжал писать под очередной замазанной строкой. «Я, Роберт Консол, похоже единственный кто помнит о взрыве… Я знаю цену времени, которого у меня не много. Такие как я долго не живут. Смерть всем не подчиняющимся…» Да, такой расклад его не устраивал. А нечто не устраивало неподчинение. Часы замерли на девяти с половиной. Нечто его не отпустит. Он слишком много знает (помнит). Девять сорок пять. Оно с ним играло. Нечто не потеряет ничего с его гибели, скорее приобретёт. Новую порцию вкусного времени жизни Роберта Консола. И нечто хотело насладиться моментом, медленно растягивая удовольствие. Боба бросило в жар, на лбу выступал пот. Сбивчивое дыхание участилось, он судорожно хватал ртом воздух. Десять. И почему люди предпринимают попытки изменить жизнь к лучшему, когда жизнь уже на исходе? Нечто в голове окончательно пробудилось. Оно занималось его механизмом, забыв про мозг. Оттого рассудок немного прояснился. Роберт Консол впервые за долгое время понял весь кошмар ситуации. Каждый стук в грудной клетке отдавался тихим тиком в голове, пока кукушка не пробьёт обновление. Но время ещё есть. Десять пятнадцать. Время проститься с прошлым. Которое наконец ему открылось. Саша… Имя звучащее на устах и так давно не произносившееся вслух. Он был там. Лежал рядом с ней, когда она умирала. Когда она задыхалась. И ничего не сделал, потому что упустил из виду. Наутро приехала скорая, дальнейшие события были мутными. И не из-за бездны, он сам не хотел их помнить… Ни похороны, ни слёзы дочери, ни недельный запой. Запомнил только диагноз. Рак лёгких. Четыре стадии, которые упустил из виду. Саша ничего ему не сказала. У Боба всё равно не было денег на операцию. Она поступила рационально. (Заставив его мучиться от чувства вины.) Но ведь не мучился. Последние полгода даже не вспоминал. — Это не моя вина, — голос раздался в пустой квартире, но ему не удалось заглушить голос бездны. — А вот её смерть как раз моя… Тик часов в голове, громкий и быстрый. Настолько, что стрелки уже разрезали воздух издавая что-то вроде «Овл. Овл. Овл.» Пол одиннадцатого. Письмо. Он ведь пытался написать письмо. Для дочери. Для кого же ещё? Начало уже было. Остался конец. Потная ладонь уже намертво приклеена к стержню. Взгляд прошёлся по написанной строчке. «Смерть не подчиняющимся…» Но он помнил о часовом механизме. Помнил о жене. О дочери. Дочь… Строки получаются совсем блеклыми, Боб едва нажимал на карандаш. «Пишу я это, чтобы не остаться несчастной цифрой в газетной статье. Пишу для тебя, Джейн. Тебе тоже не стоит забывать о взрыве. Я знаю, ты его видела. Ты жива, потому что всегда была любопытной… лматк… масклй…» Конечности не слушались. Вместо букв получались еле различимые иероглифы. Время могло выйти в любую секунду и Роберт Консол ничем не сможет помочь человечеству. А мог… Просто он не совсем наблюдательный. Одиннадцать. Состояние ухудшалось. Тёплая тяжесть давила на затылок изо всех сил. Он норовился наткнуться глазом на грифельный стержень. Борьба казалось невозможной, но Боб желал закончить и отправить письмо. И писал уже крупными, печатными буквами. «…любопытной маленькой малышкой… Не позволяй себе прогибаться под них. Помни о времени. Помни о часовом механизме. Джейн… ты ПРОСТО ДРЯНЬ! КОНЧЕНАЯ ШАЛАВА! ДОЧЬ ШЛЮХИ! ЧТОБТЫСДОХЛА! СОСИ…» — Нет! Руки окончательно не слушались. Нечто взяло в оборот его тело, раз он не подчинялся душой. — Но время… Одиннадцать тридцать. — Ещё есть! Скрипя зубами от непреодолимой усталости тонкая бумажная страница порвана в клочья. Ватные ноги, словно пригвождены к полу. Хотелось орать во всё горло, но вместо этого получался еле различимый хрип. Слышен только тик часов: «Овл. Овл. Овл.» Становился громче: «ОВЛ. ОВЛ. ОВЛ.» Боб старался подняться на ноги. Только тело пронзала сильная конвульсия. Трясло как тряпичную куклу. А голос бездны нескончаемым потоком стучал в висках, желая раздробить череп. Нечто его не отпустит. Овл его не отпустит. «Помни о времени, Боб. Помни о…» — Часовом механизме. Одиннадцать сорок пять. Грёбаные часы, которых раньше здесь не было. Грёбаные часы! Последняя липкая ниточка, связывающая рассудок отступила. И нечто испугалось. Роберт Консол в ярости. А ярость пробуждает силу. Парализованные ноги подавали первые признаки жизни. Лёжа на жёстком паласе он наконец вытащил подогнувшиеся коленки из-под задницы. Ступни дёргались как рыбёшки на суше. Попытки встать не оборачивались успехом. Боб то и дело падал (в лапы бездны, которая манила своей мягкостью и теплотой). Нечто не сдавалось, и всё пыталось вцепиться своими липкими лапками в сознание. Уже на сгибающихся локтях, таща за собой судорожно дёргающиеся ноги, он полз к дальней стенке гостиной. Брюки сползали с худых бёдер. Голову оттягивало вниз. Овл окутал её мягким обручем, который сдавливал череп. — Моё имя — Роберт Уилл Консол, — рычал он, сквозь сдавленную челюсть. — У меня есть дочь. Её зовут Джейн Лили Консол. Боб рычал. Бездна рычала. «ОВЛ. ОВЛ. ОВЛ…» Медленно, растягивая каждую букву. Нечто боялось. Опираясь на тумбочку, Роберт сумел подняться на одно колено. До напольных часов пол метра. Время ещё есть. — А ещё! У меня была жена, — голос прорезался. — А потом! Она умерла. Ладонь сжалась в кулак. Только он может решать свою судьбу. И никто более. — И в её смерти виноват Я! Хрупкая стеклянная дверца разлетается на мелкие осколки от удара мужского кулака. Маятник вырывается вместе с пружиной. Длинные ногти впиваются в тёмное дерево, желая выпустить «кишки» часовому механизму. С последним толчком силы, Боб опрокидывает громадную машину смерти (и почему ему не нравились мотоциклы?). С протяжным скрежетом и громким ударов часы пали, потянув Роберта за собой. Он всё-таки разбил губу о твёрдую поверхность своего тикающего гроба. Обе стрелки часов замерли на двенадцати. Луна сияла на чистом небе. Тик прекратился. Кругом была кровь. Осколки стекла застряли в глубоких ранах. Впервые за столько времени появилась боль. Страшная. Головная. Привкус слизи во рту… Но он по прежнему жив. Судороги продолжались. Наружу вырвался протяжный хрип. И раздражающее чувство щекотки спровоцировало чих. Последним действием что-то чужеродное и белое выскользнуло из ноздри. Роберт Консол не верил глазам. То был паучок. Очень странный, продолговатый с девятью ногами и чисто белый (как луна). А Шесть ярко оранжевых глаз (как солнце) пристально смотрели в его два карих. — Так это из-за тебя… Ты сидел в моей голове и управлял мной… — Овл, — прочирикал паучок, слегка подпрыгнув. Прежде чем, его раздавила большая ладонь Роберта Консола. И Овл был склизким… Может у человечества всё же был шанс победить в себе Овла. Овла, который пожирает ваше время.