Пузырь лопается

А начинается все это так: Джинни сидит по-турецки на не заправленной кровати в спальне для девочек и перебирает учебники и тетрадки. Занятия начнутся только завтра утром и девочку переполняет сладкое предвкушение, ей правда не терпится начать учиться. Что они будут проходить завтра? Насколько это сложно? Интересно, а преподаватели строгие? Она листает лежащий на коленях учебник по трансфигурации, очень красивый, с подробными инструкциям и красочными иллюстрациями, как вдруг, она находит в середине учебника вложенную в него черную тетрадку. «Наверное, оно прилагается к учебнику», — думает девочка, но к ее удивлению тетрадь совершенно пуста, с первой по последнюю страницу. На внутренней стороне обложки выведено аккуратным, хоть и размашистым почерком «Собственность Т. Н. Реддла». В каком это смысле, собственность? Наверное, чья-то тетрадь, которая попала к ней по ошибке. Но как найти этого загадочного Т. Н? В школе тысячи учеников, с первого по седьмой курс, с четырех факультетов… Это невозможно по определению. Все это конечно странно, но не настолько, чтобы заострять на этом внимание. Ну, а раз это невозможно, то тогда Джинни будет рисовать в ней на переменах. Не пропадать же зря добру. Листы слегка пожелтевшие, будто бы этой тетради много лет, хотя при этом она совсем новая, никем не тронутая. Может, это специальное дизайнерское решение? Выдать за старину? Девочка пересаживается за стол и решает расписать в ней новое перо. Она окунает железный кончик пера в чернильницу, одно неосторожное движение и на листе расплывается огромная, размером с галлеон, черная клякса с неровными краями. Какая, казалось бы, досада, но бумага через мгновение жадно впитывает пятно и вот словно ничего и не было. Становится все страннее и страннее. Ничего не понимающая девочка убирает со лба рыжую прядь и быстро рисует каракулю, похожую на неряшливую змейку и ее тут же постигает судьба кляксы. «Бред какой-то», — раздраженно думает Джинни, собираясь закрыть тетрадь. Да, в такой точно не порисуешь, наверное что-то в духе приколов Фреда и Джорджа: дать листочек из такой тетрадки на важной контрольной, а листочек возьми и впитай твою работу, как губка. Или вампир. Она собирается закрыть уже этот треклятый блокнот и отбросить его в самый дальний угол комнаты, но замирает с открытым ртом. Потому что ей приходит ответ. «Не дави так на перо — мне больно. И вообще может напишешь здесь что-нибудь более информативное?» Джинни вздрагивает и удивленно охает. Это все совсем становится странно. Она лихорадочно пишет мелкими, округлыми буковками, ставя миниатюрные сердечки над «i»: «Ты что, живой?» Ответ приходит незамедлительно, все тем же аккуратным, размашистым почерком. «Ну, как видишь, живой» «Кто ты такой?» Молчание. Джинни кажется, что за стенкой кто-то коротко усмехнулся, хотя Джинни точно знает, что там никого нет. «Так на обложке все написано», — уклончиво отвечает блокнот. Джинни удивленно хлопает глазами. Ее только что… обхамила какая-то книга? «Это мне вообще ни о чем не говорит!» «Я не предполагал, что эта вещица пойдет по рукам, скажем так, личный дневник на то и личный… Надо, наверное, в следующий раз персоналию на обложке написать. Том Нарволло Реддл — это юноша, который когда-то давно учился в Хогвартсе, на Слизерине и был старостой факультета, а потом и школы» Вот это да. Джинни почувствовала себя очень неловко. Значит, это чужая вещь? А как она попала в ее учебник? Так много вопросов… А меж тем, буквы на бумаге продолжали выписываться сами собой: «А лично я…» Странная пауза, заминка, будто кто-то сидящий на том конце дневника задумался. Это неправильно. В горле ком — объяснюсь потом. «его воспоминание, тоже Том Реддл, которому теперь всегда 16 лет.» «Приятно познакомиться, Я — Джинни Уизли.» «А уж как мне-то приятно.» Джинни становится почему-то немного смутительно. Ей уже нравился ее новый собеседник, хотя она знала о нем всего ничего. Ее собеседник поставил в конце странную закорючку, похожую на ползущую змейку. К чему бы? «А почему ты тетрадь?» «Это довольно долгая и интересная история, пока отвечу так: «Вот какие чудеса в Хогвартсе бывают — тетрадки и книжки оживают».» Том прав, история действительно долгая и интересная, прямо-таки детективная. С убийством, интригой, и невиновным на скамье подсудимых. Но Джинни об этом не знает, она просто хихикает с рифмы. А разгоняется это так: Джинни прыгает по комнате от счастья. Она впервые познала это чувство, которое знаешь ты и от которого зависим я: найти великолепного собеседника. Ее сердце колотится внутри, как сумасшедшее, уже неделю она находится в эйфории. Жить стало так легко, ко всему относишься так спокойно и с шуткой, хочется смеяться, кривляться, болтать ногами в воздухе, лежа на кровати в Гриффиндорской спальне для девочек и строчить ответ за ответом загадочному «бумажному мальчику». Все ее подружки и друзья такие скучные на фоне Тома, который, кажется, колодец веселых шуток, который так легко жонглирует словами, танцует размашистыми темно-красными буквами на бумаге. Том, который говорит цитатами из книг. Красивыми метафорами. Он звучит так складно, просто и понятно, но вместе с тем так необычно и изящно. Том, который выдает строчки из песен, которые иногда напевал ее отец. «Тебе бы книги писать!» Джинни осекается. Кажется, она его расстроила. «Я не напишу ни одной, хотя я всегда мечтал. Но, увы, я теперь сам книга. Ха-ха.» Да, мечтал написать. «Поваренную Книгу Пожирателя Смерти», с черепом и выползающим из его рта полозом на глянцевой обложке. Книгу, которую в итоге запретят, а самые верные последователи будут перепечатывать ее, переписывать от руки, передавая подпольно в темных свертках, оборачиваясь назад, нет ли спрятавшихся по углам авроров. Вся ее семья кажется такой дурацкой на фоне Тома. До встречи с ним она не понимала, какая ее семья идиотская. Как мало ей уделяют внимания. Как много над ней глумятся ее братья. Как сильно ее никто не понимает, как она одинока. Как сильно они ее позорят, все как один. Мистер Малфой тогда в книжном был прав: «Рыжие волосы, старые учебники, бестолковый вид. Держу пари, ты одна из Уизли». Том — это другое дело. Он все понимает. «Боже, милая, мне так жаль, что мама заставила тебя пойти на первое сентября в тех потертых черных туфлях. Это ужасно унизительно!» Твою мать, вот это трагедия. Кое у кого никогда не было матери и туфли были потертые еще курса до второго. Но этот кое-кто не ныл, а брал себя в кулак и сам выбирался из задницы, в которой по воле обстоятельств вынужден был находиться. Не надо было, значит, плодить семерых детей, если живешь впроголодь, тогда и туфли будут нормальные. И с магглами надо якшаться меньше, для здоровья полезно. Но Джинни это знать не обязательно. Совсем-совсем. А то она так дружить с ним перестанет. А Тому этого совсем не нужно. Ему вовсе не нужно, чтобы малышка Джинни обиделась. Пока не нужно. А, вот скажем, через неделю, пусть делает что хочет: пусть обижается, пусть злится, пусть плачется. Ничего ей не поможет. «Том! Том, ответь! Сегодня я видела тебя на доске почета!» Сегодня утром, на первом этаже. Она никогда особо не вглядывалась в нее, пока случайно не зацепилась за фамилию «Реддл». Красивыми золотистыми буквами, шрифтом с причудливыми завитушками на заглавных буквах, в правом нижнем углу. Таких совпадений не бывает. «Том Нарволло Реддл» а внизу дата поступления и выпуска. С фотографии на Джинни смотрел аккуратный темноволосый юноша и, кажется, Джинни не видела никого более красивого раньше. Прямой нос, выразительные скулы, пухлые губы, огонек в темных умных глазах. Одетый с иголочки: белая идеально отглаженная рубашка, туго затянутый бело-зеленый галстук, черный свитер со значком старосты на груди и… Черный ошейник с шипами, который абсолютно сюда не вписывается, портит эту идиллическую картину, но который, почему-то, очень ему идет. Подлецу все к лицу. Мальчик с фотографии улыбается, но как-то странно, как человек, который знает себе цену, невероятно заносчиво и горделиво, хотя Джинни так не кажется и… надувает пузырь розовой жвачки. Трудно поверить, что такой человек может быть старостой школы, старостой факультета, быть награжденным за особые заслуги и учиться на отлично по всем предметам, но это правда, факты указ… Пузырь лопается. Джинни моргает. Мальчик весело улыбается, глядя в глаза именно ей, а потом залихватски подмигивает. У нас с тобой есть секрет. Кажется, Джинни сейчас упадет в обморок от переизбытка чувств. «Ты имеешь в виду ту фотографию на первом этаже? О, Мерлин, она такая неудачная. Я там моргнул.» Если бы Лорд Волан-де-Морт встретил Тома сейчас, то непременно бы свернул ему шею на месте. Голыми руками — много ли чести тратить на это чучело магию. Или схватил бы за темные кудри и заставил бы красивый нос Реддла семь раз поцеловать белый фаянс. Или еще что-то. По сути, это то, чем занимался Лорд Волан-де-Морт всю свою жизнь: топил, душил, зарывал в землю, сжигал, пожирал заживо Тома Марволло Реддла. Да, именно так: хрустел суставами пальцев, обгладывал белые кости, откусывал сырое мясо, перемазавший руки и лицо кровью Тома, красной, как клюквенный мусс. Потому что он «позорит Величайшего Темного Волшебника». А вот и нет. Лорд Волан-де-Морт позорит себя сам. Ха, какой забавный каламбур. «Заслуги перед Хогвартсом? Что же ты такого натворил?» Джинни пытается шутить, зажимает розовые губки ладошками, но она мелко дрожит от восторга и теплого волнения. Он просто невероятный. «Да, я был награжден за особые заслуги, посмертно.» И плевать, что нет траурной ленточки на фотографии, и плевать, что это все полнейшая чушь, и плевать от начала до конца, что владелец дневника без пяти минут бессмертный. А как Джинни это проверит? Да посмотрите на нее, развесила ушки и слушает сказочки о страшных временах в школе, о девочке, которую юный рыцарь в сияющих башмаках попытался защитить ценой своей жизни, но так и не смог, а его душа, которая так хотела жить и любить, была заточена в потрепанной тетрадке… Тут, Джинни, впрочем, винить не надо — много лет назад преподаватели, директор, совет попечителей и еще много кто проглотили эту сказку. Правда, она была не с грустным концом: в той версии рыцарь одолел грозного великана, который терроризировал школу ядовитыми пауками. «Когда я говорил, что вложил сюда свою душу, то я имел в виду буквальный смысл.» «Том! Том, ответь! Кажется, я должна с тобой серьезно поговорить. Сказать тебе кое-что…» Она влюблена в него, влюблена по уши. Она обожает его. Она из тех, кому так хочется любить. Бойся своих желаний, идиотка. Она давно это вынашивала, с сентября, а сейчас конец ноября. У Джинни нет никого ближе, никого более понимающего, никого, только Томми… По крайней мере, это ей так кажется. По-крайней мере, это он ей так внушил. Пауза. Девочка нервно кусает кончик пера. Ее эпистоляр впитался в желтую бумагу и уже полминуты нет ответа, а потом приходит: «Я думал о том же, но боялся, что ты отвергнешь меня, а теперь…» У Джинни нет сил это дочитать. Она вскакивает со стула и взвизгивает от счастья. Сегодня самый лучший день в ее жизни. А продолжается это так: происходит что-то неладное и Джинни это чувствует. Пока, она не может объяснить, что именно тут не так, но она осознает это. Интуитивно. Он изменился. Он многое ей не рассказывал. Например, то, что он сирота. Не рассказывал про приют. «Когда мне было семь, ребята хотели надо мной подшутить и облить меня водой, но слегка промахнулись и уронили на меня жестяное ведро. Оно разбило мне темя, помню, как пошла кровь, а дальше все как в тумане… А потом оказалось, что я случайно поджег занавески в комнате — не умел контролировать магию.» «Помню, мы играли как-то в прятки, я залез в шкаф, и меня так и не нашли. Не потому, что я хорошо прятался — меня просто не искали. Я, к слову, очень любил подолгу сидеть в шкафу…» «Как-то раз, во время завтрака один мальчик, кажется, его звали Билли, вылил кашу мне за шиворот, просто потому что я ему не нравился. Я вообще никому не нравился.» И Джинни жалела его. Она часто моргала, пытаясь скрыть слезы, потому что жалостливое детское сердечко не могло принять такого. Джинни плачет с грустных рассказов про единорожиков, а тут ужасные издевательства над ее близким другом, рассказанные им самим с равнодушием. Уизли нежно гладит ладошкой листы в линейку, поглаживает пальчиками обложку. «Ты ведь чувствуешь прикосновения?» «Да, более чем. Продолжай, мне очень приятно. Не останавливайся.» Девочка одергивает руку, как будто она обожглась. Щеки заливаются багрянцем, она тут же закрывает лицо ладонями. Это как-то слишком странно. Или вот, например: «Когда мне было девять, меня чуть не задушила соседка по комнате. Я проснулся от того, что детские тонкие пальчики впиваются в мою шею, а я решительно не могу вздохнуть, только жалко хриплю, а комната кружится, словно мы на карусели… Джинни, когда мы воссоединимся, мы же пойдем с тобой в парк развлечений? Понимаешь, кружевные лошадки из белого пластика, с грубой сваркой на месте стыка, с розовыми попонами и золотыми копытцами… Это дает мне чувство безопасности и невинности моего детства.» Никакой соседки у Реддла не было. Но как Джинни проверит это? И да, кстати, он часто стал об этом твердить. О воссоединении. «Только продолжай писать мне! Так я стану живым и только так мы сможем воссоединиться в будущем! Ты так дорога мне, я узник твердого переплета… » Его фразы какие-то неестественные. Живые люди так не говорят и сам Реддл так раньше не говорил. Но Джинни чувствует себя слишком вымотанной и усталой, чтобы вдумываться и объяснять самой себе все это. Она вообще очень сильно устала, последнее время, физически и морально. Скатилась по учебе, спит часа по два или по три, ест совсем чуть-чуть, кружку кофе и кусочек хлеба с утра, да кружку чая и сухарик на ночь. Этого вполне хватает. Она поругалась со всеми друзьями, какие были, матери писала письма о том, что все хорошо. Все же правда хорошо. У Тома стало сильно портиться настроение. Он стал все чаще и чаще срываться на нее. Как-то раз девочка призналась, что не понимает многих отсылок Тома и она читает, в основном, легкое чтиво, на что, к своему удивлению получила такой ответ: «Ты такая скучная! О чем мне с тобой разговаривать? О куче незнакомых мне людей и о ненужном тряпье, которое ты никогда не купишь? Я в десять лет слов знал больше чем ты будешь знать годам к сорока, если продолжишь в таком темпе.» Оглядываясь назад, Джинни понимает, что это был единственный плюс в их… Общении. Том насоветовал много хороших книг. Он читал классиков и считал, что «современные писатели — бумагомараки и бармописы, читать которых трата времени, так было в мое время и уж тем более ничего не изменилось в твое». Джинни начинала читать, но не могла продвинуться дальше пятой страницы, а предыдущие четыре давались ей с трудом. Она понимала смысл отдельных слов, но сложить предложение воедино у нее не получалось. Она ловила себя на том, что много раз читает одно и то же предложение. Глаза скользили по тексту, но мыслями Уизли была далеко. А потом и вовсе девочка засыпала лицом в книгу. Это не ее вина. Она просто устала. «Почему ты такой безвольный, апатичный кусок сала в свои одиннадцать?» «Знаешь, почему с тобой никто не дружит? Потому что ты тупая истеричка и ты должна быть благодарна за то, что я с тобой провожу время, терплю тебя. И то только потому, что у меня нет выбора.» «Ты можешь заткнуться? Я не дописал, а ты уже лезешь осквернять эти листы своими глупостями!» «Иногда я хочу ударить тебя по лицу, вот настолько ты раздражающая. А я обычно девочек не бью, просто ты такая особенная.» Но и обидеться или разозлиться на него не получалось. Он сорвался, распсиховался, разнервничался. Так давно не говорил с живыми людьми! Вот Джинни вырастет, закончит школу, станет настоящей волшебницей. У нее будут семья и дети. И она бросит Тома. Потому что Том никогда не вырастет. Никогда не закончит школу, у него не будет семьи, он даже никогда не сможет самостоятельно пройти по коридору — книжки не ходят. Том не живет, он существует. Джинни начинала плакать, терла глаз кулачком, браслеты на запястье тихонько звякали, будто бы в знак солидарности. «Прости меня! Я не подумала! Я не хотела тебя обидеть, я забыла! Я все время забываю, что ты заточен здесь!» Джинни громко всхлипывает. Она забывает о том, что он не настоящий мальчик. Слеза падает на тетрадный лист и тут же впитывается. «Ну, не плачь. Поздно по мне плакать. Но, так уж и быть, я тебя прощаю.» И так изо дня в день, неделя за неделей. Джинни перестала отпираться, соглашалась со всем, что он говорит. Том перестал сдерживаться. За стенкой то и дело кто-нибудь хихикал или охал, хотя за ней улица и высота пятого этажа. Это не нравилось Джинни, но обращать на это внимания ей не хотелось. Как-то раз, в новогодние каникулы Том был в хорошем настроении. Видимо, сказались праздники. На дежурное «доброе утро» он не ответил какой-нибудь гадостью, как делал это последние полтора месяца, а написал «Доброе-доброе, как тебе спалось?», чем приятно удивил девочку. Хотя в последнее время спалось ей паршиво. То и дело она просыпалась среди ночи в холодном поту, от того, что ей снилось что-то, но она не могла вспомнить, что конкретно, но что-то холодное, склизкое и жуткое. Она думала, что дома она будет спать лучше, чем в школе, родные стены, как-никак, но нет, стало только хуже. Этой ночью Джинни проснулась непонятно от чего и не могла пошевелиться. Не могла двинуть ни рукой, ни ногой, даже повернуть голову. Она слышала какой-то шепот в ушах, что-то неразборчивое, но угрожающее и самое страшное: она не могла вздохнуть. Просто хлопала открытым ртом, как рыбка на суше и сходила с ума от панического ужаса. По пухлым белым щекам текли горячие слезы и затекали на шею. Как хорошо, что это длилось всего несколько минут. Это потом, весной, она, рассказывая обо всем этом, узнает от Гермионы, что это состояние называется «Сонный паралич». «Неплохо спалось, спасибо.» «Вот как. Это хорошо. Джинни, мое лучезарное личико. Расскажи-ка мне что-нибудь!» Джинни розовеет и нежно улыбается. Вкупе с бледностью, трясущимися руками и синяками под глазами эта улыбка выглядит вымученной, хотя Джинни правда приятно. Будто солнышко выглянуло посреди зимы. «Как ты меня назвал?» «Лучезарное личико». А что, это разве не так?» Уизли не может сдержать сладостного, счастливого писка. Как тогда, в сентябре, когда он впервые ей написал, вот, ради этого стоило ждать! У него просто был такой период, плохое настроение бывает у всех! «А о чем ты хочешь услышать?» Небольшая пауза. А потом очень странный ответ: «О Гарри Поттере.» Девочка изгибает бровь в изумлении. «А зачем он тебе?» «Я очень часто от тебя слышал о нем, вот мне и стало интересно. Нет, не подумай, что я ревную, просто правда любопытно!» Ага, конечно. Ревную ограниченную заторможенную малолетку к везучему сопляку. «Как, ты не знаешь его? Гарри Поттер настоящий герой! Он спас весь мир от Сам-Знаешь-Кого, когда был младенцем!» «Нет, не знаю. Я умер пятьдесят лет назад. И кого это я сам-знаю-кого?» Том, ты просишь человека рассказать тебе о тебе же. Какое самомнение, с ума можно сойти. «Опять забыла, да?» Джинни вжимает голову в плечи. Он же сто раз просил не забывать об этом, черт, черт, черт… «Так что с Поттером-то?» Джинни выдыхает. Пронесло. Кажется, он в хорошем расположении духа. «Сам-знаешь-кто — это страшный темный волшебник. Он убивал и пытал людей, все боятся произносить его имя вслух… Он делал страшные вещи, которые сделает не всякий волшебник…» Что касательно самой Джинни, то она банально не знает, как зовут Сам-Знаешь-Кого. Он просто «Сам-Знаешь-Кто» или «Тот-кого-нельзя-называть». Ей так папа объяснил и это не вызывало у Джинни никаких вопросов. Она ничего не знает о нем, она никогда его, к счастью, не видела, но она знает, что его надо бояться. И на этом все. «И когда он пришел за родителями Гарри, то он убил их, а Гарри не смог. Никто не знает, что случилось той ночью, но с тех пор Он мертв, а у Гарри на лбу остался шрам в виде молнии. И я так счастлива учиться с ним в одной школе, он такой добрый, вежливый, умный, славный…» Том Реддл знает, что случилось той ночью. Ярость закипает, сдавливая виски болью. Это все херня, херня от начала и до конца, у маленького гаденыша просто была самоотверженная маггловская мамаша-любительница-прыгать-на-амбразуру. Он — пустышка, он — никто и ничто. Грязь из-под ногтя, жвачка на подошве, плевок в лицо, как же Реддл его ненавидит! Ну ничего, и на него управа найдется. «Ого. Какой способный юноша. И какой храбрый. Если бы в мой дом забрался Тот-Чье-Имя-Лучше-Не-Называть, я бы с ножками залез бы под одеяло и пищал бы, трясясь от страха. Как мышонок. Пи-пи-пи!» На месте Поттера я бы свернулся калачиком и сдох. Джинни опять смеется. Ей нравится, когда Том дурачится и шутит. А в дерьмо это скатывается так: у Джинни начинаются провалы в памяти. Вот она причесывается у зеркала, вот идет на урок, а вот она у себя в комнате, за окном уже вечер. Вот она смотрит из окна вниз, а вот уже у портрета полной дамы. Джинни идет в душ и с удивлением обнаруживает, что по всему ее телу какие-то странные синяки, ссадины и царапины, но она не помнит откуда они. Как-то раз она случайно порезала палец о перо и на лист попала капелька крови, смешавшаяся с чернилами. А потом Джинни услышала какой-то странный, болезненный стон, как будто совсем рядом. «Ты что-то слышал?» «Нет. Кстати, Джинни. А ты задумывалась о том, что я все-все чувствую?» «Чего?» Господи, а это-то сейчас к чему. «У тебя очень теплые и ловкие пальчики. Такие аккуратные, мягенькие. Когда ты пролила на меня воду позавчера, я был весь мокрый, до нитки. Волосы, нос… Рубашка прилипла к телу.» Джинни часто моргает. Ей так и хочется написать ему: «Том, что ты несешь?!», но он продолжает: «Перелистай все мои странички, погладь мой корешок. Это очень приятно. Знаешь, я могу сказать точно лишь то, что на мне сейчас тот нелепый ошейник с фотографии. Все остальное сушится. Хе-хе.» К горлу Джинни подкатывает ком. Она пищит и резко захлопывает книгу. Это уже перебор. Тем временем в школе происходят странные вещи. На третьем этаже нашли подвешенную за хвост кошку старика-Филча, но это еще не все, ведь на соседней стене появляются кровавые послания «трепещите, враги наследника, тайная комната открыта!» Джинни по-настоящему страшно. Она полночи плачет в подушку, горькими слезами. Она ничего не понимает, слишком истощенная и усталая. Полы хогвартских коридоров залиты гнилой водой и усеяны парализованными телами учеников. Угрожающих посланий на стенах все больше. Буквы такие же красные, как чернила Тома. Однажды утром Джинни просыпается и понимает, что ее руки красные. На них кровь. «Том, мне страшно! Я ничего не понимаю! Я устала, я перестала спать! В школе происходит что-то странное! Сегодня я проснулась с кровью на руках и, кажется, я замешана в том, что происходит, но…» Он не дает ей дописать. «Аааагрррх! Как же ты меня достала, черт побери! Да чтоб тебя сожрали тысячи змей и растащили твое жалкое тельце по кусочкам! По самым темным углам и закоулкам! Твое тупое нытье застряло у меня поперек горла, как пережаренный стейк! Почему бы тебе просто не заткнуться! Неужели твоя потребность изливать из себя тонну бессмысленного дерьма из раза в раз заставляет тебя давить мне на мозги! Я понятия не имею, что у вас тут происходит и во что ты влипла!» Джинни роняет перо на стол. Оно просто выпадает из ослабевших пальцев. «В твою тупую голову приходило, хоть на минуту, что эта книга может быть темным артефактом? Или что в этой тетради может быть заточен какой-нибудь серийный убийца, прикидывающийся юнцом? Ну так, например!» — Так ты, — у девочки подкашиваются колени, кажется, она сейчас упадет в обморок. «Заткнись! Ничего ты мне не сделаешь. Нажалуешься на меня маме с папой? Преподавателям? Ну давай, попробуй. И знаешь ка-а-а-а-а-а-ак тебе влетит, за то, что ты не рассказала сразу?! Знаешь, как сильно ты получишь, когда все узнают, что это ты пишешь на стенах кровью и покушаешься на учеников?! И потом, тебя попросят доказать, написать во мне хоть что-то, а я… Я обычная тетрадка. Я не напишу тебе в ответ ни слова. Разговаривать с неодушевленными предметами, Джинни, даже в магическом мире очень плохой знак. Мне ничего не будет — трупы и вещи не попадают в Азкабан, а вот ты… Тебя как минимум исключат, и это в лучшем случае, поняла?» Джинни нервно кивает головой и всхлипывает. «То-то же. И вот что, юная Мисс. Если вздумаешь болтать направо и налево или делать еще какие глупости, то я тебя покусаю.» На утро Джинни видит в зеркале, как все ее тело покрыто следами от зубов. На шее, на руках, на тоненьких ножках. На не сформировавшейся груди. На животе. Она не помнит, как и когда, она спала в своей кровати и… «Ты что наделал?! Я вся в укусах! Что ты себе позволяешь, ты…» Она вне себя от ярости и ужаса. Буквы скачут вверх и вниз, как сумасшедшие. «Я? Я вообще ничего не делал, я не понимаю, о чем ты.» Красноречивый крупный укус на кисти пропал бесследно. Как и все остальные. Ничего этого не было, Джинни это привиделось от недосыпа. «А ты бы хотела, да? Ты очень много говоришь во сне, знаешь ли. Стонешь мое и…» Девочка швыряет поганую книгу в стену с озлобленным рыком и бежит на негнущихся ногах в ванную. Ее рвет вчерашним чаем и желудочным соком, ноготки с облупившимся синим лаком впиваются в ободок белой пластмассы. Это слишком. Днем она пытается спустить чертов дневник в унитаз в женском туалете, отчаянно пропихивает твердый переплет в слив ногой, но ничего не выходит — он слишком большой. С самого начала это была тупая идея. — Тут тебе самое место! В слепой ярости, Джинни швыряет его из кабинки куда-то наотмашь и, не оборачиваясь на крик поспешно выбегает вон, в коридор, чтобы прорыдать комнате еще два часа и поспать полтора. Джинни кажется, что на этом все. Но нет, не все. Она слышит шепот из стен. Она не понимает, что это значит, не может разобрать сначала ни слова, но потом до нее доходит: «Где мои глаза, похитили мои глаза! Я вырву твои глаза!» «Я хочу разорвать тебя!» «Убить!» В зеркале и за спиной периферическим зрением она видит темный силуэт человека, но обернувшись, никого там не обнаруживает. Пусто. Она слышит смех, что-то среднее между бульканьем и хихиканьем. А потом, после очередного провала, она вновь сидит за столом, перед раскрытым дневником. «Уже вернулась, гулена? А я уже начал скучать. Все глаза выплакал.» Джинни вскрикивает и падает со стула, потому что перед ее взором появляется улыбающееся лицо того самого мальчика с фотографии, у которого на месте глаз черные, истекающее какой-то вязкой гадостью по впалым щекам, провалы. Она моргает, трет глаза, но образ не исчезает, становится все гротескнее и уродливее, он буквально жжет ей сетчатку глаза. Он на стене, на потолке, на ладонях. — За тобой нужен глаз да глаз, маленькая проказница. В черных провалах зажигаются красные точки. Образ мигает перед глазами и пропадает лишь тогда, когда она опускает опухшие глаза на страницы. Ты — идиотка. Ты — идиотка. Ты — идиотка ты идиотка ты идиотка тыидиоткатыидиоткаидиоткаидиоткаидиоткаидиотка Страницы переворачиваются одна за другой. Они все испещрены этим словом. Идиотка. А потом Джинни чувствует, как это слово выжигается на ее теле, на каждом сантиметре кожи, по коже будто бегут кучи маленьких жучков с длинными колючими ножками, путаются в волосах, заползают в уши, а у нее нет сил их прогнать. Джинни падает в обморок. Темнота. Она открывает глаза на секунду и не понимает, где она. Все такое зеленое, огромное каменное лицо бородатого мужчины в стене и пахнет сыростью, гнилью и плесенью. Поворачивает голову вправо и встречается взглядом с носками чьих-то тяжёлых, шнурованных ботинок. Она поднимает взгляд и встречается с багровыми глазами с вертикальными зрачками на белом как полотно лице. У Джинни нет сил. Алиса проваливается в бездонную черноту норы, последовав за черной змейкой, вместо белого кролика без надежды вернуться назад. А заканчивается это так: Когда Джинни снова открывает глаза, она чувствует, как ее куда-то несут. Нелепые круглые очки, бледное лицо, зеленые глаза, торчащие в разные стороны волосы. — Гарри, — с трудом шепчет Джинни, — как хорошо, что ты пришел… Она снова обмякает на его руках, на этот раз до самого вечера. Все давно позади, прошло уже два года, проклятого дневника и его обитателя больше нет. Но Джинни все равно через ночь просыпается в холодном поту и в слезах, в темной комнате. Потому что ей снова снился этот чертов сон: к ее кровати, на четвереньках, ужасно стуча ногтями и торчащими костями ползет труп мальчишки-подростка, у которого изо рта, носа и ушей сочатся чернила, он пялится на нее красными точками в провалах глаз, издает странный звук, нечто среднее между бульканьем и смехом, все ближе и ближе, а она даже не может пошевелиться. Он садится на нее сверху и его тошнит мазутом, гнилой водой и кровью на белые одеяла, подушки, на ее чистенькие рыжие волосы, руки и лицо. У него когтистые, длинные сильные пальцы взрослого мужика, они впиваются в ее шею, а Джинни решительно не может вздохнуть, только жалко хрипит, а комната так и кружится, словно на карусели… Джинни вскакивает на постели и озирается по сторонам в темноте. К счастью, это просто сон. Как хорошо, что это закончилось именно так.