This is a war between my body and tongue

– Ты один из тех, – начинает Луи, и отвращение уже слышится в его голосе, кажется, что ядом пропитано каждое его слово, – Один из тех людей, которые входят в комнату и думают, что они лучше, чем остальной мир, только потому, что мамочка платит за все, что просишь, как например твоя модная одежда и дорогая машина, в то время как нам, обычным людям, приходится упорно трудиться, чтобы получить то, что мы хотим. Он ходит медленно туда-сюда по комнате, с властной позой, важность излучается в каждом его движении, они жесткие, но в тоже время тело расслабленно, потому что он знает, что выиграет в этом споре, независимо от того, сколько усилий это займет, потому что он Луи Томлинсон и он выигрывает. Всегда. – Я видел это прошлой ночью, как тебе нравится все контролировать. Видел, как ты подцепил какого-то паренька и скорее всего отвез его к себе и позволил обращаться к тебе: сэр, или хозяин, или даже папочка. – На последнем слове он делает голос писклявым, потому что хочет вдоволь поиздеваться над кудрявым парнем, который стоит перед ним. – Он, вероятно, стонал для тебя, просил или даже умолял как маленькая шлюшка. Но что, если я хочу немного поменять позиции, кудрявый? Быть тем, кто разрушит тебя на части и будет наблюдать, как ты плавишься под руками и языком? Гарри молча поднял правую бровь, ему стало интересно, как и его члену, потому что он хочет знать, к чему это приведет. Это чертовски интересно и слегка возбуждает, он всегда любил вызовы. – Хочу слушать, как ты умоляешь меня до тех пор, пока у тебя не заболит горло и не сорвется голос, чтобы ты кричал мое имя так громко, что соседи подадут жалобу. Хочу нагнуть тебя над твоим столом из красного дерева и смотреть, как ты принимаешь меня жестко, быстро и глубоко, потому что я знаю, что в тайне это заводит тебя и я знаю, как обращаться с такими как ты. Хочу пометить тебя и смотреть, как синяки расцветают на твоей коже, как розы весной. Слышать, как ты стонешь, словно шлюха потому что тебе настолько хорошо, что ты даже не знаешь, что тебе с этим делать. Луи сейчас слишком близко, и он пахнет дорогим одеколоном, сигаретами и изысканным красным вином, которое он всегда пьет за обедом. Подавляющее, по меньшей мере, как кто-то настолько значительно ниже его заставляет Гарри чувствовать себя под контролем и на взводе. – Самое время отказаться от контроля и позволить себе чувствовать, Гарольд. Я могу подарить тебе такой оргазм, после которого ты забудешь собственное имя и который наконец-то сотрет эту самодовольную ухмылку с твоего лица. Гарри поражен, как никогда в жизни, но он не может позволить кому-то, вроде Томлинсона, увидеть это, поэтому он встает в более удобную позу, при которой не будет видно его возбуждения, поправляет пиджак от Гуччи и пару раз кашляет чтобы прочистить горло прежде чем заговорить. – Ты думаешь, что знаешь все, думаешь, что твое красивое личико и дизайнерский костюм от Армани откроют перед тобой все двери, но ты ошибаешься. Они не помогут тебе залезть ко мне в штаны, дорогой, как бы ты не старался. Он делает один шаг навстречу шатену, и их лица просто в дюймах друг от друга, дыхание смешивается в промежутке между ними. – Кроме того, я не думаю, что ты мог бы справиться со мной, не говоря уже о том, чтобы заставить меня умолять. Но поверь мне, я бы любовался твоими потугами. Луи не кажется ошеломленным ответом, вместо этого он совершенно спокоен, расслаблен, когда стоит так опасно близко и смотрит на Гарри ледяной голубизной глаз. – Видишь ли, Гарри, – он изящно прикасается своими пальцами груди кудрявого, там, где его рубашка расстёгнута и виднеется кусочек татуировки мотылька, – я не знаю, что ты там надумал в своей кудрявой маленькой голове обо мне, но ты должен знать, что я не проигрываю. И я всегда, всегда получаю то, что хочу. С этим легкое, теплое прикосновение внезапно исчезает, как и Луи. И Гарри может быть немного в шоке.

○○○

– Я, блядь, ненавижу его, Найл. Ты должен был видеть его, весь такой самодовольный и ухмыляющийся, как будто он владеет этим гребаным миром, а вместе с ним и мой рот, нагибая меня и даря лучший оргазм в моей жизни. Как будто он может дотянуться до моей задницы, не стоя на стуле, чертов карлик! Найл просто смеется, ярко, громко, и невнятно от огромного количества алкоголя, который он выпил. Гарри сказал бы, что его друг довольно пьян, но он знает, что парень ответит что-то вроде "ирландцы не напиваются, они просто становятся веселее", поэтому он позволяет ему пить. Он продолжает свое разглагольствование, в комплекте с жестикулированием и хмурой складкой меж бровей. – Да я даже не подставляюсь никому. – Ты больше не снизу, Гарри. Только потому, что твой бывший был мудаком, не значит, что ты должен отказывать себе в удовольствии иметь член в заднице. В этом есть смысл, но дело не совсем в этом. – Мы устроились почти в одно время, черт возьми, но его офис даже немного больше моего! Почему он должен быть таким чертовски раздражающим? Почему он вечно достает меня? – Хаз, дружище, он дергает тебя за косички с того самого момента, как ты начал работать там. – Он что? Мы вообще говорим на одном языке? – Он дергает тебя за косички, как мальчишки на детской площадке дергают девчонок, которые им нравятся за волосы. Он влюбился в тебя! Гарри уверен, что Найл в жопу пьяный, вероятно, даже немного под кайфом, потому что Луи «я буду ебать тебе мозг до тех пор, пока ты не умрешь» не может быть в него влюблен. – Ты бредишь, Ни. Не надо было брать последнюю пинту. – Нет, приятель, слушай, он сказал, что хочет трахнуть тебя, верно? И он был довольно точен в том, что он хочет сделать с тобой. По-моему, он уже давно думает о том, чтобы залезть к тебе в штаны. Я своими глазами видел, как он пялился на тебя, как он хотел тебя разозлить, когда мы были в клубе, а ты танцевал с тем блондином. Он хочет тебя, Хаз. Ты единственный, кто этого не видит. И в этом есть смысл. Но почему кто-то такой великолепный, как Луи (да, он ненавидит парня, но он не слепой, он чертовски красив. С острыми скулами и длинными ресницами и голубыми глазами и высоким, мелодичным голосом, с помощью которого он направляет кровь Гарри к его члену) хочет его, того, кого, как он утверждает, ненавидит, когда у него может быть кто угодно? – Я имею в виду, он может иметь кого угодно, почему я? Он ненавидит меня. – Именно! Он думает, что не может иметь тебя. Ты бросаешь ему вызов, и он любит побеждать. Все складывается! – Он не выиграет, наверное. Найл снова смеется. Они проводят остаток ночи, разговаривая на другие темы, но Гарри все еще не может выкинуть из головы предположение Найла. И если он не может перестать думать о Луи Томлинсоне, то никто, кроме него, не должен об этом знать.

○○○

Первый раз это случается через несколько недель после встречи с Луи в клубе. Гарри сидит в своем кабинете, ест банан, потому что это обеденное время, он голоден, и он любит фрукты, большое спасибо, когда Луи входит, даже не потрудившись постучать и усаживается на стул с другого конца стола, широко расставляя ноги, благодаря чему Стайлсу открывается отличный вид на его (красивые, великолепные, сочные) бедра. Он смотрит на Гарри с чистым голодом в глазах. – Уже несколько минут наблюдаю, как ты поглощаешь его и это в какой-то степени сводит меня с ума. Это немного грубо, хотя он дает Стайлсу время для ответа. – Я ем это вполне обычно, большое спасибо. – Он делает большой укус банана, просто чтобы проследить за реакцией парня, а затем кладет почти пустую кожуру в сторону, пристально смотря на Луи взглядом, который можно понять двусмысленно и прожевав раздраженно добавляет. – И перестань наблюдать за мной! – Довольно трудно, когда в твоем кабинете есть стеклянные стены, и он находится напротив моего. Луи двигает свой стул ближе к столу и скрип ножек о кафель такой же раздражающий, как и человек, благодаря которому он появился. – Хочешь знать, что не трудно, Стайлс? Он опускает свою руку на пах и поглаживает ширинку, разводя ноги еще шире, а затем будто дрочит и кончает, от этой пантомимы Стайлс теряется. Хотя на удивление быстро берет себя в руки, потому что он взрослый человек, и нет, у него не пересохло во рту из-за этого и в голове не появились пошлые картинки с участием шатена. – Для кого-то, кто любит хвастаться тем, насколько он хорош в постели, ты чертовски быстр, Томлинсон. – Не со всеми. Я мог бы трахать тебя часами, убеждаясь, что ты чувствуешь все. Пока не начнешь умолять меня позволить тебе кончить, потому что ты уже не можешь терпеть. Он встает, чтобы обойти стол и опереться о него своей аппетитной задницей прямо напротив Стайлса. – У тебя большой рот для такого маленького человека. – Хочешь, чтобы я показал тебе свой рот, окей, Гарольд. Следующее, что он понимает, Луи стоит перед ним на коленях, расстегивая его ремень и штаны, затем стягивает их вместе с черными трусами Calvin Klein, и беря всю его длину в рот одним быстрым движением. – Иисусе…блять. И что ж, Луи хорош. Он придерживает, лижет и сосет во всех нужных местах, немного задерживаясь на головке, прежде чем опуститься ниже и ниже, практически до упора, и член Гарри надежно застрял в плотной теплоте его горла. – Черт возь…черт, Господи. Луи смотрит на него через его длинные ресницы, голубые глаза выглядят еще ярче из-за того, что они немного слезятся, выпускает член, чтобы прошептать "ебать, ты такой мокрый", прежде чем снова вернуться к сосанию-лизанию, зрачки полностью расширены и кожа покраснела от возбуждения до груди. Он сосет так, будто от этого зависит его жизнь, иногда немного постанывая вокруг него, и Гарри близко, так близко, но он скрипит зубами и сжимает подлокотники стула так сильно, как может, потому что не хочет сдаваться так быстро. Он наслаждается и держится еще несколько минут, но затем Луи стонет вокруг него и начинает касаться его яиц правой рукой и играть с его отверстием левой и всё, дерьмо. Это чувствуется слишком сильно, удовольствие накатывает словно цунами, и, прежде чем до него доходит он спускает в горло Луи с гортанным стоном. Томлинсон глотает все это, как голодный человек поглощает еду, в конце еще облизывая пальцы. – Поднимись, хочу попробовать себя на твоих губах. Член Луи отзывается с интересом на просьбу, но он не собирается её исполнять. Поцелуи — это то, что он не разделяет ни с кем. – Нет. – Что значит "нет"? Ты буквально засунул мой член себе в глотку три минуты назад, поцелуй не причинит тебе вреда. – Я не целуюсь, если не имею в виду… это слишком ... слишком интимно. Затем он поднимается, утирает рот тыльной стороной ладони и уходит не оглядываясь.

○○○

– Ты отсосал ему? – Да, Зи. Он сделал глубокий минет банану, что еще я должен был сделать? Он действовал мне на нервы! Луи говорит так будто это самая очевидная вещь в мире, как будто все отреагировали бы так же в такой ситуации. – Я не знаю, может быть, просто стоило поговорить? – Ты не понимаешь, Зейн, ты не можешь «просто поговорить» с кем-то вроде него! Он так чертовски самовлюблен, что это даже не смешно, с его причудливыми костюмами и дорогой машиной, и этой походкой, как будто он босс… – Похоже, ты описываешь себя, приятель. Луи игнорирует комментарий своего друга, чтобы продолжить свою тираду о том, как Гарри, блядь, разрушает его жизнь. – И он всегда так вежлив с людьми, всегда говорит "пожалуйста" и "спасибо", называя всех милыми сокращениями их имен, как будто он гребаный Папа Римский или что-то такое. Но я не собираюсь подчиняться ему, ни разу за миллион лет. – Итак, позволь мне сказать прямо, – Зейн пропускает руку через темные волосы, душа смех, – Ты не хочешь подчиняться ему. Так же ты встал на колени и отсосал ему? Немного не сходится, честно говоря. – Что это значит? – Ты хотел, чтобы он умолял тебя, но ты сделал всё для него и без этого. – Ебать.

○○○

Во второй раз, когда это происходит, они на работе, им дали совместный заказ, больше времени уходит на споры из-за всего и вся, чем на работу в действительности. – Это мой кабинет, степлер остается на месте, потому что я так сказал. – Но он выглядит смешно! Ты не можешь положить блестящий, фиолетовый степлер на виду у всех, не в нашей фирме! это ... это уродливо! – Это фантастика, ты абсолютный невежественный идиот!

---

– Ты можешь писать нормально? Я не понимаю иероглифы. – Черт возьми, Стайлс, мой почерк полностью понятен. Не моя вина, что тебя не научили читать. – Это слово, похоже на «вагинтаун» ! Какого хера это значит? – Это "вегетарианец", гребаный пещерный человек!

---

– Ты всерьез собрался курить в моем кабинете? – Эм ... да? – Нет, нет, нет. Я ни за что не позволю тебе испортить мое рабочее пространство этой ужасной вонью. – Я открыл гребаное окно, кабинет проветривается, ты, придурок. Я не испорчу ничего, кроме твоего лица кулаком, если ты не остановишься. – Нет, Луи. Иди курить на крышу. – Ты такой ебанат.

---

– Это идет здесь, я говорю тебе. Прямо перед первой подписью. – Нет! Там код, потом подпись, потом вот это! Он идет после! – Абсолютно нет, Гарри. Ты когда-нибудь составлял официальные документы? – Кучу. Так что я знаю, что я прав. – Нет. Мы сделаем это по-моему. – Или что, ты начнешь топать ногами и плакать? – Заткнись. – Ммм, Лу? Будешь дуться до конца дня, чтобы кто-нибудь сжалился над тобой и купил тебе конфетку? – Не называй меня так. – Почему? Это тебя заводит, Лу? Это из-за моего голоса? Он заставляет тебя твердеть? Это какой-то странный кинк? – Я. Сказал. Заткнись. – Заставь меня. Луи просто запихивает два пальца в рот кудрявому, потому что это первое, что приходит ему в голову, чтобы заткнуть его. Что он не ожидает, так это то, что Гарри начнет сосать их, как ребенок сосет леденец, неаккуратно и грязно, глаза широко открыты и такие зеленые, а по подбородку стекает слюна. Блядство, нельзя выглядеть так грязно и невинно одновременно, но каким-то образом ему удается, и это сводит Луи с ума. – Это то, чего ты хотел, да? Просто чтобы что-то было во рту? Гарри просто одобрительно гудит вокруг его пальцев и закрывает глаза, ресницы отбрасывают тень на его щеки, а язык в это время творит что-то невероятное. Он выглядит настолько довольным и счастливым, что Луи не может оторвать от него взгляд, член шевелится в штанах, потому что независимо от того, сколько ненависти у него к Гарри, тот великолепен и сосет его пальцы так хорошо и Луи тоже человек так-то. Через несколько секунд кудрявый что-то бубнит, поэтому Луи вытаскивает свои пальцы и бормочет "что?" с оттенком неуверенности в голосе, все еще не в полной мере поняв, что происходит. – Я сказал, – Гарри прочищает горло, и он звучит как пиздец, голос хриплый, грубый и низкий, – что я хочу отсосать тебе прямо сейчас. Он встает на колени, грациозно, несмотря на свои длинные ноги, и его тонкие пальцы быстро справляются со штанами шатена, доставая его член и долго рассматривая его, любуясь им, как произведением искусства. Так, будто это самая красивая картина, которую он видел в своей жизни: он изогнут в сторону живота, покраснел и твердый, и Гарри, уже представляет, насколько хорошо его вес будет ощущаться у него на языке. – Такой твердый для меня, – он облизывает губы и целует головку слегка касаясь, благоговейно, – так чертовски красив. Его голос - низкий гул, когда он говорит, и Луи уверен, что он мог бы кончить лишь от его голоса. От его голоса и вида шатен практически забывает, что Стайлс вообще-то бесит его. Когда Гарри берет его в рот, он чувствуется почти так же хорошо, как и выглядит: он сладкий, мускусный и прекрасный, толщина, растягивающая рот, достаточна, чтобы доставить некоторый дискомфорт его челюсти, как он и любит. Он довольно скоро приступает к работе, посасывает головку и опускаться с каждым заглатыванием, поглаживая рукой то, что не может принять, наслаждаясь чувством полноты, которого он жаждал некоторое время. Звуки, издаваемые Луи, делают все лучше, мелодичные стоны и высокие тона, заполняют тихий кабинет. Когда Луи осмеливается посмотреть вниз, то жалеет об этом, потому что перед ним разворачивается зрелище от которого можно кончить за считанные секунды: Гарри смотрит на него через свои ресницы, так же, как он делал раньше, когда сосал его пальцы, розовые губы растягиваются вокруг его члена, а зрачки кудрявого настолько расширены, что зеленый пигмент почти невозможно увидеть. Он усердно работает, сосет, облизывает и рисует узоры своим языком таким образом, что заставляет шатена корчиться в кресле, и когда он чувствует, что Луи на пределе отрывается от своего занятия и хрипит: – хочу, чтобы ты кончил на меня. Это не занимает много времени, и парень спускает на лицо Гарри, на его острые скулы и греховные, блестящие от слюны губы. – Ммм, на вкус тоже хорош.

○○○

В третий раз у Луи был ужасный, ужасный день: он привык что у него есть время, чтобы подготовиться утром, но его будильник решил испортить всё, оставив ему время только, чтобы принять душ и одеться, прежде чем он должен выйти из дома. Его волосы в полном беспорядке, а разум еще толком не проснулся, заставляя его чувствовать, что все происходит в замедленном съемке. Когда он добрался до своего гаража, автомобиль не завелся, поэтому он также, вдобавок ко всему, вынужден был добираться на метро, находясь в море людей, которые плохо пахнут и потеют и в принципе мерзки, хотя было только восемь утра. Он вышел не на своей станции, в результате чего ему пришлось идти в течение десяти минут, чтобы добраться до работы и, когда он всё-таки добрался до здания, то обнаружил, что лифт не работает, поэтому он был вынужден подниматься по лестнице, прибывая в свой офис потным и разозленным на всех и вся. А потом появился Гарри. Со свежим лицом и безмятежной улыбкой, как будто у него лучший день в его жизни, и для Луи это последняя капля: он делает все, что в его силах, чтобы стереть радость с его лица, в том числе случайно разливает кофе на его очень дорогие ботинки, но сегодня ничего, кажется, ничего не способно испортить настроение Стайлсу. – Какого черта ты так пиздецки счастлив? – Я не знаю, просто так. Иногда тебе стоит попробовать. – Ты абсолютный мудак, и я ненавижу тебя. Улыбка Гарри даже не дрогнула. Во всяком случае, она становится шире и грязнее. – О, Лу, – он делает несколько шагов в сторону Луи и шатен просто пятится, пытаясь держать дистанцию, но оказывается в ловушке прижатым к столу, а Гарри опирается на столешницу руками по обеим сторонам от него, – я знаю, что нужно, чтобы сделать тебя счастливыми. – Мне не нужен ты или твои бедные попытки отсосать мне, Стайлс. Отвали. Гарри усмехается, и подходит еще ближе, теплое дыхание, щекочет кожу Луи, когда он тихо произносит, – моя "плохая попытка" заставила тебя кончить, и не один раз. Вообще я думал вылизать тебя. – Оу. Перспектива иметь рот Гарри на своей заднице привлекательна, мягко говоря, потому что Луи любит это, он должен признать (не вслух, нет) что у мальчика есть талант, когда дело доходит до того, чтобы доставлять удовольствие другим людям. – Ну, тогда давай. Посмотрим, действительно ли ты справишься с этим лучше, чем с минетом, мне любопытно. Луи оказывается без штанов и трусов и склонившимся над столом в течение нескольких секунд, сбросив несколько предметов со стола в процессе. Гарри опускается на колени и гладит его по ногам, затем разводит половинки его задницы и словно котенок лижет, дразнит, заставляя его извиваться и толкать бедра обратно в лицо в молчаливой мольбе о большем. Гарри исполняет, лижет и сосет с такой страстью, нежно кусая отверстие. В то время как одна из его рук продолжает придерживать его зад, другой касается своего члена, обхватывая и сжимая нуждающуюся в некотором трении плоть, преследуя оргазм. Это не занимает много времени для них, чтобы шатен кончил, забрызгивая стол, а сам кудрявый свою руку. Стайлсу хватило обычной дрочки и стонов Луи. – Ты пришел просто, чтобы вылизать меня? Гарри вспыхивает вплоть до шеи, смущенный и пытается придумать ответ, несмотря на то, что все, что приходит на ум, звучит отстойно, ебать. – Я-да. Это просто.. Мне очень ... нравится делать это. Он уже ожидает, что Луи оставит язвительный комментарий об этом, а затем будет дразнить и издеваться над ним неустанно по крайней мере первое время, но он этого не делает. Всё что он делает это смотрит на него не моргая, он видимо все еще отходит от оргазма и его рот немного приоткрыт. – Это чертовски горячо. – Да? – Да. Не зацикливайся на этом, твое эго уже достаточно велико.

○○○

Это происходит в четвертый и пятый раз, а затем, возможно, пятнадцатый, они оба потеряли счет. Их встречи сливаются одна в другую, края нечеткие с белым, горячим удовольствием и с раздражением, которое приходит с их постоянными пререканиями, но им удается как-то не разрывать глотки друг другу, как-то так. Иногда это быстрые минеты в офисе или они трутся друг об друга в туалете, пока они оба не кончают в свои штаны, несколько раз было на заднем сиденье одной из их машин, после которых они направляются на работу, немного опоздав. Однажды, когда они сидели рядом друг с другом во время важной встречи Луи решил, что это лучший момент, чтобы опустить руку под стол и начать незаметно дрочить кудрявому, лицо того покраснело, а зубы то и дело закусывали красные губы, сдерживая стоны, пальцы рук сжимали деревянный стол конференц-зала, а пальцы ног плотно прижимались к его ботинкам Gucci, пока он разрушался под пальцам Луи. – Это было ... черт возьми, Лу, – прозвище стало частым явлением, когда они дурачились, несмотря на первоначальные протесты Луи, – я не думаю, что кончал когда-нибудь так сильно в своей жизни. Его зрачки все еще расширены, а глаза застелены дымкой удовольствия, даже сейчас, когда встреча закончилась некоторое время назад, улыбка, казалось бы, навечно запечалилась на его лице. – Тебе нравится риск, не так ли? Заводит мысль, что люди могут найти тебя в компрометирующем положении, в то время как моя рука обернута вокруг твоего члена, а? Гарри шепчет отчаянное "да" и лихорадочно кивает, к тому времени, как Луи заканчивает со своими грязными разговорчиками они настолько возбуждены, что начинают заново. Это не похоже на что-то серьезное, они просто знают предпочтения и потребности друг друга, знают, как заставить другого расслабиться, когда они кажутся более напряженными, чем обычно, все кнопки для нажатия, чтобы заставить друг друга разрушиться. Они, конечно, не обозначали себя, конечно, вероятно, нет точного термина, чтобы описать двух людей, которые ненавидят друг друга, но в любом случае доставляют удовольствие друг другу, но, когда Луи в шутку называет их "враги с выгодой" однажды ночью, Гарри никак это не комментирует, просто закатывает глаза, потому что это имеет смысл, и вроде им подходит. Это негласное соглашение по видимому, единственное, в чем они, согласны - они не разговаривают после этого, просто одеваются и выходят из комнаты, не оглядываясь назад, потому что это только сделает вещи неудобными и глупыми. Все работает блестяще: сначала они заводят друг друга, язвя (для них это вторая природа, от чего они не могут избавиться), а затем кончают и уходят без слов. До определенного момента. Они просто подрочили друг другу в кабинете Гарри, после очередного спора о составлении одной из форм. Они одеваются в тишине, как обычно, просто звон их ремней и случайный небольшой фоновый шум, но когда Луи уходит, Гарри останавливает его; большая, мягкая рука, обернута вокруг его запястья. – Ты хочешь ... Эм ... Поговорить об этом? – Нет, Стайлс. Я в порядке. Луи не в порядке. Сегодня он узнал, что его маме диагностировали рак, но он и Гарри не друзья, они не говорят о семьях, чувствах и плохих вещах (или хороших вещах, или вещах в целом, если на то пошло), у него есть Зейн для этого. – Но ты какой-то не такой. Ты расстроен и не должен скрывать свои чувства, это не хорошо. Это застает Луи врасплох, как пощечина, и он чувствует себя более незащищенным теперь полностью одетым, чем десять минут назад, когда на нем ничего не было, кроме его расстёгнутой рубашки и любимого кольца его мамы на цепочке. – Так оно и работает, Гарри. Мы трахаемся, потому что ненавидим друг друга и не разговариваем после, всё просто. – Но это неправильно. Глаза Луи расширяются в шоке, потому что, ну, он никогда не ошибается, никогда. – Во-первых, мы не трахаемся, мы помогаем друг другу кончить. И я не ненавижу тебя. – Да, ты ненавидишь! Вот почему мы это делаем! – Ты мне не очень нравишься, и ты раздражаешь меня каждый день, но я не ненавижу тебя. И я выслушаю, если ты захочешь поговорить. – Ты ... не ненавидишь меня? – Нет. – Оу. Это то, что никто никогда не произносил вслух, но, пока Гарри мирился с этим фактом, Луи, похоже, даже не додумывался до этого. Отсутствие реальной ненависти друг к другу только усложняет ситуацию, и никто из них не может позволить себе такую роскошь. – Очень плохо, тогда. Мы больше не можем ... делать все это, это было бы бессмысленно, если бы не взаимность, понимаешь? – Окей. Голос Гарри мягкий, как будто он разговаривает с испуганным животным и пытается не напугать его еще больше, и это приносит еще один всплеск ярости в голову Луи, потому что это похоже на жалость, а он не хочет жалости, особенно от кого-то вроде Стайлса. – Окей? Просто так? Ты даже не собираешься спорить? – Почему я должен? Это просто секс. Я могу найти его в другом месте. С кем-то, кто на самом деле готов трахаться, вместо того, чтобы соглашаться на недоделанные минеты и сухие дрочки в офисе. – О. Ну, имеет смысл. Эмм… Тогда, наверное, увидимся в понедельник. – Увидимся, Томлинсон.

○○○

Первая неделя-это просто. Луи завален работой, поэтому у него даже нет времени думать о Гарри и его греховных губах, и великолепном члене, и низком, сексуальном голосе. Он держит себя занятым, тонет в бумагах, чтобы исключить любые мысли о сексе, хотя бы на работе. Это работает большую часть времени, и когда это не так, он винит кудрявого в том, что он привык к нему, но с другой стороны он готовился к этому, поэтому ему не нужно чувствовать себя слишком виноватым. Они действительно не видят друг друга, но когда они сталкиваются в лифте или в очереди за кофе, то неловко кивают друг другу и продолжают свой день. Пререкаться и бесить друг друга было приятней, чем то что есть у них сейчас, но ни у кого из них нет смелости вернуться к этому, поэтому они начинают избегать друг друга через некоторое время, просто чтобы им не пришлось терпеть неловкую тишину, которая заполняет воздух, когда два человека разделяют одно и то же пространство и не знают, как вести небольшую беседу. Вторая неделя немного сложнее. У него не было приличного оргазма, так как он потерял человека, который регулярно удовлетворял его, и он напряжен, но, он может продолжать свою жизнь, не думая о Гарри больше, чем нужно. Он думает о нем немного, когда мастурбирует, представляя его на коленях, будто он трахает его горло, но говорит себе, что это просто потому, что так легче, чем представлять кого-то ещё. Это только частично ложь. Он никогда не признается себе или кому бы то не было, что теперь он ищет себе партнера похожего на Гарри. Такого же высокого, с широкими плечами, длинными вьющимися волосами и нежной улыбкой. Но, увы, таких больше нет, поэтому он все еще сексуально не удовлетворён. Третья неделя-ад. Он нервничает и на взводе, и он не может перестать ерзать, его раздражает любая мелочь, что идет не так, как он хочет, и он не может сосредоточиться ни на чем. Хотя, на одном может, на том как совершенно непристойно Гарри выглядит в этом черном костюме от Живанши за стеклянной стеной, разделяющей их рабочие места, его рубашка расстегнута наполовину и из-за этого видно его блядские татуировки. Он перестал притворяться, что не думает о нем несколько дней назад, но все еще винит его в тех первобытных инстинктах, которые есть у каждого человека, когда он видит привлекательное тело. Это становится все хуже с каждым днем, и он убежден, что ему, возможно, придется записаться к психиатру, в конце концов, потому что должно быть что-то не так с его мозгом, и пора это исправить и чем раньше, тем лучше. Когда в четверг, во время обеденного перерыва, он идет в свой любимый ресторан, то видит там Гарри. Он проводит все свое свободное время, пялясь на него, и чувствует себя хуже, чем в последние несколько недель. Также пытается убедить себя, что это неприятное чувство, которое поселилось у него в животе, не имеет ничего общего с ревностью к красивому, высокому чуваку с большими карими глазами и идеальными зубами, который сидит за столом с Гарри и смотрит на него, будто он повесил чертову Луну. Затем он решает потусоваться со своим лучшим другом, надеясь, что ночь и несколько напитков (и, возможно, милый парень, которого он после пригласит к себе) смогут снять его напряжение. Ему удалось поддерживать активный разговор с Зейном где-то до третьего пива, но затем его мозг переключается на Гарри и человека, который был с ним за обедом, оживляя уродливое чувство, которое дремало внутри него. – Они улыбались и выглядели, как чертова счастливая парочка, ты должен был их видеть! Они смотрели друг на друга глазами сердечками и Гарри сверкал своими чертовыми ямочками каждые две секунды, и он даже заплатил за их обед, как мерзко! Разве это не ужасно, Зи? – О Боже, он нравится тебе ! Он не нравится Луи, или скучает по нему, или хочет его. Он не ревнует, не расстроен, ничего подобного. – Я ... Нет, я понятия не имею, о чем ты говоришь. Это-самая глупая вещь на свете. – Очень даже наоборот! Ты ревнуешь его и бесишься, что он двигается дальше, и ты злишься, потому что скучаешь по нему. – Я скучаю по члену, Зейн, и у него он хороший. Это единственное, о чем я могу скучать. Он не звучит слишком убедительно, даже для собственных ушей, но ему срать на самом деле. – Это херня, потому что я видел, что ты заметил, как тот парень у стойки пялится на тебя уже минут двадцать, но ты даже не удостоил его вторым взглядом. Что странно, потому что он именно твой тип. Он находится в том состоянии между подвыпившим и пьяным: слишком трезвый, чтобы забыть, но недостаточно трезвый, чтобы придумать достойные оправдания, и это выясняется в том, как он заикается при ответе. – Нет, он не такой! Он слишком низкий. И его глаза карие. Ненавижу карие глаза! – Чувак, у меня карие глаза. Он хотел бы, чтобы он был на той стадии опьянения, где ему все равно, и ему не нужно чувствовать себя так неловко, как он это делает прямо сейчас. Но это не так, правда. Он сожалеет, что не выпил по крайней мере еще две бутылки, но зацикливаться на прошлом бесполезно, так что это не важно. Он мог продолжать врать себе или Зейну, но какой в этом смысл, долго врать себе он не сможет, та же ситуация и с Маликом, он слишком хорошо его знает. – Что мне делать? – Ты идешь туда, флиртуешь с ним немного, заставишь купить тебе коктейль, а потом можешь звать его к себе домой и тра… – Не с чуваком, Зейн! С Гарри! – Что насчет него? – Это правда. Те вещи, которые ... То, что ты сказал ранее, что я … Эм ... О нем. – Он пропускает свои пальцы сквозь волосы, как делает всегда, когда нервничает, снова и снова, до такой степени, что его волосы теперь в странном беспорядке. – Что я ... Он ... Ты знаешь. – Я не совсем уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду. Хитрая улыбка Зейна растягивается на его лице, вот ублюдок. – Ты знаешь. Не заставляй меня произносить это вслух. Это есть и это уже странно! – Первым шагом к решению проблемы является признание проблемы, поэтому перестань быть гребаным ребенком и скажи, что он тебе нравится. – Нет. – Это не так сложно! Тебе все время нравятся вещи: члены, футбол, Netflix, тусоваться со мной. – Это ... по-другому. Он человек. Я не ... я не делаю таких вещей, как ... признаюсь в симпатии к человеку. Это глупо. – Ты зациклен на нем, перестань вести себя как гребаная школьница и признайся уже. Сделай нам обоим одолжение и произнеси это вслух, тебе станет легче. Я обещаю. – Отлично! Он мне нравится! И что ж, Зейн был прав, произнося это вслух, он почувствовал себя лучше, как будто он наконец-то может нормально дышать без этой странной тяжести в легких, так что он продолжает. – Мне нравится он и его глупые вьющиеся волосы, и его чертово лицо лягушки, и зубы кролика, и ямочки. И его замечательный, удивительный, идеальный член. И его рот, Боже, его рот! Не то, что он им делает-я имею в виду, что это тоже, конечно, но - вроде, форму его губ. Они красивые и розовые, и мне это нравится. И его тупые зеленые глаза. И он приятно пахнет, и он мне нравится, потому что я идиот. – Боже правый, да ты по уши втрескался что это даже не смешно, братан. – Во-первых, не называй меня братаном, это тупо. И я не по уши втрескался у него просто много красивых вещей. Теперь, когда я публично унизил себя, признав это, не мог бы ты сказать мне, что мне нужно сделать, чтобы его прекрасный рот снова обернулся вокруг моего члена? Потому что он не трогал меня уже месяц, и я определенно попаду в психушку, если он не сделает этого в ближайшее время. – Просто поговори с ним. Объясни ему, что ты чувствуешь, и посмотри, что из этого выйдет? – Ты совсем ебнулся? Я не собираюсь идти туда с букетом в руке, чтобы исповедовать свою бессмертную любовь, как в каком-то сопливом фильме, это дерьмовое клише. Говорить глупо. Я просто хочу трахнуть его. – Тогда приди к нему в кабинет и скажи, что ты скучаешь по его члену и ты забираешь свои слова назад и готов продолжить на чем вы закончили.

○○○

– Могу я ... могу я войти? Шатен стоит в дверном проеме кабинета Гарри и выглядит таким сонным, усталым и мягким, и еще он вежлив. Стайлс боится, что это начало Апокалипсиса или что-то вроде того. – С каких пор ты спрашиваешь? – Просто странно… – он замолкает не зная, как продолжить и взлохмачивает свои волосы, – ну мы вроде как больше не враждуем, и честно говоря я не знаю, как себя теперь вести. Он все еще стоит там, опираясь о косяк плечом. Гарри не знает, что ответить на это, потому что это правда, это немного странно, взаимодействовать по-другому, они к этому не привыкли, поэтому он просто жестом показывает, что тот может войти. – Итак, чем я обязан такому удовольствию? Луи забыл, он забыл речь, которую подготовил во время своей почти бессонной ночи, не может вспомнить и слова, его мозг просто отключился. Тишина тяжелая, неудобная, поэтому он просто выпаливает первое, что приходит на ум. – Я хочу тебя. Его глаза расширяются в шоке, когда эти три слова вылетают у него изо рта, он почти сожалеет о том, что сказал это, но затем он поднимает голову, и его глаза встречаются с Гарри и ох. Его радужку практически не видно из-за расширенных зрачков, они затуманены похотью, в них читается голод и страсть. Он выглядит превосходно, именно так, как Луи уже давно представляет у себя в голове, челюсть сжата и от этого еще острее, чем обычно, а на губах красуется дикая ухмылка. Прекрасный. – Закрой дверь, Луи. Парень делает так как ему сказали, но он не поворачивается, да у него и нет на это времени, потому что Гарри позади него, прижимается к его спине, а тихий шёпот ласкает ухо, – что ты хочешь, Лу? Хочешь, чтобы я отсосал тебе, или ты наконец-то соскучился по тому, как твой рот имеют? И Боже, как же Луи не хватало этого. Вместо ответа он просто низко гудит из-за волнения и возбуждения, и он хочет все это, хочет все, а затем еще несколько новых вещей, он хочет наверстать упущенное: он хочет губы Гарри, его руки и волосы, которые касаются его, хочет ощутить холод от колец, которые тот носит как одержимый. Хочет ощутить их, пока кудрявый будет его растягивать. – Ты должен ответить, Лу. Я ничего не смогу сделать для тебя, если не буду знать, чего ты хочешь. – Хочу, чтобы ты трахнул меня. Гарри делает несколько шагов назад, он потрясен и смущен, потому что это ново. – Ты что? – Хочу, чтобы ты трахнул меня, Гарольд, нагнул меня над столом и хорошенько отымел. Ты готов к этому? – Мы никогда не делали этого раньше. – Всё бывает в первый раз. – Да, но ... ты говорил, что хочешь, чтобы я был снизу. Луи так сильно закатывает глаза, что кажется видит свой мозг изнутри. – Господи, ты слишком много говоришь. Я передумал, ясно? Я хочу трахаться, а у тебя хороший член, поэтому я подумал, что проще будет попросить тебя, чем искать кого-то, но если ты не хочешь, то я так и сделаю. – Нет-нет. Я хочу. Просто это странно, вот и все. Они раздеваются в тишине, и на том моменте, когда шатен снимает свои штаны Стайлс забывает, как дышать. – На тебе… – Кружевные трусики? Да. У тебя проблемы с этим? – Боже, нет, абсолютно нет. Они выглядят великолепно на тебе, – они светло-синие, и они выглядят непристойно на Луи, обтягивая его ягодицы сзади и наполовину твердый член спереди. – Я просто никогда не видел, что ты их носишь. – Я иногда это делаю. Они приятные и в них моя задница выглядит просто потрясающе. Это ложь. Луи никогда не носил такое раньше, он на самом деле купил эти трусики-это первые - за день до этого, в надежде, что Гарри согласится трахнуть его и будет приятно удивлен, когда увидит их. Это сработало, по одному взгляду на кудрявого понятно, что он завелся только от одно вида, а что ждет его дальше. – Могу я ... могу я коснуться тебя? Гарри говорит тихо, практически шепотом, как будто боится спугнуть или нарушить какие-то границы, которые мог установить Луи. И это совершенно отличается от его командного тона, который был минуту назад. – Пожалуйста, Стайлс. Брюнет сокращает расстояние между ними и накрывает его попку своими огромными ладонями. Сжимает и мнет кожу. – Господи, Лу. Они чувствуются потрясающе. Ты чувствуешься потрясающе. Его задница круглая и упругая, и подтянутая, это все, о чем мог мечтать Стайлс. Он делает еще несколько сжатий, разминая кожу, пытаясь запомнить все изгибы и округлости шатена, а тот в свою очередь скулит в его руках. Томлинсон практически держится только за парня, он плавится от пальцев и колец, которые так приятно ощущаются через кружевную ткань и на его коже выцеловывая каждый дюйм шеи и ключиц Гарри, все, до чего может дотянуться. – Я позабочусь о тебе, Лу. Раскрою тебя нежно и медленно, пока ты не будешь умолять меня поторопиться, а потом войду так глубоко, что ты увидишь звезды. Что скажешь, а? Ты хочешь этого? Это первый раз, когда Гарри так много говорит и Луи жалеет, что затыкал его рот каждый раз. Теперь он знает, насколько хорош он в грязных разговорчиках, как непристойно звучит его голос, пока он говорит, а это хрипотца заставляет его член твердеть. – Заставлю тебя кричать так громко, что люди придут посмотреть, что тут происходит. Тебя это заводит? Хочешь, я заставлю тебя кричать? – Да! Господи ... просто трахни меня уже. – Не будь таким нетерпеливым, милый. Терпение - это добродетель. – Мы буквально в гребаном кабинете, Гарри, любой может войти, так что тебе лучше поторопиться. – О, – Гарри облизывает губы, и прижимается ими к уху голубоглазого, и Луи чувствует, как его член дергается от этого, – но ты же знаешь, что мне это нравится, Лу. Помнишь, как сильно я кончил в конференц-зале? Я еле себя сдерживал, чтобы не застонать у всех на виду. Он смеется, дразнит, и он выглядит таким молодым и таким чертовски сексуальным, что Луи, вероятно, согласится на что угодно сейчас. – И я знаю, что тебя тоже это заводит. Ты просто не можешь дождаться, когда кто-то войдет и увидит, как ты умоляешь о моем члене, я прав? Луи просто скулит, высоко и сломлено, он хочет плакать из-за того как сильно он этого хочет. Он не привык к такому обращению, обычно он главный, тот, кто дразнит и приказывает, но он мечтал об этом практически месяц, и голос Гарри настолько низкий и хриплый, что он не может ничего с собой поделать. Гарри тянет его за волосы, это тоже чертовски приятно, блять, – я задал тебе вопрос, дорогой, будь хорошим мальчиком и ответь. Лицо Томлинсона вспыхивает от смущения, он не в курсе что от него хотят. – Я ... Я не помню вопрос. – Плохой, плохой Лу. Я спросил, правда ли, что ты тайно хочешь, чтобы кто-то вошел и увидел, как ты умоляешь. Слова вылетают из уст Луи, прежде чем он может их остановить: – да, да. Если бы две недели назад кто-нибудь сказал Луи Томлинсону, что он будет таким распаленным и послушным в чьих-то руках, то он бы рассмеялся ему прямо в лицо. Но не теперь, когда Гарри повсюду, разговаривает с ним вот так, трогает его, как будто он восьмое чудо света. – Хороший мальчик. А теперь сделай одолжение, сними эти прекрасные трусики, положи их на стол, чтобы я их видел. Он делает, как ему приказано, пытаясь сделать шоу из этого, но его колени ослабли из-за возбуждения, так что вместо того, чтобы снять трусики сексуально, он неловко гнется. Гарри, похоже, в любом случае оценил это, наблюдая за этим с чистым голодом в глазах, а затем начинает рыться в ящике стола доставая лубрикант и презервативы. – Ты хранишь смазку в кабинете? – Положил его сюда примерно через месяц после твоего первого минета. – Очень дерзко с твоей стороны. – Это в конце концов пригодилось, не так ли? А замолчи и наклонись над столом, чтобы я мог позаботиться о тебе. Гарри тянется к пальцам, желая снять кольца, но Луи останавливает его: – не надо. Не снимай их, хочу их чувствовать. – Парень просто молча кивает. Древесина неприятно холодит его кожу на груди и животе, поэтому он слегка вздрагивает, когда опирается о стол, мурашки табуном бегут по спине, прежде чем он привыкает к холодку; это неудобно, но он оттопыривает задницу немного больше, чтобы дать Гарри полный обзор. Трудно оставаться на месте, ожидание заставляет его содрогаться, он не может думать ни о чем, кроме как большебольшебольше, секунды тянутся невероятно медленно, пока он ждет, и немного скулит, когда понимает, что Гарри не двигается и не касается его. – Хватит скулить. – Но… – Луи, – его тон низкий, холодный, отчитывающий, – я хотел раскрыть тебя своим языком и пальцами, но я не думаю, что ты этого заслуживаешь. Он делает несколько шагов назад, любуясь зрелищем перед ним, сжимая основание своего члена, прежде чем продолжить: – тебе придется делать всю работу самому. – Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, я ... Я буду вести себя хорошо. – Ты был нетерпеливым и упрямым, мне это не нравится, поэтому тебе придется поработать самому. Непослушные мальчики не получают лакомства, Луис. – Пожалуйста, я буду хорошим, я… Хорошим, очень хорошим, обещаю, пожалуйста, Боже, пожалуйста. Он не совсем контролирует свой рот, продолжая что-то невнятно бормотать, умолять. Никогда перспектива розовых, пухлых, греховных губ Гарри на его заднице не была настолько привлекательна. – Я не верю тебе, – Луи выпускает крошечное хныканье, – но, возможно, если ты докажешь, что ты можешь быть хорошим, ты получишь мой рот в другой раз. Луи просто кивает, как только может, а затем бормочет низкое "хорошо", больше для себя, чем для кудрявого. Он хочет вздохнуть, показать, что его раздражает то, что ему отказывают в чем-то подобном, но он держит все это в себе, желая доказать Гарри, что он может быть послушным. – Растяни себя. Устрой для меня хорошее шоу, окей? Давай, детка. Это не идеально, ему не особо удобно в таком положении, но Гарри приказал ему, он не может ослушаться. Сначала он двигается медленно, осторожно, чтобы не причинить лишнего дискомфорта, но как только он добавляет второй палец, то начинает искать простату, желая почувствовать себя хорошо, пальцы двигаются внутри него оглаживая бархатные стенки ануса и трясутся, когда он находит комочек нервов. – Выглядишь так хорошо. Скажи мне, каково это, милый. – Это ощущается ... ах! удивительно. Туго и ... блять, так тепло. Так хорошо. Очередь доходит до третьего пальца, еще больше растягивая его, из-за неудобной позы его кисть затекла. Он продолжает еще несколько минут, целенаправленно избегая простату на этот раз, потому что он действительно не хочет кончать, прежде чем член окажется в его заднице. – Не могу дождаться, чтобы почувствовать тебя, love, так плотно и тепло. Звук разрывания обертки презерватива и то как он влажно раскатывается по члену Стайлса — это музыка для ушей Луи, поэтому он вынимает пальцы, хныкая. – Ты готов к моему члену, Лу? Ты хочешь этого? – Луи просто кивает, но Гарри не двигается. – Используй слова, love, или ты ничего не получишь. Я хочу услышать, как ты просишь. – Пожалуйста, трахни меня, Гарри. Сильно и жёстко, чтобы я ощущал тебя даже завтра. Пожалуйста, Боже, ты нужен мне. Я ... черт, давай уже. Несмотря на небольшой дискомфорт, чувство того как Гарри медленно входит в него, руками придерживая его бедра и большими пальцами поглаживая его, заставляет голову Луи кружиться, все происходит слишком быстро и в замедленном темпе одновременно. Гарри уже на полпути, когда спрашивает: – Ты в порядке, Лу? Скажи мне, если это слишком. – Гарри продолжает нежно поглаживать его бедро, металл колец будоражит. – В порядке, я в порядке. Продолжай. Он медленно входит полностью, крепко стиснув зубы. Луи чувствуется туго и горячо, кудрявый рвано вздыхает, пытаясь немного прийти в себя, а не начать толкаться сразу в его тело. – Хочу остаться так ненамного и дать тебе время, чтобы привыкнуть, хорошо? – Я…да. Спасибо. Когда Луи говорит ему, что он может двигаться, Гарри готов заплакать от счастья. Он начинает с медленно двигаться, боясь причинить дискомфорт, затем с каждым толчком увеличивает темп и глубину проникновения, меняя угол, в надежде найти простату. Когда он толкается глубже, то Луи, выгибает спину, сжимаясь вокруг Гарри еще плотнее, и стонет: – Боже, там, еще раз, прямо там, – он звучит как порно звезда, весь раскрасневшийся, а его руки скользят по лакированному дереву, пытаясь найти опору: Гарри заполняет его так хорошо, причиняя немного боли, заставляя его чувствовать себя будто он по кайфом, и он готов поклясться, что видит искры перед глазами. Шлепки их бедер и тихие ругательства, исходящие от них, являются единственными звуками, наполняющими комнату, все остальное вокруг них на мгновение исчезло. – Ты ощущаешься так хорошо. Такой узкий для меня, Лу, такой идеальный. Проклятия срываются с их губ каждый раз, когда они чувствуют себя особенно хорошо. Низ их животов наполняется теплом с каждым толчком. Гарри находится в прострации, глаза прикованы к тому как его член исчезает в Луи, он принимает его так легко, будто только для этого и был создан. Кожа Луи блестит из-за капелек пота, и он выглядит божественно и греховно одновременно, его голос немного сел из-за стонов, которые он выпускает с каждым толчком: он чувствует себя на седьмом небе, удовольствие, заставляет его поджимать пальцы ног и выгибать спину, он пытается подмахивать Гарри, чтобы еще глубже насадиться на него. – Пожалуйста, пожалуйста, Гарри, блять, пожалуйста, – Чего ты хочешь? – Просто, Боже ... хочу кончить. – Можешь подождать меня, дорогой? Чтобы я кончил глубоко в тебе, а потом позаботился о тебе? – Да, да, просто ... побыстрее. – Я почти. Еще немного. Еще четыре или пять толчков и Гарри спускает в презерватив, переходя в мучительно-медленный темп выпуская все до последней капли, руки сжимают бедра Луи так сильно, что там определенно останутся синяки. Когда он выходит из Луи, то чувствует себя невесомым, ноги и руки, как желе, но он все равно держит себя в вертикальном положении, завязывает презерватив и бросает его в мусорное ведро. – Повернись ко мне, Лу. Он падает на колени, немного неуклюже, и берет Луи в рот без особых усилий, немного сосет, прежде чем и шепчет: – трахни мой рот, используй меня, чтобы кончить, – и накрывая своим ладонями задницу Луи открывает рот. Луи зарывается руками в локоны Гарри, немного тянет его за волосы, и толкается в его рот, содрогаясь от удовольствия каждый раз, когда Гарри принимает достаточно глубоко, он чувствует его горло, идеальное трение, которое толкает его все ближе, ближе, ближе к краю. Это занимает всего пару минут и Томлинсон изливается ему в горло, руки все еще сжимают волосы Гарри, пока он отходит от оргазма. – Это было ... черт возьми, Гарри. – Хорошо? – Да, очень хорошо. – Я просто ... ты уверен, что тебе понравилось? Я не слишком давил на тебя? О Боже, это был твой первый раз? Луи хихикает, пока натягивает штаны, сердце делает странный кувырок в груди от вопросов, которые Гарри задает ему, и еще он вроде как хочет поцеловать его, но вовремя вспоминает свое же правило: никаких поцелуев без чувств. – Нет, ты не забрал мою девственность, у меня был кое-кто раньше. Просто ... это было давно. И нет, ты не давил на меня, мне понравилось, Хаз, – он немного вздрагивает, когда понимает, что только что дал ему прозвище, еще и произнес его вслух, – это было сногсшибательно, и я действительно ценю то, как ты обо мне позаботился. Я ... – Он вздыхает, разглаживая маленькие складки на своей светло-голубой рубашке, – я рад, что это был ты. – Я рад, что ты доверился мне, несмотря на наше... прошлое. Я могу спросить, почему? Ты же обычно представлял в этой роли меня. Луи внутренне кричит из-за вопроса, в основном потому, что правдивый ответ всё усложнит (Ты не просто мой коллега, который постоянно спорит со мной, благодаря тебе я еще получал оргазмы «да, я никогда не был снизу, но я скучал по тебе и кажется у меня начали появляться чувства к тебе» да, не просто коллега) поэтому он произносит: – не знаю, просто почувствовал, что нужно было попробовать еще раз и я не ошибся. Они продолжают одеваться в тишине, оба чувствуют себя удовлетворёнными, и тут Луи вспоминает о парне, с которым Стайлс обедал недавно. – Ты ... из-за меня ты теперь изменщик? – Что? – Я видел тебя с ... – его ладони внезапно вспотели, и он не знает, почему так нервничает, – с парнем, за обедом. – Я что? Нет! – он начинает смеяться, легко и заливисто, – это Лиам, он мой лучший друг. – Вы казались… очень близки. Как он смотрел на тебя и все такое. – Да, иногда со стороны это может показаться так, но мы просто ... мы не пара. Мы выросли вместе и очень хорошо знаем друг друга. Мы любим друг друга, но не ... не так. – Он думает еще пару секунд, прежде чем добавить: – Я уже давно не встречался с кем-то, – он не знает зачем произнес это, он даже не уверен, интересно ли это Луи. – О, хорошо. Я ... Я тоже. Я про свидания. Ни с кем не встречался пару лет, с тех пор как ... – он вздыхает, не заканчивая предложение. «С тех пор, как мой последний парень расстался со мной и разбил мне сердце», он хочет сказать, но не думает, что Гарри интересна эта информация.

○○○

После их первого раза они просто сошли с ума: они трахаются в любое время, когда есть шанс, где могут, месяцы проходят в вихре оргазмов и цепляющихся друг за друга потных тел. Луи объезжает Гарри в своем кабинете, на причудливом кожаном кресле. Его голова откинута назад, а ладони опираются о грудь кудрявого, в то время как руки самого Гарри крепко держат Луи за бедра; они делают это в кабинке туалета. Гарри руками придерживает его и втрахивает в дверь кабинки, пока Луи кричит от удовольствия и кончает без прикосновения к своего члену. Они делают это в подсобном помещении, где хранятся средства для уборки, швабры и прочий инвентарь. В полной темноте шатен лицом прижат к металлической двери, а Гарри плотно прижимается к нему сзади, пространство не позволяет и развернуться, но зато все ощущается более горячее и интимней. Они помечают кожу друг друга, где только могут, бедра, грудь и плечи все в синяках от пальцев и губ; спины, расцарапаны до такой степени, что саднят и покраснели; линии от ногтей порой не заживают и за неделю, зуд и жжение, при движении, как болезненное напоминание о том, как хорошо они недавно провели время. Это все грубый и первобытный, животный инстинкт, который захватывает их, стоит им дотронуться друг друга. Бедра двигаются быстро, а губы искусаны и покрасневшие из-за попыток заглушить стоны. Это громкие шлепки кожи о кожу, когда они преследуют удовольствие. Руки цепляются за стену, чтобы не упасть, когда они, наконец, кончают, и их тела теряют чувство пространства и баланса. Как-то раз Гарри предлагает быть снизу, Луи думает, что это определенно может войти в список «лучших - и - самых - страшных-дней» его жизни. – Ты что? – Я…Я думал об этом некоторое время, и ты дал мне шанс позаботиться о тебе и... Я хочу сделать то же самое. Гарри волнуется, ерзает, играет пальцами и кольцами, и слишком часто пропускает пальцы через волосы. – Прежде чем мы сделаем это, если ты конечно этого хочешь, то ты должен знать одну вещь. Он вытирает вспотевшие ладони о свои брюки, и Луи кивает, тем самым показывая, что он готов, и чтобы Стайлс продолжал. – Когда я был моложе, мой ... мой первый парень, он… черт, – Гарри хмурит брови, разглаживает складки на лбу пальцами, затем зажимает переносицу, – это было не совсем по обоюдному согласию с моей стороны, так вот, после этого эпизода, я поклялся себе, что никогда больше никому не подставлюсь, – он вздрагивает от воспоминаний, которые появляются у него в голове, – но я доверяю тебе и я хочу сделать это, я долго думал об этом, так… Да. Просто ... я могу быть очень напряженным или возможно буду просить остановиться каждые три секунды, или, может быть, вообще передумаю ... Не сердись, если это случится, хорошо? – Хаз, – голос Луи мягкий и нежный, когда он держит лицо Гарри рукой, – это нормально. Я рад, что ты доверяешь мне такой деликатный вопрос, и я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать его максимально приятным для нас обоих. Ты имеешь полное право бояться после того, что случилось с тобой. Я ни в коем случае не буду на тебя сердиться, если что-то пойдет не так. – Да ... хорошо. Просто ... ты можешь приехать ко мне, например, после работы? Мне было бы комфортнее в собственной постели, а не здесь, понимаешь? – Конечно, милый, мы можем сделать это где ты хочешь. В течение остальной части дня, никто из них не может сосредоточиться на своей работе, воздух заряжен ожиданием каждый раз, когда они ловят взгляды друг друга, искры, летят, когда они случайно касаются, мурашки, бегут по коже, когда они понимают, что их ждет. Когда они едут на лифте вместе, Луи осторожно заправляет выпавший локон волос за ухо Гарри, шепотом спрашивая, – ты в порядке? – как будто он рассказывает кудрявому самый сокровенный свой секрет. – Да, я да. Они наблюдают как цифры сменяют друг друга, пока спускаются на парковку. Голова Стайлса покоится на плече Луи, они прижимаются друг другу, хотя места в кабине полно, эта поза новая, но такая удобная. Они едут на разных автомобилях, потому что так легче, а затем поднимаются по лестнице, ведущей к квартире Гарри в приятной тишине, рука Луи, покоится на спине Гарри все время, успокаивает и вселяет уверенность. В квартире тихо, они стоят лицом к лицу, как будто с своем собственном пузыре и смотрят друг другу в глаза, словно видят друг друга впервые. В каком-то смысле так оно и есть. Это не сравнится ни с чем, что было между ними ранее. На этот раз они никуда не торопятся, это не их обычный быстрый перепихон или украдкой подаренный оргазм, нет этих грязных словечек, которые они шепчут, касаясь кожи. Это доверие, это новый вид их близости, что-то, что они и не думали давать друг другу в начале их общения. Гарри явно взволнован, плечи сгорблены и руки напряжены, но в его глазах есть что-то, что кричит "я доверяю тебе", когда он пристально смотрит на Луи, не отводя взгляд и нежно улыбается. – Эй, – Произносит Луи касаясь его лица, гладя его волосы с нежностью, не подозревая, что способен на нее, – все еще в порядке? – Да, просто ... – Гарри делает судорожный вдох, – просто нервничаю, понимаешь? – Все в порядке, ты в порядке. Я буду заботиться о тебе. – Я знаю. Просто ... помедленнее, пожалуйста. – Темп задаешь ты, а не я. Ты контролируешь все, да? – Да. Окей. Внезапно Луи чувствует губы на своей щеке, которые оставляют влажный, почтительный поцелуй на легкой щетине, парень замирает на несколько секунд. – Пойдем в спальню, Лу. Гарри берет его руку, чтобы вести его в правильном направлении, и это чувствуется так легко, знакомо, как будто они уже сто раз делали так. Когда они попадают в комнату, то вдыхают друг друга, уделяя минуту просто прикосновениям и взглядам. Затем Луи начинает медленно раздевать Гарри, а тот в свою очередь его. Они двигаются не спеша и размеренно, как будто времени не существует, будто время-это только иллюзия, есть только они и тепло их обнаженной кожи. Слоев одежды на их телах становится меньше, а мир вокруг давно забыт, приглушен и серый за пределами их пузыря. – Хочу тебя, Лу. Гарри едва ли шепчет, но это все, что нужно прямо сейчас, когда они стоят так близко, руки переплетены, потому что каким-то образом их пальцы снова нашли друг друга после того, как последний кусок ткани упал на пол. – Я здесь, буду заботиться о тебе. Гарри дрожащими руками роется в ящике, чтобы найти смазку и презервативы, положив их на тумбочку рядом с кроватью. Когда он поднимает голову, Луи улыбается ему, широко и нежно, Гарри придвигается ближе, целуя его челюсть, шею, ключицы, прежде чем потянуть его к кровати, шепча в его кожу: – заставь меня чувствовать себя хорошо, Лу, – затем ложится поверх покрывала, раскинув руки, как морская звезда, волнистые пряди упали на подушку, будто ореол, вставший член лежит на животе. Луи становится на колени между его ног, смотрит на него, как на произведение искусства, и не может держать свои мысли при себе: – такой красивый, Гарри, такой идеальный. Он целует всю кожу, до которой может дотянуться, оставляя засосы на нежной коже, после зализывая укусы, заставляя Гарри извиваться и стонать под ним, он выглядит таким оттраханным, хотя Луи даже не притронулся к его члену. – Лу, – он хнычет, заглушая стоны утыкаясь лицом в подушку, пока голубоглазый оставляет очередной засос на его бедре, болезненно близко к его промежности. – Лу, пожалуйста, пожалуйста. – Что тебе нужно, дорогой? Мозг Гарри не работает должным образом, нужная мысль вылетела из окна в тот момент, когда Луи коснулся губами его кожи, поэтому он просто извивается сломано скуля: – что-нибудь, Лу, – прежде чем зажать простынь в кулаке. – Согни ноги в коленях и подними их к груди. Ты можешь это сделать, милый? Для меня? Хочу увидеть всего тебя. Гарри кивает, ноги ослабли и не слушаются, но он все равно пытается сделать так, как его попросили; он принимает положение как будто в замедленной съемке, в конце концов, он буквально полностью открыт перед кем-то впервые за долгое время. – Великолепный, великолепный мальчик. Ты так хорошо справляешься. Луи влажно целует головку напряжённого члена кудрявого, но это длится только секунду, оставляет грязный след поцелуев по всей длине, а затем ниже, и ниже, и ниже. Когда он облизывает первую полосу над отверстием Гарри, мальчик под ним трясется, громко стонет, руки летят к собственным волосам и дергается в отчаянии, как будто он не может поверить, что ему настолько хорошо. Вкус Гарри соль и мускус, как пот, мыло и Гарри, и эта смесь, заставляет голову Луи кружиться, а член дернуться, которому давно уже не мешало уделить внимание. Луи дает все, что у него есть, сосет то медленно, то быстро, то вообще просто дует на головку члена, а затем начинает все сначала. Гарри думает, что он умрет, если Луи будет продолжать делать так, ему жарко, чувство будто не кровь, а лава разливается у него по венам, мышцы сводит, конечности не слушаются, потому что у него больше нет контроля над собой, голос хриплый из-за бесконечных потоков стонов и проклятий, что срываются с его губ, как греховная мантра, красивая, непристойная поэма удовольствия. – Б-близко, черт, Лу. Луи заглатывает последний раз, прежде чем вытащить член изо рта, ухмыляясь, – я пока не могу позволить тебе кончить, детка, – он почти задыхается, когда прозвище слетает с его губ, но Гарри, кажется, не возражает, стонет, как только слово достигает его ушей, – открою тебя пальцами, приготовься ко мне. Хорошо? Ты все еще в порядке? – Да-да, да, да. – Парень сглатывает комок в горле, нервозность снова вернулась, – просто медленно, хорошо? Я не привык к этому. – Не волнуйся, – Гарри чувствует поцелуй на каждой из татуировок на его бедрах, и от этого мурашки бегут по всей его коже, – у нас есть время, мы никуда не торопимся. Одно твое слово, и я замедлюсь или вовсе остановлюсь, если ты этого захочешь. Хочу, чтобы это было хорошо для тебя. Луи выдавливает на пальцы большое количество смазки, а затем скользит сначала вокруг дырочки и только потом миллиметр за миллиметром проникает, останавливаясь каждый раз, когда Гарри хнычет от дискомфорта, другой рукой гладя его бедро, кончиками пальцев, рисуя успокаивающие узоры на нем. Он внимателен в своих жестах, заботлив, шепчет нежности в кожу зеленоглазого: – принимаешь мой палец так хорошо, love, так хорошо. Второй палец занимает еще больше времени, потому что Гарри не привык к растяжке, поэтому Луи целует его бедра, чтобы отвлечь от неприятных ощущений, мягко и трепетно, таким образом, что это заставляет Гарри дрожать и чувствовать себя желанным. Как только Гарри перестает быть напряженным, третий идет довольно гладко, и Луи начинает стремиться к простате, пока растягивает его, просто чтобы почувствовать, как он сжимается вокруг пальцев, Гарри выгибается с каждым толчком удовольствия, которое стреляет по его телу, в то время как умоляет: – больше, больше, пожалуйста. – Падает с его губ. – Ты прекрасно чувствуешься на моих пальцах. Такой великолепный, идеальный мальчик. Гарри не знал, что у него какой-то кинк на похвалу, но каждый комплимент заставляет его чувствовать себя как можно более сумасшедшим и распаленным, член дергается и сердце делает сальто в груди, а еще он ощущает какой-то рой бабочек, которые будто танцуют у него в животе. Луи не лучше, мозг затуманился от похоти, возбуждения и трепета из-за великолепного создания, о котором он заботится; Гарри повсюду, под ним, вокруг него, в его голове: он может чувствовать его, слышать его, чувствовать его запах и вкус, это всеохватывающее чувство, которое делает что-то с его мозгом. Луи надевает презерватив и добавляет еще смазки, просто чтобы быть уверенным, затем толкается в него медленно, упиваясь ощущением тепла, которое плотно окутывает его член, замирая немного на время, чтобы дать Гарри привыкнуть, чтобы приспособиться. Гарри принимает его, выгибая спину и притягивает его за бедра ближе, чтобы принять больше в себя, и Луи хочет поцеловать его так сильно, хочет выбросить дурацкое правило. Соединить их губы, почувствовать вкус и дыхание Стайлса, почувствовать его язык, пока двигается в нем; он хочет этого так сильно, что ему больно, хочет целовать его пока пружины матраса жалобно скрипят, а спинка кровати бьется о стену, хочет чувствовать себя целым, ему необходимы губы кудрявого. Но Гарри молодой и яркий, он свободен, и Луи будет только цепью, которая будет удерживать его, связывать, мешать ему достичь великих целей, которые, вероятно, предстоят ему в будущем. Таким образом, он не целует его, борется с желанием, хотя каждая молекула его существа, каждая клетка в его теле страдает из-за этого. Вместо этого он шепчет всякий нежный бред на ухо Гарри, называя его идеальным и великолепным. Они оба достигают кульминации с отрывом в несколько секунд. Шатен гладит его по волосам, пока Гарри приходит в себя после оргазма, улыбается и открывает свои зеленые глаза, которые словно мерцают. Тупая боль в груди Луи становится сильнее, когда Гарри прижимается к нему и утыкается носом в его шею. Луи знает, что это происходит только потому, что Гарри до сих пор еще не отошел от оргазма, как только он придет в себя Луи придется уйти, этот блаженный момент будет потерян навсегда. Он отодвигает Гарри от своего тела, встает и отказывается смотреть на него, даже когда слышит, как тот спрашивает: – куда ты идешь? – слишком страшно, что он в конечном итоге почувствует то, что не хочет чувствовать. – В ванную. Нужно прибрать здесь. – Вторая дверь слева. Луи выходит из комнаты, все еще голышом, находит в ванную комнату без проблем и тратит слишком много времени, глядя на свое отражение в зеркале, не желая возвращаться в комнату и закончить всё. Он видит синяки, которые расцветают на его коже, фиолетовые пятна по всей шее, где Гарри кусал его, пока Луи двигался в нем снова и снова; он касается их подушечками пальцев, закрывает глаза, чтобы запечатлеть в своей памяти каждое эмоцию Гарри, когда он кончает, каждый звук, слетающий с его покусанных губ, каждое движение его мышц. Когда он возвращается в комнату, Гарри все еще валяется на кровати, выглядя как воплощение Бога секса смотря в потолок, кожа все еще покрасневшая и потная, а губы слегка опухли. Луи обтирает его в тишине влажным полотенцем, которое взял в ванной комнаты, удаляя все следы, на его коже, прежде чем сделать то же самое с собой. – Уже уходишь? Голос Гарри немного парализует его, возвращает к реальности, и это больно, словно удар в лицо. У него нет причин оставаться, если только Гарри не хочет пойти на второй раунд: секс-это все, что у них есть, единственное, что они разделяют. Они не спят, не обнимаются, не видят друг друга первым делом утром, с все еще мягкими и тёплыми телами ото сна, пока оранжевые тени восхода солнца касаются их кожи. Это не про них. Это не должно быть так больно. – Я да. – О, окей. Луи готов поклясться, что видит, как лицо Гарри мрачнеет, но скорее всего это просто обман зрения, он хочет принимать желаемое за действительное. Томлинсон поднимает свою одежду в тишине, одеваясь так быстро, как только может, даже если он чувствует, что движется в замедленном темпе, изумрудные глаза Гарри сверлят его спину. Он не хочет оборачиваться, не хочет видеть его лицо, потому что он боится того, что он может найти там, так что вместо этого он пялится в стену: там висят фото, Гарри улыбается на всех, улыбается настолько широко что видно его ямочки, ярко и уверенно, подобно солнечному лучу. На фотографиях кудрявый со своей семьей или друзьями, Луи никогда не стать кем-то вроде них для него. – Увидимся завтра на работе, Гарри. – Я ... хорошо. Увидимся, Лу. Когда он спускается по лестнице и в вестибюле, он чувствует, что все вращается, как будто земля под его ногами стала желе и больше не держит его в вертикальном положении, поэтому он опирается рукой о стену и смотрит на причудливые картины, пытаясь унять тошноту и головокружение. Но этого не происходит. Он боится, что его будет тошнить, что его вырвет на дорогой ковер и выставит себя дураком, так что он зажимает рот рукой закрывает глаза, чтобы попытаться сосредоточиться на чем-то другом, все его мысли только о Гарри: нет пути обратно, как он чувствовал раньше, не теперь, когда он смотрел на него, пока тот был под ним, царапал его спину от удовольствия, не тогда когда он видел как тот кончал, плотно закрывая глаза, выгибаясь и словно таял в его руках. Он никогда не сможет смотреть на него так же без воспроизведения этой сцены в своей голове, без понимания того, как глупо было даже думать, что это была хорошая идея, потому что все, что произойдет между ними, никогда не сравнится с этой ночью, с касаниями их пальцев и их дыханиями, смешивающимися в одно целое.

○○○

Он просто берет, берет, берет, берет. Берет всё, что Гарри даёт и притворяется, что этого достаточно: все стоны, засосы и оргазмы, всё удовольствие и краткие взгляды сквозь стеклянную стену, вся боль, которая приходит, когда один из них покидает комнату после того, как они одеваются и продолжают свой день, как будто той ночи никогда не было. Он тоже дает. Дает ему поцелуи на подбородке и щеках, потому что он не может касаться его губ, дарит ему нежные слова и милые имена шепча в его кожу, когда думает, что он не может услышать, дает ему все, что он просит, потому что он не может помочь себе, даже если каждая клеточка его тела болит с каждым разом все больше. Он не понимает, почему он так себя чувствует, почему, после всей ненависти, пререканий и гневного секса, чтобы заткнуть его, одной ночи достаточно, чтобы все изменить. Это глупо, нелепо, не имеет смысла и заставляет его чувствовать себя на грани, неуравновешенным, потому что это не то, как все должно быть, не после того, как он поклялся, что он никогда больше не попадет в дерьмовую ситуацию, как эта. Но он берет и дает в любом случае, и продолжает эту вещь, которую он не хочет, но не может перестать жаждать, пытается утопить свои мысли в вине и сигаретах. Каждое утро натянуто улыбается своему отражению в зеркале, чтобы потом вернуться в этот порочный круг снова, притворяясь, что он не чувствует себя дерьмом, когда идет домой после очередного раунда быстрого секса, который не утоляет его жажду большего. – Привет, – он заходит в офис Гарри, не стуча, осматриваясь, потому что что-то не так, прежде чем подойти к столу. Ему нужно несколько секунд концентрации, чтобы понять, что чего-то не хватает, и он немного улыбается себе, когда он опирается на дерево: – ты избавился от этого ужасного степлера! Гарри ничего не говорит, просто пристально смотрит на него, как будто он не может найти правильные слова, чтобы ответить на такое простое заявление. – До тебя наконец-то дошло, что эта штука была отвратительной. И тогда он тщательней осматривает кабинет, и замечает, что степлер-это не единственное, чего не хватает на столе: фотографии исчезли, и так же цветные стикеры, которые были повсюду, и радужный карандаш, который Гарри использует в качестве талисмана на удачу. Каждая вещь, которую они опрокинули, когда их встречи были слишком грубыми, каждый лист бумаги, который упал на землю, когда один из них искал опору, чтобы держаться, исчез. – Гарри? Что происходит? Гарри просто смотрит, губы приоткрыты и глаза грустные, руки покоятся на столе, который кажется таким невероятно голым прямо сейчас, лишенным всех причудливых маленьких вещей, которые раньше раздражали Луи, но каким-то образом нравились ему. Луи закрывает глаза и делает несколько вдохов, в горле застрял ком, а комната будто вращается. – Где твои вещи, Гарри? Что происходит? – Я ухожу, Лу. Его ответ так прост, как будто это самая естественная вещь в мире, как будто ему легко просто взять все свои вещи и уйти, как будто все, что он оставляет позади, не имеет значения. Это больно, как удар в живот, как будто весь воздух внезапно покинул легкие Луи, оставив его задыхаться, как рыба без воды. Его сердце быстро бьется о грудную клетку, в кабинете настолько тихо, что он может слышать пульсацию крови в его висках, он едва дышит. – Почему? – Я узнал, что в Манчестере ищут специалиста в моей области, поэтому подал заявку. Моя мама живет рядом, и меня тут буквально ничто не держит, так что… Луи хочет кричать, кричать на него, чтобы тот остался, отказаться от предложения работы и отменил билет на поезд до Манчестера и, блядь, остался здесь с ним. Хочет сказать ему, что он не может просто взять и уйти, даже не сказав ничего, оставив его позади, как какую-то игрушку, с которой он наигрался и теперь выкидывает. Что он не может просто двигаться дальше, после всего что между ними было, пока Луи остается здесь и разрушается. Вместо этого он бормочет едва слышно "хорошо", отходит стола и молча покидает кабинет, обзывая себя трусом за то, что у него недостаточно мужества и силы, чтобы остановить его. Он молча наблюдает через стеклянную стену, как Гарри убирает последние вещи, собирая их и все свои воспоминания об этом месте, помещая все в коробку, которая, конечно, не достаточно большая, чтобы поместить все их прошлое. Он молчит, когда Гарри приходит в его кабинет, чтобы попрощаться, просто стоит и смотрит на него, как будто ожидает, что он что-то скажет, задерживаясь в дверях, как будто ждет знака. Он молчит, когда Гарри побеждённо вздыхает и уходит медленными, расчетливыми шагами, с напряженной спиной и коробкой, в которую вцепился с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он молчит до конца дня, молчит, когда спускается в лифте на парковку, молчит пока едет домой, молчит, когда приходит домой. Он молчит. Потому что что ему сказать, если он не знает причины, чтобы Гарри остался?

○○○

ЭПИЛОГ (68 дней спустя.)

– Я не могу раскрывать личную информацию, я сожалею. – Ты уже говорила это. Но знаешь, что: – он прищуривается, чтобы увидеть, что написано на бейдже, прикрепленном к нагрудному карману девушки, – Линда? Это очень важный вопрос. Видишь ли, после недавнего поворота событий, а именно, после того как я понял, что человек, который уехал от меня на чертову другую часть страны важен для меня. Что я испытываю к нему... Чувства. И я хочу рассказать ему о них. Так что, не могла бы ты любезно сообщить мне, где офис мистера Стайлса, это было бы высоко оценено. Администратор Линда кидает на него еще один недоверчивый взгляд, все еще кажущийся неуверенной в том, что делать, но ее глаза значительно смягчились по сравнению с предыдущими десятью разами, когда он просил то же самое, поэтому он считает, что он на правильном пути. – Пожалуйста? Во имя… – Он заикается немного в середине предложения, потому что, в голове у него только одно слово, которое он еще не произносил в слух, – любви? – Третий этаж, это все, что я могу вам сказать. После этого вам придется разобраться во всем самостоятельно. Луи даже не позволяет ей закончить предложение, он поблагодарит ее и бежит к ближайшему лифту, нажимая на кнопку несколько раз, как будто это заставит его двигаться быстрее. Когда двери открываются перед ним, он слышит голос Линды, которая кричит: – удачи! – С ресепшена, и улыбка в её голосе довольно очевидна. Когда он попадает на третий этаж, то опрашивает пять человек, прежде чем его отправляют в правильном направлении. (и то ему приходится практически вымаливать ответ словами: – пожалуйста, это ситуация жизни или смерти! – дважды, прежде чем последний сдается). Он стучит, когда добирается до нужной двери и чувствует себя странно, потому, что он только второй раз в жизни стучится, прежде чем зайти к Стайлсу в кабинет. Голос с другой стороны двери низкий и бархатистый, как расплавленный мед и корица, достигает ушей Луи через древесину, разделяющую их. – Луи. Гарри выглядит ошеломленным, когда видит его. – Гарри… Из всех вещей, которые когда-либо случались с Луи Уильямом Томлинсоном, быть в недоумении - впервые. Но Гарри исключение, он всегда был исключением, так или иначе, с того самого первого дня как встретились, и он думал, что черная блузка с розовыми фламинго была подходящим выбором одежды для офиса. – Что ты здесь делаешь? – Я ... Я не совсем уверен, честно говоря. – Это… – Слова застревают в его горле, когда он смотрит на цветы в руке Луи, огромные бутоны ярко-розового цвета, красиво контрастирующее с темной кожей человека, который их держит. – Пионы? Да. – Они мои любимые. Его голос мягок, почти восторженный, и Луи вроде как думает, что хочет слышать его до конца своих дней. – Я не знал, какие цветы тебе нравятся, и ... я точно помню, как ты повесил картину с их изображением в своем офисе в тот день, когда переехал, и парень, которого они наняли, когда ты ушел, его имя Аарон, хотел, чтобы она исчезла, поэтому я забрал её. На самом деле все это время она висела в моем кабинете, и я сделал фото, чтобы показать флористу, потому что я не знаю ни хрена о цветах, но я знал, что хотел принести их тебе, потому что они связаны с самым первым воспоминанием о тебе, так что-да. Глаза Гарри широко распахнулись в шоке от услышанного, радужка настолько зеленая, что они выглядят словно кукольные, у Луи перехватывает дух от того как тот выглядит, с приоткрытым ртом, блуждая взглядом то по Луи, то по цветам и обратно. – Я ... не знаю, что сказать. – А я не знаю, что я хочу, чтобы ты сказал, если честно, так что это нормально, я думаю. Между ними повисло неловкое молчание, слышно только как работает принтер в холле здания. Прошло чуть больше двух месяцев с тех пор, как они в последний раз видели друг друга (68 дней, Луи считал и проклинал себя каждый день за свою слабость), но похоже будто они не виделись больше года: многое может измениться в течение двух месяцев, и в их случае изменилось, потому что Луи уверен, что он не тот человек, которым он был, когда Гарри покинул офис. Он так много хочет сказать, но он напуган, до усрачки, честно говоря, и это впервые. Но он провел несколько часов в поезде и купил самый большой букет пионов, хотя он никогда не покупал цветы для кого-либо в своей жизни-даже для своей мамы - и он пытался подкупить, около шести людей просто чтобы быть здесь в этот самый момент, чтобы уже рассказать о всем. Даже если он будет отвергнут, то что ж, он хотя бы попытался. – Итак, цветы и.... То, что я здесь, может быть, странно для тебя, так что ... так что я объясню. Он делает судорожный вдох, затем еще один, пытаясь успокоить нервы и успокоить свое сердцебиение, но все безуспешно, поэтому он просто говорит. – Имей в виду, я никогда не делал этого раньше, и это, вероятно, выйдет неправильно, но ... я попытаюсь, да? – Он останавливается на секунду, чтобы криво улыбнуться, а затем продолжает; – в первый раз, когда ты был снизу, тогда в твоей квартире, я кое-что почувствовал. Я был напуган и взбудоражен, и у меня были эти ... эти бабочки в животе каждый раз, когда ты смотрел на меня с доверием в глазах, но ... я думал, что я тебе не пара. Я подумал, что было бы лучше просто оставить все так как есть, а мне лучше сдерживать себя, затолкать все мысли о тебе в дальний угол мозга и попытался не зацикливаться на этом, попытался успокоить себя говоря, что это всего лишь временное помешательство. Но потом ... когда ты сказал, что уезжаешь, я был расстроен. Я чувствовал, что в моей груди образовалась дыра ... И ... Я был очень напуган, когда понял весь масштаб проблемы, потому что повторюсь, я не думал, что ты меня так зацепишь. Он зажимает переносицу пальцами, упорно, пытаясь разобраться в беспорядке в голове, сформировать связные предложения, несмотря на туман, в мыслях. – Затем я пошел на работу на следующий день, и этот ... Этот парень Аарон был там, притащил коробки со своим хламом в твой кабинет, и я просто подумал «нет, это не правда». Его руки дрожат и потеют, поэтому он просто кладет букет на стол рядом и обтирает ладони о штаны, не осмеливаясь поднять взгляд, потому что он знает, если он это сделает, он в конечном итоге потеряет мысль. Гарри тихий, слишком тихий, его левая рука играет с кольцом на правой, глаза не отрываются от Луи пока он говорит. – Я ненавидел его, когда он впервые пришел на работу, потому что ... Я не знаю, почему. Или, типа, пока я не понял, пару недель спустя. Но, в любом случае, я думал, что со мной все в порядке, что я вскоре отойду, и все вернется на свои места. За исключением ... Этого не произошло. Я очень расстроился, когда Аарон хотел выбросить картину, заявив, что она уродлива и я сначала думал так же, но его слова были такими неправильными, потому что эта картина, это напоминание мне о тебе, как ты пытался повесить ее, стоя на стуле в этой дурацкой рубашке с фламинго и ... бля, – он чувствует слезы, которые он сдерживал в себе все эти месяцы, делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоится и продолжает:– я чуть не ударил его, Гарри. Но потом я ... Понял, что это не принесет никакой пользы, поэтому я решил забрать картину. Я повесил ее у себя, прямо на стене перед столом, и это ... Это как бы послужило сигналом к пробуждению. Я провел часы, дни, глядя на эту чертову картину, расстраиваясь, потому что я хотел ответов и решений, которые не приходили, а затем бум, я понял, что я ненавидел парня, потому что он не был тобой. Все просто. – Луи, если это шутка я… – Нет! – Он резко вскидывает голову смотря на Гарри, – нет, это не так. Просто позволь мне закончить, хорошо? А потом ты ответишь? Гарри просто кивает. – На чем я остановился? Ах, да, прозрение. Поэтому я провел целую неделю дома, даже позвонил и притворился больным, чтобы я мог лучше все осмыслить. И однажды ночью я решил, что с меня достаточно: позвонил своему лучшему другу, организовал вечер, напился и ... Я не помню этого, но он сказал мне, что я говорил о тебе все время. Конечно, я отрицал это, но, когда я пошел домой, я рылся в своей одежде, ища чистые носки, и я нашел трусики, которые я надел в наш первый раз, светло-синие. Смотрел на них, может быть, минут десять, прежде чем до меня дошло «дерьмо, я скучаю по нему». И вдруг все обрело смысл, вещи, которые я чувствовал, когда мы были у тебя дома, я не мог дать им имя. Мне потребовалась еще неделя или около того, чтобы сказать это вслух, а затем немного больше времени, чтобы вытащить мою голову из своей задницы и решить, что с этим сделать. Губы пересохли, но он не закончил, поэтому он просто облизывает их и продолжает открывать свое сердце тому, кто, вероятно, разобьет его в ближайшие несколько минут, но это неважно, потому что это Гарри, милый, прекрасный, красивый Гарри, так что даже если Луи выйдет из этой проклятого кабинета разбитый на осколки, то это того стоило. – Я все думал о том дне, когда ты разбирал свой стол, перед тем, как уехать сюда, когда ты сказал мне, что тебя ничего не держит в Лондоне, и я подумал, что может быть я мог бы? Я должен был попробовать, по крайней мере, так что в свой выходной я купил билет на поезд, с цветами я не был уверен, не знаю понравились ли они тебе, заготовил речь, которая напрочь вылетела у меня из головы, когда я увидел тебя, поспрашивал пару людей, благослови господь Линду на стойке регистрации, бедной девушке пришлось выслушивать мое нытье, я рассказал ей, почему я здесь, что я хочу попытаться вернуть тебя ведь я влюблен в тебя, и она ска… – Ты ... влюблен в меня? – Да. Она на самом деле первый человек, которому я сказал это вслух, хотя я вроде как произнес это множество раз в своей голове, после того, как до меня дошло. Но в любом случае, да, да. Очень сильно влюблен в тебя и твое глупое лицо и хипстерские картины и твой странный выбор одежды. И твоя улыбка. Ты знал, что у меня есть твоя любимая улыбка? Я называю это «улыбкой ребенка», и я видел её только один раз, когда Сара из отдела кадров взяла свою дочь на работу и ты увидел ее ...Ты просто улыбнулся, ярко, открыто и красиво, и ты сиял как солнце, и я еще подумал, что из-за этого ненавижу тебя еще больше. Вот так. Гарри безмолвен, его мозг перегревается, поскольку он пытается обработать всю информацию, глаза широко раскрыты и влажные, потому что этого много, этого слишком много, и он не может говорить, не может двигаться, не может дышать. Луи же напротив хочет еще много чего сказать ему. Хочет разглагольствовать обо всех вещах, которые он любит в Гарри, то как его глаза блестят, когда он смеется, то как его дыхание становится неравномерным, когда он собирается кончить, может говорить целую вечность, на самом деле. – Сейчас я собираюсь подойти к тебе. Я собираюсь поцеловать тебя, и я вполне серьезен, и, если ты оттолкнешь меня, я оставлю тебя в покое и никогда больше не попытаюсь с тобой связаться. Окей? Он не отвечает, но Луи все равно приближается, сокращая расстояние медленными, неспешными шагами, чтобы дать Гарри время отступить, но он этого не делает, он просто смотрит на него не моргая, как олень пойманный в фарах, волосы, обрамляющие его лицо уложены неаккуратными локонами, руки лежат на столе, а рот приоткрыт. Теперь они лицом к лицу, вздохи тихие, никто не двигается, чтобы уменьшить или увеличить расстояние между ними. Все умолкло на мгновение, затишье перед бурей, момент тишины перед цунами, который разнесет все на своем пути. – Если ты ... если ты хочешь отступить, это последний шанс. Луи едва шепчет, его глаза полны надежды, когда он ждет секунду, а затем еще, прежде чем, наконец, коснуться губ Гарри. Все происходит не как в фильмах: нет фейерверков или бабочек, или что-то еще, время не замирает вокруг них, и мир не останавливается пока они целуются. Это просто два человека, исследующие рты друг друга, впервые узнав, что они чувствуют и ощущают, руки нежно касаются, потому что они хотят ласкать, держать и чувствовать друг друга, но слишком напуганы, чтобы трогать более уверенно. Это не языки, сражающиеся за господство, а просто легкое трение, полное нежности и доверия. – Ты ... ты позволил мне поцеловать тебя. – Да. – Почему? – Как ты думаешь, Лу? Прозвище легко срывается с его губ, как будто он повторял его снова и снова в своей голове в течение последних двух месяцев, чтобы быть готовым сказать это в подходящий момент. – Я думаю, что был влюблен в тебя все это время. Было что-то ... Нездоровое в том, как я, казалось, жаждал твоего внимания, даже когда это было в грубой форме, ты сводил меня с ума. Я думал, что ненавижу тебя, Иисус, я был так уверен в начале, но ... Потом мы начали касаться друг друга, и чем больше это происходило, тем больше я был уверен, что это все время было не так. Твои язвительные комментарии стали любимой частью моего дня, и твои руки на моей коже заставили меня узнать много нового о себе. Он улыбается и снова касается губ Луи, прежде чем начать тараторить: – это не было большим открытием для меня, это просто случилось. Я хотел тебя так, как никогда никого не хотел. Я чувствовал это везде, от головы до пальцев ног, я ощущал это в кончиках пальцев, когда касался тебя, в животе, когда ты улыбался. И я так долго надеялся, что ты почувствуешь то же самое, что наконец-то увидишь меня, как я видел тебя. Его голос немного ломается, но он быстро восстанавливается, – но ты никогда этого не делал. Ты приходил и уходил каждый раз, и я был настолько зависим от твоего присутствия, что заставил себя поверить, что я в порядке с этим, хотя в итоге я приходил домой и плакал, ненавидя себя, потому что я думал, что это моя вина, если ты видишь во мне только тело. Луи взял лицо Гарри в свои руки, пока тот обнажал свою душу, озвучивая всю боль, которую он чувствовал, и он хочет кричать, чувство вины и печали царапает его кожу за то, что этот красивый человек перед ним чувствовал, что он не заслуживает хорошие вещи в этом мире. – Поэтому, когда представилась возможность приехать сюда, я понял, что должен попробовать. Я ... Мне нужно было уехать от тебя, потому что я причинял себе боль мыслями о тебе. Я знал, что это правильно, но все же, когда я очистил свой стол и все было сказано и сделано, я все еще надеялся, что ты остановишь меня. Но ты этого не сделал, и я ушел. Я подружился и встретил новых людей, и я был в порядке, правда, но в конце концов, когда я возвращался домой, то я оставался наедине с собой и мои мысли опять возвращались к тебе. И теперь ты приходишь сюда, и ты... Ты хочешь меня. Из всех людей, ты хочешь меня. И я верю тебе. И поэтому я позволил тебе поцеловать меня. Луи улыбается, широко, ярко и заразительно, потому что это происходит. Он чувствует тепло внутри своей груди, в животе опять ожили бабочки, и он счастлив, когда он поднимает свой взгляд и видит, что Гарри тоже улыбается. Все дерьмо, которое пошло не так между ними, все времена, когда он закрывался от кудрявого, все времена, когда он думал, что это слишком поздно, теперь не имеет значения, потому что Гарри тоже его хочет, тоже любит его. Он просто целует его снова и снова, просто потому, что может, наслаждаясь чувством свободы, которое приходит с ним: ничто не останавливает его сейчас, никаких сомнения не путают его, никаких страхов, сдерживающих его; он может целовать Гарри в любое время, когда захочет, может исследовать его рот своим языком и позволить ему сделать то же самое, смешивая их дыхания и чувствуя его вкус. На вкус совсем как счастье.