One More Light

      Томас медленно заходит в полутёмную больничную палату, частично освещённую только лишь экранами приборов поддержания жизни. Окно, из которого видно высокие здания и фонари, включенные с наступлением вечера, занавешено жалюзи. На столике под ним стоят цветы, корзинки с фруктами и открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Было слишком тяжело читать все эти тёплые слова, когда уже знал всю правду. — Хей, Дилан, как ты? — спрашивает Томас, медленно опускаясь на стул около койки. На ней лежит О’брайен, уже открывший глаза цвета кофейной пенки, только услышав знакомый и до боли любимый голос. Под глазами залегли тёмные синяки, а кожа слишком бледная. Но, тем не менее, Дилан улыбается, пускай и слабо. — Чувство, будто по мне проехали машиной, — произносит он тихим и хриплым, будто бы даже чужим голосом. — Но я в норме, правда. Мне лучше.       Томас слышит эти слова, уже даже и не помня, в который раз. О’брайен каждый раз пытался убедить Томаса, что ему хорошо, хотя всё было совершенно не так. И они оба это знали. Дилан просто не хотел показывать, насколько ему было плохо и больно: всё тело болело и ныло, уже даже не помогали лекарства, которые каждый день вкалывали врачи. Дилан не хотел, чтобы Томас, его Томас, запомнил О’брайена таким. Ему хотелось, чтобы Томас вспоминал его как улыбчивого и не сдающегося, даже если он прикован к больничной кровати без шанса на дальнейшую жизнь.       Они уже знали, что Дилан не протянет долго. Может быть, он проживёт от силы пару недель, если, конечно, не дней. Никто не знал, какая секунда будет последней для него. И он старался провести их, не задумываясь о смерти. Дилан не боится её, отнюдь. Ведь, если подумать, смерть — это просто отсутствие существования. В небытие нельзя чувствовать боли или страха. Вообще ничего. — Ки с Каей тоже хотели прийти, но у них не получилось, — произносит Томас, глядя на Дилана. Он старается запомнить каждую деталь его лица: красивые, карие глаза, без которых он не смог бы жить, потрескавшиеся губы, которые оставляли на коже и губах Сангстера многочисленные, горячие поцелуи, россыпь родинок на шее и лице, которые Томас любил рассматривать, когда они лежали или сидели рядом. Что он будет делать без этого всего? — Зато они пообещали приехать завтра. — Жду их с нетерпением, — произносит тихо Дилан. Он находит своей рукой тёплую ладонь Томаса и несильно сжимает её, переплетая их пальцы. Дилан любит держать Сангстера за руку — есть у него такая привычка. Томас не сразу привык к тому, что Дилан всегда брал его за руку, когда они были где-то вдвоём. Это было смущающе, особенно, если рядом были люди. Сейчас ему хотелось, чтобы Дилан не отпускал его. Никогда, — хотя они и были у меня ещё вчера.       Томас улыбается, глядя на него. Несколько секунд они молча смотрят друг другу в глаза, держатся за руки, не нарушая момента. — Томми, — ласково произносит Дилан — ему нравится называть так Томаса, — спой мне? — Ты же знаешь, я не пою, — отвечает Томас, замечая, как уголки губ Дилана дрогнули. — Пожалуйста, Томми, — просит его О’брайен, чуть сжав ладонь, — должен же я прежде, чем помру, услышать, как ты поёшь. Только для меня. — Не говори так, — произносит Томас, почувствовав болезненное ощущение в области солнечного сплетения. Он не может слушать, как спокойно говорит о смерти Дилан. Просто ненавидит это смирившиеся выражение лица, с которым Дилан произносит те слова. Томас не хочет верить, что Дилан и правда умрёт. Всё же, врачи тоже люди и им присуще ошибаться? — Мы оба знаем, что я не протяну и недели, Томас, — произносит Дилан, оглаживая большим пальцем костяшки Сангстера, — и не стоит тешить себя ложными надеждами.       Томас качает головой, опустив лицо. Он не хочет верить, не хочет просто сдаться и принять то, что, в общем-то, было уже очевидно. Почему все вокруг такие спокойные? Неужели не понимают, что речь идёт о жизни дорогого ему человека? Он ведь не протянет без Дилана. Совершенно.       Осознание того, что Томас мыслит слишком уж эгоистично, приходит почти сразу. Он думает не о самом Дилане, а о себе. Все эти вопросы «Как я буду без него?», «Неужели я больше его не увижу?» были просто эгоцентричными. Он не задумывается о состоянии Дилана, которому сложно и больно, которому уже не помогают лекарства. Он думает только о себе и том, что ему будет тяжело без Дилана. Томас сжимает искусанные губы и закрывает глаза, чувствуя, как те предательски щиплет. Он и сам не хотел показывать Дилану своих настоящих чувств, не хотел показывать, что ему самому больно, но только не физически, морально. Не хотел, чтобы Дилан видел его слёз и волновался о нём — этого ещё только не хватало. Томас выплёскивал свои эмоции по приходу в их большую и резко опустевшую квартиру, где мог никого не стесняться. — Поэтому, спой мне, Томми, пожалуйста, — Дилан смотрит на Томаса, желая дотянуться до щеки второй рукой, которой, к сожалению, не может из-за капельницы. Томас сидит несколько минут молча, будто бы решаясь; Дилан его не торопит, ждёт. — Стоило остаться — неужели были знаки, которые я не смог распознать? — тихо начинает напевать Томас и его голос — хриплый и слишком уж завораживающий. Дилан ободряюще сжимает ладонь Томаса, давая понять, чтобы тот продолжал. — Могу ли я помочь тебе больше не чувствовать боль?       Томас поёт тихо, не поднимая голову наверх. Он смотрит на их переплетённые пальцы и касается их второй рукой, накрыв поверх. Он боится, что если поднимет глаза наверх и посмотрит на Дилана, то точно разревётся как девчонка. — Мы лицезрели великолепие, когда мир засыпал, — Томас сглатывает. Он вспоминает, как однажды они лежали в гостиной на полу, обсуждая всякую ерунду. Свет был приглушен, шторы отодвинуты в сторону, а окно приоткрыто, отчего по полу продувал ветерок. Но им не было холодно, скорее, даже наоборот — им было жарко из-за недавней беготни по квартире. Томас не помнит, в какой момент в руках Дилана оказался телефон. О’брайен хотел, чтобы Томас послушал одну песню, поэтому включил «One More Light» группы «Linkin Park». И сейчас именно она пришла в голову. — Кое-что может прийти в твою жизнь, но это невозможно удержать.       Дилан молчит, слушая. Ему нравится то, как поёт Томас, и становится даже жаль, что он не слышал этого раньше — он столько упустил. Дилан даже начал считать, что это преступление — скрывать такой голос от людей. И от него. — Если говорят, «кому есть дело, если угасает еще один огонек. В небе, полном миллионов звезд — они мерцают, мерцают, — Дилан не может сдержаться, поэтому на припеве присоединяется к Томасу. Тот лишь поднимает на него свои глаза, всё же пересилив себя, и слабо улыбается. Дилан отвечает ему такой же улыбкой. — Кому есть дело, когда чье-то время иссякает, ведь вся наша жизнь — всего лишь один момент или даже меньше, меньше. Кому есть дело, если угасает еще один огонек…» Что ж, мне есть.       Томас тихо выдыхает. Он вспоминает все моменты, проведённые вместе с Диланом. То, как они часто засиживались допоздна, играя в приставку, как гуляли по заснеженным улицам их города, как сидели в небольших и уютных кафе, отогреваясь, попивая горячий шоколад или кофе и о чём-нибудь разговаривая, как просто лежали по утрам в кровати, нежась в объятиях друг друга и не желая подниматься. Он улыбается, и его губы дрожат. — Напоминания уводят землю у тебя из-под ног, — Томас снова опускает голову, потому что на глазах выступают слёзы, а голос начинает дрожать, — на кухне теперь стало больше на один стул, чем нужно.       Дилан смотрит на него. Он обводит взглядом светлые волосы, вздёрнутый нос, тонкие губы, очерченный кадык на шее, его тонкие запястья на руках. Он любит в Томасе всё — каждую деталь: все его родинки, каждый изгиб тела, то, как светятся его глаза, когда Томас чему-то радуется, или как он улыбается. — И ты злишься — и неудивительно — ведь всё это несправедливо, — Томас облизывает пересохшие губы и поднимает глаза, встретившись со взглядом карих глаз, — но только потому, что ты его не видишь, не значит, что его нет рядом.       Томас смотрит на Дилана, теперь уже не в силах отвести взгляд в сторону. Они снова начинают петь вместе, глядя друг на друга. — Если говорят, «кому есть дело, если угасает еще один огонек. В небе, полном миллионов звезд — они мерцают, мерцают. Кому есть дело, когда чье-то время иссякает, ведь вся наша жизнь — всего лишь один момент или даже меньше, меньше. Кому есть дело, если угасает еще один огонек…» Что ж, мне есть.       Томас заканчивает петь, но по-прежнему не отводит глаза в сторону. Немного подумав, он наклоняется к Дилану и касается его губ — они тёплые, сухие и немного шершавые. Поцелуй получается почти детским и невинным, они не пытаются углубить его, потому что сейчас это кажется чем-то совершенно лишним. — Я бы хотел вернуться назад и заставить тебя петь мне. Постоянно, — произносит Дилан, когда Томас отстраняется, и улыбается, — потому что это нечестно — таить такой голос от меня.       Томас слабо и натянуто улыбается. Приходит осознание, что это был единственный и последний раз, когда он кому-то пел. Такого больше не повторится, потому что петь больше будет некому. Сангстер наклоняется и обнимает Дилана, положив голову ему на грудь. Дилан обхватывает его одной рукой и пальцами зарывается в волосы, поцеловав в висок. — Мистер Сангстер, время посещения закончилось. Не могли бы вы покинуть палату? — прерывает их медсестра, зашедшая слишком уж не вовремя. Томасу бы хотелось продлить этот момент. Желательно, на вечность. — Конечно, сейчас, — тяжело вздохнув, произносит Томас, поднимаясь. Он забирает своё пальто, висящее на спинке стула, и подходит к двери. Он смотрит на Дилана, который поднимает руку и машет ему на прощание. — До встречи, Дилан. — До встречи, Томми, — произносит он в ответ, глядя на Томаса. Сангстер, чуть помедлив, желая растянуть этот момент, выходит из палаты, в которую не вернётся больше никогда. Он не видит, что Дилан закрывает глаза, не видит, что он делает несколько коротких вдохов, потому что становится тяжело, и замирает. Один из приборов начинает протяжно пищать.       Томас не видит, что несмотря на то, что теперь выражение лица Дилана было навечно спокойным, он улыбается.