Кубы Эшера

      Иван — странный подросток, у которого колени всегда сбиты в кровь и у которого между огрубевших пальцев постоянно зажата дешевая сигарета, стрельнутая у такого же странного Артура. Артур — тупой обмудок, который обкладывает Брагинского матом, но всегда дает прикурить.       Альфред знает, что Иван и его названный старший братец иногда трахаются. У Керкланда много блядей, но Ивана блядью назвать язык не поворачивается. Иван — бродячий кот, который гуляет сам по себе. Иногда — у Артура, а иногда — у того же Ала, например. Джонс, в общем-то, не особо парится на счет чокнутого Брагинского и где тот шляется.       До поры до времени.       Альфред думает, что это плохо, когда находит хриплый смех просто очаровательным. Никто не находит прокуренный голос Ивана красивым или даже просто-напросто приятным. Артур щурится и с презрением смахивает пепел с сигареты, бурча что-то про то, что когда-то Брагинский завывал в церковном хоре дай Бог. Брагинский не любит вспоминать что-либо, связанное с его прошлым или с религией. Потому что две эти части своей жизни он ненавидит больше всего на свете.       — Меня изнасиловал какой-то приятель отца. Уже не помню, как его там звали, — как-то обмолвился Иван.       Альфред, помнится, подавился тогда газировкой, упершись локтями в колени и мутно смотря на лужу колы, которая, вроде как, должна была сжигать его желудок. Керкланд снова закатывал глаза и грубо дергал его за руку, приказывая выпрямиться и не вести себя по-идиотски.       — Не ссы, — успокаивал Брагинский, скаля зубы. — Его потом нашли на какой-то помойке. Выглядел он гораздо хуже, чем я. Думаю, что свои грехи он искупил.       Альфред хочет что-то сказать, но не решается, и думает, что да, искупил. А он покаялся?       — О, еще как покаялся.       Джонс не спрашивает, откуда Иван знает. Брагинский кивает, как бы подтверждая, что лучше Алу этого не знать.       Иван странный подросток, у которого все шкафы забиты скелетами. И кто знает, метафорические они или нет? Артур расщедривается ему на подзатыльники и шепчет, яростно сверкая глазами: «Не лезь в эту пропащую бездну».       Альфреду бы послушаться его, потому что два еблана в одной семье — явно выше всяких норм. Но когда Джонс вообще кого-либо слушался?       Он сбегает с Брагинским ночью и распивает мартини на крыше какой-то высотки. «Почему мартини?» — хочет спросить Альфред. «Потому что круто», — ответил бы Иван. «В курсах, что мартини надо что-то разбавлять?» — хочет съязвить Ал, которого пить научил Артур еще в тринадцать лет. «У меня есть водка».       Это похоже на дешевый, даже не второсортный, а третьесортный фильм, но Альфреду нравится. Нравится, как ветер бушует в чужих волосах, нравится, как чужие огрубевшие пальцы лезут под отвратительно белую рубашку, нравится впиваться собственными руками в сливочную кожу бедер Ивана и… Да еще многое нравится. Все это кажется таким правильным, таким привычным, таким своим.       Только вот Иван — бродячий кот, который гуляет сам по себе.       На следующей неделе он шляется с Яо, и по классу ползут слухи, что Брагинский, как самый настоящий принц на белом коне, спас Вана от отбитого на всю голову Байльшмидта, когда тот пытался зажать его в углу и, кажется, трахнуть. Альфред не то что бы вдавался в такие подробности, но он точно знает, что все эти слухи — чушь полная. Потому что девочки перешептываются, что теперь Яо подставляется под Ивана за свое чудесное спасение, а Джонс точно знает, что Брагинский предпочитает снизу. Так что, скорее всего, за свое спасение Иван потребовал не жопу, а член. Что, в общем-то, не особо на что-то влияет.       Артур от души хохочет и уже не расщедривается на такие нужные подзатыльники. Он искренне ржет над его, Альфреда, горем и говорит что-то про то, что:       — Я так и знал!       Ал не просит утешения, не просит советов, потому что считает, что это слишком унизительно. Когда-то он рассказал брату, что хочет быть героем. Брат так же посмеялся и выплюнул едкое: «Герои, Альфред, не умирают? Они уже мертвы. А ты жив. Поэтому выкинь все это дерьмо из головы». После этого он был уже не братом, а Артуром.       Еще несколько дней Керкланд закидывает его таблетками, приговаривая, что это ему мозги вправило, значит, Алу тоже поможет. Джонс чувствует себя никак, и иногда его тошнит скудным завтраком. На уроках про себя он зачитывает наизусть молитву Экзюпери, потому что Иван ненавидит религию, а «Маленький Принц» ему в детстве, вроде как, нравился. Хотя хуй этого Брагинского разберет, у него каша полная в голове.       — Мамка крестилась тремя пальцами. Чудачка, да? — спрашивал Иван, идя по тонкому бордюру и сжимая руку Альфреда, чтобы не упасть. — А сама, скрепя сердце, записала меня в воскресную школу. Там учили креститься двумя. Такой скандал был!       Брагинский заливисто хохочет, и Алу бы подумать, что это ненормально, но он смеется в ответ и крепче сжимает руку Брагинского, не давая упасть.       — А папе насрать на религию было. Он никаких заветов — или как это там? — ну, не соблюдал. Бил, пил, унижал. Может даже убивал, но я этого точно не знаю, хотя и догадываюсь. У нас дома были классные беретты. Ни за что не поверю, что он такие пушки просто для красоты купил! Я бы сам убил, если бы мне кто в руки такие дал. А ты?       Альфред хочет ляпнуть глупость вроде «убивать людей — плохо; я героем быть хотел лет в одиннадцать, они, вроде, спасают, а не наоборот», но сил на это не хватает, и он просто кивает.       Еще через неделю Иван заваливается к ним в квартиру с шальной улыбкой на разбитых губах. Альфред кричит на него и несётся к аптечке, чтобы перебинтовать этому идиоту порезы на руках — это не ванильная попытка суицида в ванне, полной крови, просто Брагинский — дебил и опять с кем-то подрался. Артур все хохочет и хохочет, и Джонс хочет как следует врезать ему, но вместо этого спрашивает:       — И часто он так?       — Постоянно.       Альфред пытается спросить у него, нормально ли все то, что ежедневно происходит с Иваном, но останавливается и понимает сам.       Конечно же это не нормально.       Нормальные люди не ведут себя, как настоящие портовые бляди, не заваливаются к двум любовникам посреди ночи с кучей кровоточащих ран, не сверкают глазами так, словно бы под наркотой… Так, Иван под наркотой? Вроде нет. И слава Богу!       Ал хотел бы спросить у Ивана, почему он так себя ведет, почему не живет, как обычные люди, что с ним не так? Было бы неплохо хорошенько покопаться в этой безнадежной черепушке, но Джонс держит язык за зубами, потому что как-то Керкланд сказал:       — Не лезь к нему в голову. Он иногда сам не понимает, что творит.       Ал и не лезет. С некоторых пор он верит Артуру.       А после Джонс снова ведется на улыбку Ивана, и они гуляют по пустому парку, переплетя пальцы. Руки у Брагинского все такие же грубые и холодные, но, почему-то, до одури приятно их сжимать. Наверное, Ал теперь тоже немного не в себе.       — Я не планирую дожить и до двадцати пяти, — делится Ваня и тихо смеется.       Альфред догадывается, почему Иван не хочет жить, как все нормальные люди.       «Моя мама жила так. Она была очень красивой, и я лицом на нее похож. Так уж вышло».       Но Ваня не хочет кончить так же, как и его нормальная мама. Потому что конец у нее был очень прозаичный и до тошноты отвратительный. Джонс не спрашивает, но догадывается.       Поэтому Ваня кончает в многочисленных кроватях любовников и его все устраивает.       А еще они почему-то говорят об Артуре.       — В будущем он возьмется за голову. Это сейчас Артур — дерзкий пират, а потом… Поступит на какого-нибудь банального экономиста, выкинет свои тупые джинсы с дырками чуть ли не на жопе и майки с принтами бунтарских групп, а взамен купит удушливый костюм тройку. И все у него будет н о р м а л ь н о.       Альфреду выть хочется, потому что «нормально» и «счастливо» никак не сходятся воедино. Он все так же на автомате делает домашку, готовит завтраки, обеды и иногда ужины, а вечерами сбегает с Иваном и становится чуть счастливее. Брагинский подсовывает ему книги Чака Паланика и цитирует наизусть отрывки чего-то из Брэдбери. Ване не нравится Брэдбери, но кого это волнует? Звучит круто.       Потом Альфред взглядом цепляет цитату из какого-то новомодного журнала — кто-то все еще их покупает? — и долго вертит ее в голове, настолько, что она успевает приесться.       «Мы все как кубы Эшера, — вновь думает Ал, смотря на переругивающихся Артура и Ивана. — Чуть сложнее, чем кажемся».       Иван сложнее, чем тот образ ненормального подростка, плюющего на нормы и харкающего кровью в нормальность. У Брагинского под графой веса несколько неутешительных диагнозов. Было бы. Если бы он ходил в больницы, конечно. Возможно, это Ивану следовало бы сидеть на антидепрессантах, а не Алу.       Артур тоже сложнее, чем пытается казаться. Он, конечно, та еще скотина, но иногда он и правда волнуется за целостность Джонсовой жопы. И Альфред ему за это благодарен. Был бы. Потому что когда Джонс вообще кого-либо слушал?       Вот так и получается. Все такие сложные и невозможные, как кубы Эшера, один только Альфред пресный и никакущий. Или это из-за таблеток?       — Ты мне нравишься, — говорит Иван, виновато улыбаясь.       «Разве мы бы трахались, если я тебе бы не нравился?» — в воздухе повисает немой вопрос.       — Нет, Ал, действительно нравишься. Прости.       Джонс не размышляет на тему того, почему Иван говорит о своих чувствах так, словно бы только что выблевал на его новые кроссовки все содержимое желудка вперемешку с кровью, и теперь ему жутко неловко за всю эту херню, потому что, ну, эй, Ал, я был абсолютно невменяем, прости? Артур говорит что-то вроде «Ты ему нравишься, и это не комплимент. Чувства у него откровенно мерзкие, он потянет тебя вниз. Это ебанная пропащая бездна, и ты, придурок, сгниешь в ней».       Потом он выплевывает в лицо Ване что-то вроде:       — Ты такой отвратительный. И чувства твои такие же. Я так сожалею, что познакомил тебя с Альфредом. Он нормальный. У него впереди есть будущее, не рушь его жизнь.       Ваня испуганно мечется, не в силах подобрать нужные слова. Наверное, потому что нужных слов и правда нет. Он действительно не хочет тянуть Ала в, как сказал Керкланд, пропащую бездну, но иначе уже просто не может.       Джонс отчаянно прижимает его к себе так, чтобы кожа впилась в кожу, чтобы ребра раскрошились и смешались в одну кучу, чтобы стать одним целым. Он нежно гладит Ивана по мягким пепельным волосам, от которых пахнет дешевыми лаки страйк и лавандовой туалетной водой, шепчет на ухо какой-то ласковый бред и любит его.       — Я правда делаю все не так?       — Нет, Ваня, вовсе нет, — тянет Альфред. — Смотри, я люблю тебя и чувствую себя счастливым. Твои чувства прекрасны и могут дарить людям счастье. Ты не мерзкий. Я люблю тебя.       — Ты мне так нравишься, так сильно, что я, кажется, даже люблю тебя, — шепчет в ответ Брагинский, утыкаясь носом в горячую грудь Альфреда.       Альфред не хочет покупать костюм тройку и выкидывать из карманов пачки дешевых сигарет, не хочет поступать на бюджет в какой-нибудь перспективный университет и зубрить кодексы или какую-нибудь подобную херню. Пока что Альфред хочет держать Ивана за руку, пить с ним такой же дешевый, как и их жизнь, мартини и целовать его так, чтобы губы краснели и припухали.       В конце концов, они все — кубы Эшера.       Н е в о з м о ж н ы е.