Seen It All Before

Снежинки всё ещё падали на протянутые между домами провода, мерцая в ночи и превращая их в серебристые нити. Улица дышала глубоким сном и пряталась в тёплых объятиях зимы. В такое время суток могли звонить только разделённые материками родные, ворочащиеся от вылетающего из груди сердца влюблённые или же адресаты плохих вестей. Предчувствие крепко стискивало грудь, пока он внимательно не посмотрел на незнакомый набор цифр, не провёл по экрану и не приложил осторожно телефон к уху, словно боясь, что кто-нибудь по ту сторону линии скажет что-то очень нехорошее, отчего он больше не будет так спокойно лежать на кровати и с умиротворением смотреть в окно на февральский снегопад.  - Алё? Воздушное, небрежное, невзначайное. Это было, словно те дни, когда между крон деревьев появлялись первые лучи солнца, с нежностью ласкающие проснувшиеся листья, над зданиями поднимался свет, и радостно трезвонил мобильник, оставленный прямо рядом с подушкой, - значит, сегодня они наконец-то будут вместе‎. Словно те дни, когда двери открывались с прерывистой тишиной, а расстояние в пять шагов было похоже на длину экватора и, казалось, огромным и неправильным. Где находилось его дыхание, где находились его шаги - возможно, та сторона линии принадлежала другой стране, другому городу, другим длинным улицам и домам, другим прохожим, вскользь рассматривающим его высокую, расслабленную фигуру, его отросшие волосы, спрятанной под изношенной, но любимой кепкой, или глупой улыбке с кривыми зубами, когда он вспоминает что-нибудь смешное или заранее знает, что расскажет очень классную шутку. Может, они были совсем рядом, напротив небольшого продуктового магазинчика с микроволновками для разогрева рамёна, в которые он совал все полуфабрикаты, напротив его нового дома, где бывали только его родители и подросшая Ханбёль, его новой удобной спальни, в которой он спал только несколько раз, или новой лично обустроенной студии, большой и просторной.   - Где ты? Глупо, наверное. Прошло три года, и логичнее спросить, как он их провёл, как дела у его родителей и хёна, смог ли он найти то, что искал, и не хочет ли бросить всё то, что нашёл. Но он просто выпаливает первое, что шевелится на языке, совершенно не думая, Круговорот скопившихся вопросов остановился на одном и, наверное, самом главном. Где он? Где он сейчас? - Почему ты не пришёл? Снегопад за окном замер, вторя задержавшемуся дыханию Ханбина - казалось, будто ледяное царство, сковывавшееся внутри него всё это время, начало оттаивать, откалываясь от вершины и скользя по внутренностям. Ему было так холодно. За все эти три года, улетевшие, затерявшись в тёплом воздухе, как сорвавшиеся семена пушистых одуванчиков, он не чувствовал ничего, кроме прохладной пустоты. Он не знал, что заставило его извиниться перед Юнхёном и сказать, что он не сможет прийти на его мальчишник, через два дня после которого намечалась его свадьба. Почему-то все знали, что первым, кто решится на такой важный и жизненный шаг будет Сон. Ханбин думал, что в нём, как ни в ком другом среди них, жило это чувство тёплой семейности и уюта, степенного взросления - воплотить свою мечту, купить большой, красивый дом, жениться, нарожать кучу маленьких детишек, обустроить с ними сад из пышных деревьев и цветов и состариться в объятиях любящих близких. Это была идеальная картинка, идеальный фильм, на который можно смотреть только с нежной, дружеской улыбкой и щемящей внутри завистью - смотри, Ханбин, у тебя никогда этого не будет. Он слишком отличался от других, иногда сам не понимая, - почему так? Почему он всегда сидел в одиночестве с наушниками в ушах, помятым блокнотом и пространным взглядом, когда другие дети бегали, как оголтелые, вокруг него, веселясь и играя в ребяческие игры? Почему он ходил в большую, мрачную студию и втихомолку плутал по коридорам здания, воображая себе, как становится мировой звездой и ходит с таким важным видом, который напускают на себя сонбэннимы, когда другие подростки писали друг другу любовные открытки и получали первые поцелуи, первые свидания и первые прогулки во время заката по набережной? Почему он мог голодать и не спать несколько дней подряд за экраном компьютера, соединяя связки мелодий, истязать себя танцевальными практиками и снова наворачивать круги по зданию, покупать баночки горячего кофе в автомате и засыпать на полу, наутро прикасаясь к остывшим за ночь напиткам, когда за воздвигнутыми стенами все возвращались домой, возвещая на весь дом о своём прибытии и быстро усаживались за стол, чтобы покушать горячий ужин, приготовленный мамой, а потом завалиться в комнату и ругаться на кучу домашнего задания? Почему он каждый раз проигрывал и давился своими слезами в ванной общежития, прокусывая костяшки зубами, пытаясь игнорировать чужие, сочувствующие взгляды, снова лез в студию, танцевальный зал, падал на твёрдый паркет, сдирал кожу и боялся вспоминать, что с ним произошло, в то время, как другие праздновали победы, держали в руках награды и улыбались всему миру со сцены? Почему он любил парня, хотел трогать мужское тело и всегда видеть одну и ту же ненадоедающую улыбку, как умалишённый, следовал за чужой шершавой рукой хозяина, стараясь изо всех сил притянуть, показать, выразить, и получал только дружеский, братский, соединённый узами формальностей и запретов взгляд, когда другие желали форменные силуэты, мило щебетали с объектами своих фантазий и уже строили планы на будущее? Почему даже сейчас, когда, кажется, кризис должен отступить, а гора взваленных на спину камней с облегчением соскользнуть, когда ничего не мешает стать счастливым и свободным, создать воспоминания наедине со своим человеком, он сидит в новой тюрьме, в которую бросили его собственное сердце? Почему так? Почему не по-другому? Ханбин столько раз задавал себе эти вопросы, что потерял счёт ответам, которые пытался подобрать, которыми пытался себя успокоить. Ты - особенный, Ханбин. После дождя всегда выходит солнце, Ханбин. Немного постараешься, не поломаешься, Ханбин. Всем трудно, это жизнь, Ханбин. Бог выбрал для тебя иной путь, Ханбин. Жаль только, он не верит в Бога. - Почему молчишь? Ты в порядке? Снова этот голос. Хриплый, звонкий, громкий, всеобъемлющий. За какое время можно забыть голос человека? Год, два? Наверняка больше. Потому что за три года он не забыл. Ничего не забыл. Воспоминания всегда крутились в голове, словно плёнка, - никто не спрашивал его, когда, где, во сколько они должны нахлынуть и мелькнуть перед глазами. Иногда он останавливался посреди улицы, забывая, куда шёл, не замечая оглушительных сигналов машин и матерных ругательств на полоумного пешехода, перед холодильником с протянутой рукой или в магазине, не понимая, что за цифры отражаются на экране счётчика на кассе. Это были моменты, когда его кто-то оглушал и заворачивал в непроницаемый сосуд. Ничего не существовало, кроме них - цветных, живых, пленительных, завораживающих. И тогда он понимал - это звучало, как приговор, как последний финишный стук в зале суда, как захлопнувшаяся сзади внезапно дверь, после которых наступает последнее конечное осознание, после которых все пути назад оборваны. Никогда. Он никогда не забудет. ㅇ Неужели они когда-то могли быть такими бесстрашными? Солнце уже почти садилось за горизонт, когда он схватил его за руку и потащил в противоположную от вэна сторону. - Мы это заслужили. Он не отпирался, не говорил о том, что после этого их двоих накажут, отберут телефоны и не дадут дышать несколько месяцев. Он просто смеялся и чувствовал, как в голове становится пусто и легко. Они пониже натянули друг другу кепки, поглубже устроились в толстовках и отлючили всю технику. Он стоял, глупо хихикая и наблюдая за резвыми пальцами Чживона, тыкающими по экрану пухлого автомата на станции. - Что выберем? Маленькие красные таблички с названиями станциий светились под его ладонями, призывая выбрать какой-нибудь из них. - Тот, что подальше. Чживон одобрительно засвистел, посмотрел на него большим, обожающим взглядом и быстро ткнул в крайнюю, в правом углу кнопку, пока Ханбин выдёргивал из карманов смятые купюры и монетки. - Сколько там? - Написано 12 тысяч вон. У тебя сколько? Чживон любопытно вытянул шею, рассматривая 8 тысяч вон и мелочь, одиноко лежащую на его вытянутой руке. - Блин. Мы просто нищие! Ханбин горько усмехнулся и снова попытался наскрести хотя бы десятку, лазая по карманам своих спортивных штанов. Чживон тоже закопошился, проверяя все выемки на своём теле, просовывая руки даже в трусы в горошек, торчащие из-за спустившихся ниже приличного тёмных джинсов. - И какой идиот сказал, что айдолы гребут миллионы? Чживон недовольно ворчал, пока пересчитывал свои найденные пожитки. У него было немногим больше, чем у Ханбина. Эта ситуация казалась одновременно забавной и грустной. - Наконец-то! Ханбин вырвал красненькие билеты из языка торговой машины и слегка улыбнулся. Ровно два. - Каннын? Чживон плюхнулся на ближайшую к рельсам скамью, дожидаясь прибытия скоростного поезда, который должно был прилететь через четыре минуты двадцать три секунды и унести их далеко за пределы Сеула, за границы его вечной решётки. Это ощущение предвкушения - оно вихрем кружилось внутри вместе с прохладным ветром, который проносился вслед за молниеносным скольжением поездов по рельсам, подобно огромным и длинным птицам вырывающимся наружу. Этот же ветер колыхал густые копна Чживона, сбивая и без того беспорядочную причёску - Ханбин смотрел на его обдуваемый природной стихией профиль, на прямой нос, тёсаные линии челюсти, длинные тёмные ресницы, пологий шрам над тонкой бровью и губы, которые что-то всё время говорили и говорили. Ему было больно от того, насколько сильно он хотел всё запомнить. Не так, как запоминают строчки из лирики или движения в танцах - на время, на автомат. Совсем не так. Вот он чешет ранку над на челюсти, оставшуюся после бритья, - запомни это, вот он фыркает и озирается по сторонам, как любопытная собака, - это тоже запомни, потом непонимающе смотрит на него своими узкими глазами, в которых есть своё особое, хищное очарование, - и почему никто не понимает, насколько они необычайны, - никогда не забывай этого. Ханбин жадно откладывает каждую деталь куда-то в свой уголок, посвящённый только Чживону, и он немного пугается того времени, когда этот уголок займёт всё существующее пространство в его теле, не оставит в нём ни одной поры и ни единой клетки. - Зачем ты снял кепку? А если нас увидят? - Всё равно. Воздушное, небрежное, невзначайное. Тогда у него уже была привычка соотносить все его действия с чем-то. Создавать метафоры - они возникали сами по себе. Это его "всё равно" было похоже на лёгкое дуновение весеннего ветра, оставляющее после себя приятное дыхание свежести, на невесомое касание лепестков дикой вишни, спадающих в начале мая на голую кожу и юрко падающих россыпью на землю. И ему вдруг тоже стало как-то "всё равно". Людей было не так много, как он себе представлял - и на станции, и в вагоне мелькали только особо занятые пассажиры, погружённые в свои смартфоны или бумаги. Половина Кореи и так их не знает. Зато другая - знает. Ханбин отмахивается от назойливого шёпота внутри. Всё равно. Чживон снова ловит его руку своими горячими пальцами и затаскивает в вагон, отталкивая к противоположной двери, хватаясь за поручни и перехватывая его запястье покрепче. Работает кондиционер, тонкий, но чёткий голос сообщает, что аккурат через три часа они прибудут в провинцию Канвондо, к востоку от Сеула. Ханбин ни разу там не был и поэтому улыбается ещё больше, смотрит в глаза напротив - внимательные, доверительные, сильные. - Холодно тут, - тёплая рука соскальзывает с худого запястья и касается поясницы, приподнимая толстовку - Ханбин растерянно раскрывает губы и перестает понимать что-либо. Ему кажется, всего на секунду кажется. Чживон немного наклоняется, но это только для того, чтобы подойти поближе и натянуть тёмную толстовку пониже, прикрывая штаны и перекрывая его воздух. Тепло внутри - почти, как солнце, прорывающееся через его лёгкие, как через стебли и колосья на лугу. Ласково, играючи, словно освещая то, что дороже всего на свете. ㅁ - У меня сегодня дела. Ханбин прикладывает телефон ближе к уху, боясь, что он пропадёт или выскользнет из рук. Будильник на комоде показывает три часа ночи - самый разгар вечеринки. Почему он не позвонил раньше? Зачем вообще ему надо было звонить? Наверняка Юнхён предупредил Чживона об отсутствии их лидер-нима. Великого и ужасного. Тогда почему он спрашивает? Неужели хочет его увидеть? Мыслей так много, что Ханбину хочется только выйти на улицу и засунуть голову в снег. Хотя бы тогда он, наверное, проснётся, придёт обратно, ляжет спать и начнёт новый день так же, как вчерашний. Чживон дышит в трубку, и Ханбин почти ловит это дыхание, прижимая его к себе. - Можно я к тебе приеду? Это "можно" быстро проползает тонкой змейкой внутрь, забираясь под кожу и царапая именно те уголки, в которых живут воспоминания с ним. Он будто бы знал, это время настало - всё его тело, весь он был наполнен только этим, полнился обрывками, голосами, красками, прикосновениями, чувствами. Ханбин не понимает, почему жизнь так жестоко с ним обходиться. Если бы он мог стереть память, он бы никогда не воспротивился встрече с ним. Он прекрасно знал, что за страх заставил его сказать это: - Не надо. Что означало на самом деле - я не хочу видеть тебя потому, что я боюсь. Боюсь, что изменившийся ты может не совпасть с моими воспоминаниями. ㅇ Когда они, взбудораженные, сходят со станции, снова надевая на себя кепки, всё вокруг уже темно. Пахнет металлом и разлитым пивом. Рядом с остановкой сидят какие-то пьяные, полусвалившиеся мужики, быстро пробегают к выходу вышедшие вместе с ним редкие пассажиры, опаздывая куда-то. У Ханбина в груди возникает эфемерное облачко - им некуда не торопиться. Чживон привычно несильно дёргает его за руку, знаючи проводя наружу, прыгая по ступенькам через две, а иногда даже через три - Ханбин всегда боится так делать, чтобы ненароком не упасть в попытке растянуть длинные ноги. Он выводит его на уличный свет фонарей и шелест тесно прильнувших друг к другу расцветших глициний, свесивших свои пышные сиреневые платья в тёплом освещении фонарей к немногочисленным прохожим на тротуарах. От них пахло корейской весенней свежестью, сладкой тягучестью новой поры, которая ещё никогда не ощущалась Ханбином так ярко. - Я голоден, - заявляет Чживон, осматриваясь по сторонам, противоположную сторону дороги, на которой виднеются только выключенные на ночь вывески кафешек и различных лавок. В Сеуле, кажется, все работали круглосуточно - даже ночью на улицах шумела музыка, громко переговоривались любители ночных прогулок, кипели кастрюли в рамённых. Тишина приятно сливалась с их дыханиями, сплеталась с шагами и опускалась на кожу - что-то мелодичное и волшебное витало в воздухе. И Ханбин думает, что хотел бы всегда идти только так - по спокойным дорогам, за руку с любимым человеком. Чживон, не думая, гладит большим пальцем выемку на ладони, от чего становится неловко и щекотно. Они всё так же идут по выложенным камнем тропам, вдыхая терпкий запах рождающихся цветков, и пытаются найти закусочную среди горстки заснувших витрин. - Мы не сможем увидеть закат, - немного разочарованно выдыхает Ханбин, разглядывая их фигуры в стёклах мрачных магазинов. У них нет часов, телефоны выключены и забыты. Чживон проводит медленным движением по его запястью наверх, пробегаясь по тонким венам, в которых отзывчиво стучит юная кровь. В свете фонарей и пустынных улиц, занесённых цветочным снегом, его улыбка выглядит, словно что-то волшебное и необъяснимо причиняющее ему боль, Ханбин замирает, чувствуя, как в глазах мелко покалывает - возможно ли остаться в этом мгновении на всю жизнь? - Зато мы увидим рассвет. Ханбин готов прижаться к нему всем телом тесно-тесно, чтобы между ними не осталось ни одного пустого, незаполненного расстояния, обхватить лицо, заглянуть в тёмные, одержимые приключениями, такие же обезумевшие, как и у него, зрачки и попросить пообещать остаться с ним навсегда, чтобы встречать и провожать закаты и рассветы все выделенное им на существование в этом измерении время, пока они вдыхают своей кожей этот заполненный жизнью воздух, пока могут видеть и касаться друг друга, облокачиваться на плечи и смеяться над глупыми шутками, пока земля под ними поддерживает их тела, а небеса защищают их от непогоды, пригревая в своих объятиях до тех пор, пока эта же весенняя мелодия не подхватит их прожитые минуты улыбок и слёз и не унесёт куда-то далеко в неизвестную бесконечность. Пальцы Чживона немного шершавят из-за мозолей от металлических струн на гитаре, они тёплые и осторожные, будто прикасаются к старинной фарфоровой вазе, хранящей в себе тысячелетнюю историю, которая известна только ей одной, - стирают бегущие одна за другой странные, непрошенные слёзы, которые заставляют Ханбина сжаться от стыда. - Эй, ты чего? - Чживон шепчет в лицо, обдавая своим палящим дыханием, которое долетает до его пушистых ресниц и гладит брови так же, как эти пальцы. - Не бойся! Ханбин бездумно кивает, чтобы успокоить встревоженное лицо напротив, но не признается, что боится. Боится того момента, когда его сердце разорвётся от боли и любви одновременно. ㅁ Февральский снег кажется особенно тоскливым - всё потому, что зима медленно осознаёт, что скоро ей придётся оставить дребезжащие в разноцветных огоньках городские улицы, занесённые лёгким ватным одеялом поля, замёрзшие тонким льдом озёра с вихрастыми следами от детских коньков и тёплые шапки с варежками, промокшими от лепки замысловатых снежных фигурок. Ханбин неслышным шагом идёт по натоптанному чужими подошвами снегу и слышит только своё сбивающееся дыхание. Окна в домах выключены, снежинки плавно ложатся на подоконники, ручки ворот и почтовые ящики, на горячий нос заснувшего бродяжного пса, уютно устроившегося на припекающем брюхо люке, - белая пыльца кружится в последнем, печальном, но завораживающем танце, словно завлекая помотреть на её красоту ещё раз перед тем, как всё растает, превратится в воду, а затем, растворится в свежих приливах нового калейдоскопа ароматов. А чем пахнет зима? Ханбин останавливается посреди дороги, задирая голову кверху, оттягивая большой, вязаный красный шарф вниз, и глубоко вдыхает холодный воздух, пытаясь найти нотки запахов, но лишь чувствует, как к коже прилипают крохотные узорчатые льдинки. Он высовывает язык и прикрывает веки - на вкус они точно такие же, как замёрзшая вода в морозильнике. Весна пахнет свежими дикими вишнями, сладкими сливами и магнолиями, склоняющими свои белоснежные кудрявые ветки на волосы, медовыми глициниями, рассыпающими сиреневые ковровые дорожки, нектарами садовых рассад, озорством новых зелёных побегов, морским прибоем и светлой надеждой на что-то большое; лето как переливающаяся радуга - слишком много цветов и вкусов, от которых весело кружится голова и раздаются знойные щебетанья птиц, чувства становятся такими же - яркими и неуловимыми, от него остаётся привкус кисло-сладких мандаринов и капель одурманенности; осень падает на плечи запахом дождя и каштанов, сырых опавших листьев, которых так же много, как и мыслей в голове, и влажной коры деревьев, следов стёртого графита на пальцах и бумаге. Ханбин понимает, почему всё не так, - в зиме слишком много тайн и загадок, пустоты и распростёртости, тоски и одиночества, желания быть любимой и остаться на чём-нибудь, не теряя своего уникального великолепия, - ни одна снежинка не похожа на другую в самом своём расцвете, но каждую из них ждёт один и тот же исход. В этой мимолетности скрывается особая прелесть - он знает, её не надо вдыхать или ощущать на запах, она живёт в каждом. Она напоминает ему о том, что он может растаять в любую минуту. ㅇ Лицо Чживона не видно за огромной миской рамёна, который они купили вместе за три тысячи вон, сумев сбить цену у маленькой старушки с косичками и морщинистыми глазами посредством обаятельной кроличьей улыбки Чживона. Она говорит, что он похож на её внука и попытается погладить по волосам, но рост у неё слишком низкий, и Чживон спохватывается и наклоняется вниз, хихикая и краем глаза посматривая на улыбающегося Ханбина. Ямочки на его щеках становятся глубже, как и привязанность, прорывающаяся внутрь его сердца, между ребёр, куда-то вниз, обволакивающая, как вторая кожа, как необходимый организму кислород. У Чживона большое сердце, и Ханбин не знает, как его завоевать. - Аргх... - он вытирает губы руками и улыбается во все зубы, в которых застряла зелень. Ханбин качает головой и протягивает пальцы к его губам, легонько тыкая и показывая Чживону на результат его кроличьей прожорливости. Он смотрит на него в ответ и о чём-то долго думает. Ханбину немножко непривычно от этого взгляда. - Аджумма, можно маркер? - Чживон сразу замечает огромную исписанную корейским хангылем доску, привычную для небольших кафешек, - имена, сердечки, признания, пожелания, снова сердечки. - Хочешь, напиши первым? Ханбин качает головой, теребя длинные шнурки толстовки: - Давай ты сначала. Чживон еле находит пустующее место среди многочисленных каракуль и прикрывает ребром ладони свой маленький участок в правом углу, начиная что-то строчить, высунув кончик языка от усердия. - Почему ты прячешь? Ханбин привстаёт и с нескрываемом интересом вытягивает шею, чтобы посмотреть, что же такое тайное от него он пишет, но Чживон не даёт и толкает его локтем, заговорщецки улыбаясь и быстро прогоняя. - Не смотри! Это секрет! Ханбин только хмыкает и отворачивается в сторону, недовольно скрещивая руки на груди. Пыхтит, насупившись и наводя на себя обиженный вид. Вот, значит, как. - Я хочу, чтобы мы потом когда-нибудь, вернулись сюда и посмотрели на них. Круто я придумал, правда? Чживон протягивает ему чёрный маркер, оставивший на его пальцах лёгкие следы от краски. В его глазах плещутся волны восхищения и теплоты, и Ханбин тонет в них, полностью теряясь в своих эмоциях, - они выливаются через край, не выдерживая количества огня, которыми подогреваются. Наверное, у него очень маленькое сердце, потому что оно слишком быстро, без единой секунды на обдумывание, без вопросов и ответов "да" или "нет" наполняется человеком напротив. - Круто. Он тоже закрывается от Чживона, ловя его хитрый взгляд на себе. Маркер сильно прижимается к доске - буквы получаются резкими и какими-то ненасытными, будто показывая, что они не в состоянии выразить весь масштаб мыслей Ханбина. Он облизывает сухие губы и долго смотрит на свою надпись, думая о том, что всего слишком мало - места в углу, доски, слов, значений, воздуха. Он хочет видеть их огромными буквами на небе, громкими словами, слышными в каждой точке планеты - слышишь меня, Чживон? 널 사랑해, 바보야. ㅁ Чёрный костюм, купленный ещё год назад стал для него слишком большим - он замечает это только сейчас, рассматривая свои худые плечи, длинные ноги и пиджак, который висит на нём, почти, как парка. Сейчас он жалеет о том, что не послушался наставлений мамы о том, что ему необходимо хорошо и правильно питаться - она нагрузила его холодильник домашней едой и всячески старалась напоминать о приёмах пищи, названивая по пять раз в день. Но привычка, возникшая с незапамятных времён трейни, осталась с ним навсегда. И даже, когда будильник не звенел в четыре часа утра на всё общежитие, оповещая о тренировках на весь день, он резко просыпался утром, раскрывал веки и быстро срывал одеяло, чтобы успеть куда-то, останавливаясь потом так же внезапно, как вскочил с кровати, осматривался и понимал, - ему больше некуда спешить, он может спокойно поспать, принять душ без очередей, позавтракать в одиночестве, спуститься в студию и сидеть там до скончания веков. Было бы глупо отрицать, что он скучает по ребятам, по каждому из них - ободряюще хлопающему по спине Джинхвану и вечным шуткам о его росте, по задирающему хёнов малышу Чану, по приготовленным на скорую руку блюдам и цветастому переднику шеф-повара Юнхёна и его неожиданно рифмованным фразочкам, по заботливым вопросам Донхёка о его самочувствии и его смеху, даже по вечно горланящему Чжунэ с его самовлюблёнными, стервозными взглядами - их так сильно не хватало, что он мог иногда часами смотреть на их совместные групповые фотографии со счастливыми, ребяческими улыбками и пытаться написать что-то в их общий, не такой активный, как раньше, чат. Ребята, как дела? Может поужинаем вместе? Ребята, сегодня отличный день для сундэ, разве нет? Йо, кто со мной в ресторан Юнхёна? У меня новые трэки, хочу поделиться! Ребята, я скучаю! Он знает, что каждый из них тут же ответит приветливо и дружелюбно, сразу же согласиться, но Ханбин почему-то проводит пальцами по клавиатуре и стирает все фразы с экрана оставляя только белый, неживой пробел. Они знают. Знают, почему Ханбин не может написать им, почему не открывает дверь, притворяясь, что его нет дома, не приходят на мальчишник Юнхёна, только заранее приходя к нему домой, чтобы крепко обнять и прошептать, что желает долгого счастья с любимым человеком, и добавить, что невестке будет нелегко жить с таким извращенцем, как он. Они знают, почему он не может сказать, что скучает по Чживону так же, как по ним. - Ханбинни, - Сон мило улыбается ему своей теплой улыбкой, и Ханбин уже знает, что у него всё будет хорошо, всё сложится, как нельзя лучше. Просто проживи эту жизнь лучше, чем я. - Но ты же придёшь на свадебную церемонию? - он стискивает его предплечье и смотрит таким доверительным и умоляющим взглядом, словно его присутствие намного важнее самой свадьбы. - Конечно. Я же обещал. Ханбин выдавливает из себя улыбку - он не хотел бы видеть её со стороны сейчас. Но он всегда выполняет свои обещания и тем более, не может не поддержать своего одногруппника, который стал частью его семьи, - самой близкой и надёжной. Он ненавидит показывать свои слабости, поэтому старается изо всех сил, чтобы никто из них не думал, что у него всё плохо, что он разбит, что он по уши повяз в тине воспоминаний. Лидер однажды - лидер всегда. Всё должно быть идеальным - уложенные тёмные волосы, скрытые тональником синяки под глазами, выглаженная светлая рубашка, пусть и немного большеватый костюм, бежевое пальто цвета горячего каппучино и начищенные ботинки, древесный парфюм - на него будут смотреть друзья, родственники, знаменитости, будут щёлкать затворы камер. Каким будет его взгляд? Удивлённый, шокированный или дружелюбный и простой - вот и я, Ханбинни! Скорее всего, он просто улыбнётся и закинет ему, как обычно, руку на шею, загорелый, новый, энергичный - как жизнь, бро, слышал мой альбом, бро, ты похудел, бро? На него будет смотреть Чживон, и он уверен, - для него он всегда будет неидеальным. ㅇ - Что? - озадаченно спрашивает он у Чживона, вот уже полчаса не сводящего с него взгляда. - Почему ты так на меня смотришь? Это была одна из тех редких фотосессий, когда Ханбину нравился концепт - они с Чживоном в чёрно-белых тонах - Ханбин в обтягивающей чёрной водолазке и он, в обычной белой футболке, сидевшей на нём, как что-то совершенно невероятное крутое и модное. Он втайне завидовал этой его способности - одежда преображалась сразу, как только он её натягивал на своё подтянутое, расслабленное тело. - Ничего, - Чживон часто моргает, быстро отводит взгляд и снова возвращается к нему, выискивая что-то на его лице. - У тебя нос огромный. Ханбин давится возмущением и смотрит на него яростным взглядом, прибивающим к креслу. Он сужает глаза и протягивает руки к его шее и выделяющемуся кадыку, чтобы быстро схватить и задушить этого придурка, но Чживон, взрываясь весёлым хохотом, рыпается в сиденье, пытаясь, как можно подальше спрятаться от мести лидера. - А, ну, иди сюда! - Ханбин душит его заливающиееся в истерическом смехе лицо, покрывшееся мимическими морщинками, глаза его превращаются в маленькие дужки месяцев, а руки рыпаются в лёгких попытках отбить от себя разъярённого лидера. Он вжимается в кресло, смотря исподлобья на нависшего над ним Ханбина, - его пальцы проходят по особо выделяющимся венам, кадыку и тянут за колючий загривок. Белая футболка немного оголяет плечо и выпирающие ключицы, заставляя его ещё сильнее придвигаться к нему. Чживону почему-то доставляет особое, плотоядное удовольствие издеваться над становящимся неадекватным насчёт комментариев в сторону своих внешностных недостатков младшим. - Ребята, только не мните одежду! - раздаётся голос стилиста, и Ханбин угрожающе сползает с колен Чживона, не понимая, когда успел втиснуться между ними. Чживон всё ещё улыбается, приглаживая уже помятую футболку, смотрит на него весёлым, жадным до прикосновений взглядом, будто с нетерпением ожидая, когда лидер снова набросится на него с ругательствами, и потирает покрасневшую шею, облизывая губы. - Шучу я! - опасливо тыкает Чживон в лопатку Ханбина, свернувшегося колючим ёжиком в кресле. Он обиженно пыхтит и натягивает горловину свитера аж до глаз, пряча свой нос и губы. Теперь он, кажется, понимает всех тех отчаявшихся девушек, делающих пластиковые операции, - ему хотелось быть самым красивым, обаятельным и горячим, получать в свой адрес комплименты, наподобие которых Чживон бросал Юнхёну или Чжинхвану, нахваливая их притягательные черты, хотелось нравится одному человеку от головы до пяток, от мочек ушей до набитых коленок, и это убивало в нём все прежние принципы, которым он строго придерживался. - Ты чего, Ханбин-а, я же в шутку! - Ни разу не смешно, - слышит он в ответ гробовой голос. Они просматривают получившиеся совместные фотографии - Чживон сидит, как барыга, раздвинув ноги и свесив свои руки, у него харизматичный, простреливающий фотокамеру взгляд, не помещающийся в кадр, разорванные джинсы и острые колени. Ханбин сидит рядом с ним с вытянутой худощавой ногой, его взгляд злой и надменный - он знает, потому что в тот момент ненавидел весь мир, а в особенности своего партнёра. Фотограф довольно кивает головой, пролистывая снимки - от них так и веет силой, эксцентричностью и возбуждением. - Профессионально, - хвалит он их и внимательно смотрит поочерёдно то на Ханбина, то на Чживона. - Вы хорошо смотритесь в кадре вместе. Чживон польщённо кивает головой и закидывает свою руку без разрешения на его шею, словно ей там всегда и было место. Ханбин не умеет правильно реагировать на похвалу, наверное, потому что его редко хвалят за что-то, поэтому он только складывает ладони и благодарит за проделанную работу и что-то ещё, пытаясь скинуть с себя пальцы, двигающиеся по коже. Они идут к гримёрке, Чживон идёт сзади, медленно, словно выглядывая что-то в нём. - Тогда... - Ханбин хватается за края тёмной водолазки, в которой ему слишком душно, и тянет вверх, останавливаясь на полпути, когда слышит хриплый голос Чживона у своего затылка. - Я смотрел на тебя, потому что не мог оторвать глаз. Ханбин застывает в глупой, заковыристой позе с полуснятой кофтой и боится пошевелиться. Чживон не трогает его, только шумно дышит у уха, пытаясь его не спугнуть, а потом отходит, видимо, понимая, что с Ханбина хватит, и беззаботно снимает свою футолку, кидает на вешалку, вваливаясь в диван и раскидывая ноги на столе. Возможно, ещё тогда Ханбин понял, что больше никогда не сможет смотреть на Чживона, как раньше. ㅁ - Знаешь, в чём твоя ошибка? - Чжинхван держит в руках тонкий бокал шампанского. Маленькие золотые пузырьки весело шипят, рассыпаются по стеклу, пытаясь долететь до граней. Ханбин не любит пить, но сегодня он хочет напиться до подкашивающихся коленей и заплетающегося языка, потому что ему очень плохо. Это чувство захватывает его целиком, как только он заходит в роскошно украшенный холл с белоснежными букетами из свежих цветов, чей лёгкий, ласкающий аромат витает повсюду, со счастливо улыбающимися родственниками молодожёнов в традиционных ханбоках, приглашающими пройти в зал, со вспышками камер, которых оказалось намного меньше, чем он себе представлял. - Ты слишком много думаешь. Хватит, расслабься хотя бы в этот день, который бывает раз в жизни. Глаза у Чжинхвана похожи на его голос - мелодичный и успокаивающий, словно тёплая, размятая карамель. Ханбин долго на него смотрит и прикрывает веки от боли в глазных мышцах - он не спал все три ночи с того момента, как в его комнате раздался один единственный звонок, который больше не повторился. Неужели, этих слов, вырваннных, подобно последним листам в блокноте, ему хватило, чтобы забыть его окончательно? Или же он давно стёр его из своей памяти так же, как иногда закидывал на смартфоне смазанные фотографии в корзину - не получилось, не вышло. У него всё так просто. - Смотри, официант идёт, возьми у него бокал, - подталкивает его в плечо хён и указывает на ловко варьирующего между прибывающими гостями парня. Ханбин не обращается к нему, забирая шампанское Чжинхвана и резко опрокидывая алкоголь, пусть и не сильный, в своё горло. - Это не соджу, идиот, - смеётся Чжинхван, элегантно охватывая новый стакан аккуратными, ухоженными пальцами и медленно отпивая от горлышка небольшие порции. - Так и не научился пить! Ханбин только раздосадованно хмыкает, трогая языком влажные губы, - он ничего не чувствует. Внутри него что-то нетерпеливо извивается и подпрыгивает в ожидании чего-то. Чжинхван внимательно смотрит на него, и он может поклясться - хён снова всё знает, будто читает его, как открытую книгу, распахнутое настежь окно. Ханбин хочет спрятать все свои эмоции, вываливающиеся из него, как вещи в перегруженном шкафу, но только отводит глаза и пытается сосредоточиться на том, как Юнхён выглядит красивее своей милой жены на своих свадебных фотографиях в распахнутом альбоме на столике с белой скатертью. - Ему повезло, - Ханбин смотрит на снимки с каким-то благогоговением - чистая и невинная любовь, у которой есть продолжение. Он никогда не думал о браке, как о чём-то важном, но теперь понимает - когда ты не один, вас двое, когда чувства превращаются в вечную привязанность, когда ты хочешь взмыть в небеса свободным воздушным змеем, но есть то, что всегда крепко удерживает тебя внизу на земле, - это похоже на священный обряд, после которого ты вдруг чувствуешь, что всё вокруг принимает другой окрас, другие оттенки, другие отношения. - Да, он будет счастливым. Они думают об одном и том же, замечает Ханбин. - А я? - он не хочет этого спрашивать, но жалкие обрывки мыслей рвутся наружу, пытаясь достучаться до кого-нибудь, чтобы получить ответ, который он хочет услышать от кого-то, потому что сам больше не верит в это. Он же будет счастливым? Улыбка Чжинхвана отцовская и понимающая, проплывающая мимо его воспоминаний. Он хочет признаться, что он больше не может терпеть их в своей голове, но они - единственное, что у него осталось, от чего он получает какое-то саднящее удовольствие, скапливающееся в каждой строчке его лирики, от которой хочется повеситься или забиться в тёмный угол, схватившись за свои пряди. Ему так тошно, что он больше не может смотреть на себя в зеркале, на него на выпрыгивающих в новостях сайтах, - и, если это то самое извечное, первобытное чувство, проходящее красной нитью и соединяющее всю вселённую, то почему их нет на этих светящихся искренностью и естественностью фотографиях, почему их нет среди этих весенних соцветий и лепестков, почему их имён нет на клятве бесконечности? - Ты тоже... - Ханбин вскидывает голову и щурится, словно от яркого света, рассматривая изящный чёрный галстук и шёлковую розовую рубашку, облегающую небольшое тело. - Ты тоже будешь счастливым. ㅇ Флоп. Это похоже на звук, с которым безразлично давят тараканов или прибивают мух к стеклу. Ханбин возненавидел это слово, как только услышал. "Провал", "неудача", "разгром" - каждое слово, выданное в переводчике, в который он, не раздумывая, залез, вкалывался спицами в нервы. Он не остановился на этом - внимательно прочитал комментарии, оставленные кем-то, повторяя их про себя, - он же любит истязать себя - пока не начинает чувствовать, что если он не остановится, то просто бросит всё. Бросит, плюнет, разорвёт все свои тетради, сожжёт их, как истеричный психопат, и упадёт навзничь, пообещав себе больше никогда не дышать и не совершать ни одного движения. Он уже готовится к этому, когда все его радужные планы рассыпаются в прах. - Смотри, что я тебе принёс, - перед его носом, подобно маятнику, качается шуршащий пакет. А за ним через несколько секунд появляется детская улыбка и по-милому кривые зубы, от которых Ханбин хочется зарыться поглубже в одеяло и не показываться на свет. Чживон слишком добрый и лучезарный даже в такое трудное для них время, и от этого у него сводит зубы - он хочет уметь так же. Горячие пальцы стаскивают с него одеяло и поправляют сбившуюся чёлку, из-за которых не видно покрасневших глаз и постаревшего на несколько десятков лет взгляда. Чживон снова рядом с ним, когда ему вот так унизительно плохо, и Ханбину очень сильно хочется его поблагодарить за его удивительную способность заставлять его думать о чём-нибудь другом. - Я и так потолстел, - с горечью Ханбин вынимает из пакетика шоколадные печеньки, батончики, ттоки с бобовой пастой, за которыми, Чживон, наверняка ходил по другим кварталам, и знакомая зелёная пачка принглсов - к ним у него была несколько лет назад какая-то нечеловеческая зависимость. Чживон уже вовсю хрумкает печеньем, когда он открывает крышку и начинает хрустеть чипсами. Со стороны они, наверное, выглядят, как бурундуки, но это всё равно, потому что тёмная комната с просветом большого уличного фонаря больше не кажется такой тесной и удушающей, как карцер. - Ты? - удивлённо выпучивает Чживон глаза и поднимает брови острой дугой - они всегда так живо двигаются, что можно уже по ним угадать, о чём на самом деле думает их хозяин. - Да ты просто дрыщ! Жалко смотреть. Ханбин совсем не ощутимо бьёт его в твёрдую грудь под футболкой, и Чживон отвечает тем же, легонько толкая в худой бок. Эта маленькая борьба приносит ощущение незыблемости, - его преследует навязчивое чувство, будто он знает Чживона уже давным-давно. Он ловит его пальцы - крепкие, длинные, с аккуратными заусенцами и маленькими рубцами, когда он пытался приготовить для себя что-нибудь изворотливее рамёна. Ханбин столько раз трогал эту ладонь, что, кажется, он наизусть выучил естество кожи, переплетающиеся линии судьбы, и ленивый интерес, с которыми они двигаются в ответ, когда он играется с ними, чувствуя растекающуся пустоту в в теле. Возможно ли такое, что Чживон сам по себе обладает каким-то источником успокоения? Потому что он всегда тянется к этим рукам с тревогой в груди и с одним касанием забывает о том, что хотел сказать и о чём волновался вообще. - Когда я жил в Штатах, мои одноклассники в американской школе называли меня уродцем. Я никогда не позволял людям над собой издеваться, поэтому сильно избил их, а потом тех, кто повторял эту кличку за ними. Дошло до того, что я бесился каждый раз, когда кто-то меня оскорблял. Они больше ничего говорили, но я слышал, что за моей спиной появляются новые слухи. И тогда я понял - я не чёртов Майк Тайсон, я не могу набивать морду всякому, кто что-то обо мне скажет, - Чживон чешет нос и смотрит на их сплетённые пальцы, они будто подталкивают его к продолжению, не дают оступиться. - И тут, в Корее каждый второй считает должным меня осуждать за что-то. Им доставляет удовольствие чувствовать себя лучше, чем я, но это обманчивое чувство. Есть вещи, которые будут всегда с тобой и ты не сможешь от них отвернуться, как бы ни старался. Тебе остаётся только одно - принять их. Ханбин отрывает взгляд от своих пальцев, бездумно массирующих руку Чживона, и поднимает к его лицу - в нём столько всего красивого и знакомого ему почти с детства и юности, которую они безотрывно провели вместе, что он думает про себя, какими иногда люди могут быть слепыми, - смотреть на палец, показывающий на луну, а не на саму сияющую луну. В комнате тихо, общежитие выглядит, как пустыня, в которой остались они двое, - это единение напоминает ему буддийскую притчу, - когда Будда сорвал цветок и без слов показал ему стоящим в замешательстве ученикам, только один из них улыбнулся ему, что и являлось отгадкой на его вопрос. Словно две разные реки, сливающуюся в одну и бурно двигающуюся вперёд. Нам не нужно ничего говорить. Твои мысли - мои мысли. Чживон похож на мост, который позволяет ему безопасно перейти на другой берег, не свалиться в пропасть и забыться в бездне, поэтому, когда на его отточенном лице с резкими чертами и гладким скулами появляется широкая улыбка, он понимает, что больше никогда не сможет вернуться обратно. ㅁ Столкновение с тем, к чему ты долго и отчаянно готовился, всегда застаёт врасплох. Всё, что представлял себе Ханбин все эти годы, отходит на второй план, каждый страх сжимает его горло так сильно, что он забывает, какой орган отвечает за дыхание, какой - за мысленно активность, какой - за чувства. Возможно, именно это происходит, когда далёкие метеориты безостановочно падают на гладкую поверхность земли, оставляя огромные пробоины и следы, которые напоминают о том, какова хрупкость планеты перед космической силой. Глаза Ханбина быстро пытаются переключиться на что-то другое, сделать вид, что он не узнал и не почувствовал его до того, как он зашёл в холл со своей фривольной ослепительной улыбкой и беззаботной походкой, вдыхая какую-то чужеземную свежесть в заполненный гостями зал, чтобы все обратили не него внимание, но он смог только мельком посмотреть на тёплую улыбку Чжинхвана, а потом тут же снова приковался цепями к нему. Это походило на старую корейскую легенду, которую в детстве рассказывала ему мама, о двух любивших друг друга звёздах - Кенну и Чинне, которых разлучил Небесный владыка. Чживон был похож на Кенну, которого отправили на западный берег реки Ынхасу, Ханбин на Чинне - его оставили на восточном берегу. Они могли встретиться, только переплыв реку Ынхасу - Млечный путь, и эта встреча могла длиться только один единственный день, после чего они снова разлучались на годы. Ханбин всегда думал, возможно ли любить кого-то так долго и преданно, жить в бесконечном ожидании ради одного дня, разве любовь бывает такой сильной и всепоглощающей, что даже длина Млечного пути кажется легко преодолимой? Чживон, не зная сам, научил его многим вещам, о которых он мог бы не иметь никакого понятия. Совсем ненадолго его мир сузился на одном силуэте, неспешно продвигающемся к ним, попеременно здороваясь и пожимая руки знакомым лицам из агентства, - он изменился? Этот липкий страх был самым сильным из всех, поэтому он его ненавидел больше всего. Ничего уже не будет, как прежде, поэтому ты должен просто привыкнуть к этому. Просто прими это. - Хей. Он зажмуривает глаза и пытается представить себе, что это просто Ким Чживон - долбаный Ким Чживон, Бобби, Кимпаб, что этих трёх лет никогда не было, - на самом деле они вчера просто тренировались в танцевальном зале, потом записали несколько мелодий из нового альбома, когда он жаловался на свой охрипший голос, он показывал ему свою новую лирику, и они вместе лежали на кровати и разбирали бумаги, потому что у Ханбина болела спина, и он не мог больше находиться в студии, Чживон выдавливал из тюбика холодную, ментоловую мазь, становившуюся горячей, когда он заботливо растирал её по его спине и ругал его за непутёвость. Это же было только вчера - его неловкие ошибки в танцах, задумчивые взгляды в зеркале во время репетиций, солнечные улыбки, прикосновения к шее, все эти "иди, отдохни, Ханбин-а", "давай почавкаем, Ханбин-а" или "я не хочу смотреть эту сопливую драму". Так, если это было вчера, то почему Чживон смотрит на него таким взглядом, словно не понимает? Ханбин сходит с ума. Нет, не снаружи, внутри - там у него происходят кровопролитные войны, разрываются гранаты и мечутся мысли, сбитые с правильного направления. Он готов сдаться, поднять белый флаг, признаться, что в этой очередной игре на выживание он не победитель, он кто-то совсем другой. Кто-то толкает его в плечо, это точно не Чживон, потому что он стоит напротив него с протянутой рукой, которую он выучил, как формулу, вдоль и поперёк. На его запястье висят новые цветные браслеты и часы, какая-то новая татуировка на сгибе локтя. Наверное, это странно, смотреть на руку человека в то время, как он приветствует тебя, но в такие моменты Ханбину всё равно, о чём подумают другие, потому что он хочет разобраться с тем, что творится в нём самом. - Хей. Как витавший у себя в мыслях ученик во время урока, он повторяет то, что услышал последним. Голос Ханбина звучит как расстроенный рояль, но именно он приводит его в чувство и позволяет поднять голову и сквозь спавшую чёлку посмотреть ему в глаза. Что чувствуют две звезды, брошенные в разные концы Млечного пути, за тысячи миль друг от друга, когда встречаются вновь в предначертанный им день? Что они говорят друг другу, когда подходят ближе и соприкасаются кожей, когда снова чувствуют родной запах и опаляющее дыхание, которые они пытались найти среди других звёзд на незнакомых им берегах? Почему их связь не разрывается даже в те моменты, когда они гневаются на небеса, на себя за проходящее попусту в разлуке время и неспособность начать новую жизнь? Что именно являлось наказанием в этой легенде - разлука влюблённых или вечная, терзающая привязанность, из-за которой они никак не могли забыть и отпустить друг друга? Ладонь у Чживона осталась такой же горячей, линии, начертанные на ней те же, только шрамов стало немного больше. Страх постепенно отпускает Ханбина, когда он видит его улыбку, морщинки на щеках и чёрные, почти сливающиеся со зрачками глаза. - Я вернулся. Чживон стоит на жарком западном берегу, он - на холодном восточном. Чёрные волосы спутаны и небрежно взъерошены, тёмно-каштановые гладко причёсаны. Чёрные джинсы с дорогим пиджаком и расстёгнутой рубашкой, обтягивающие мускулистое тело и большеватый официальный костюм с затянутым галстуком на тонкой шее. Чёрные, цепкие глаза и синяки под веками. Нетерпеливость и выдержка. Кенну и Чинне. Млечный путь всегда сводит звёзды снова. Их счастье столь велико, что приносит на Землю плодородие и богатство, а горе настолько ужасно, что орошает планету проливным дождём или засухой. Ханбин не шевелится и смотрит в глаза напротив - Чживон замирает вместе с ним. Твои мысли - мои мысли. И, кажется, они оба понимают, что это за чувство. Когда две звезды любят друг друга слишком сильно. ㅇ Возможно, он уже тогда понимал, что на этом всё не закончится. Чживон возбуждённо скакал по общежитию, обнимая каждого, кто попадётся на его пути, благославлял тот день, когда Ян Хён Сок после долгих и жалобных просьб Кима сказал ему заняться подготовкой к своему соло-альбому. - Я правда рад за тебя! Я верил... в тебя, - Чживон от счастья обнимает его слишком сильно, стискивая талию и прижимая к себе, вжимаясь в шею Ханбина, от восторга не сдерживая приглушённых ругательств вперемешку с радостным смехом. Это напоминает ему о временах трейни, когда они участвовали в "Show me the money". Чживон был рядом с ним, когда он унизительно проиграл и давился от депрессий и самоуничижения, Ханбин был рядом, когда знаменательно выиграл Чживон, и хотя он знал, что даже, если бы он не был таким дураком и не забывал слова, то это могла бы быть его победа, он всё равно тепло улыбался Чживону и шептал на ухо о том, как горд за него и за его мечту. Мечту, которая сбылась. Всё мечты Чживона сбывались одна за другой - это была его особенность, которой Ханбин тоже восхищался. - Я хочу, чтобы ты сегодня отложил всё на свете и внимательно послушал вот это. У Ханбина уже слипались и болели глаза, когда в полночь дверь в студию быстро открылась и закрылась на щелчок. Он почти знал, что это будет Чживон, но не понимал, к чему такая секретность. Ханбин сонно потёр веки и отлип от компьютера с нарезками мелодий на экране, которые он методично скреплял по кускам вот уже несколько часов с переменным успехом. Казалось, зайди сейчас директор Ян, ему будет всё равно - он чувствовал себя уставшим и измотанным, как пахавший вол. Он только с недоумением проследил, как Чживон вынимает из заднего кармана свисающих джинсов флешку и вставляет в процессор, загружает там чего-то с каким-то рьяным нетерпением, иногда нервно посматривая на его закрывающиеся от полудрёмы глаза. - Не спи! - он ощущает требовательный тычок в плечо и резко просыпается, не понимая точно, где именно находится его сознание. - Послушай это! Чживон смотрит на него щенячьими глазами, словно от этого зависит вся его жизнь и резко пододвигает кресло Ханбина к себе так, чтобы видеть его вблизи. Их острые колени соприкасаются, и от этого Ханбин немного просыпается. - Что это? - он в замешательстве смотрит на его пальцы на мышке, быстро перебегающие по списку песен на экране. Чживон выглядит, как ребёнок, тайно притаившийся у ёлки, чтобы успеть выхватить Санта Клауса с подарком на Рождество. Глаза у него блестят так сильно, а ноги дёргаются, толкаясь в его голень. - Готов? - Чживон смотрит на него так, будто собирается кинуть в воду и спрашивает может ли он плавать. Он стискивает его бёдро и тянется к большим наушникам, одевая их на его уши, - Ханбин снова в непроницаемой тишине и смотрит на то, как ёрзает на стуле Чживон, нацепляя на себя такие же. Потом оглядывает его в последний раз, словно действительно через несколько секунд сделает что-то большое и непоправимое, легонько кивает самому себе и щёлкает по мышке, посылая колебания звуков по проводам к их сознанию, к их телу. Это его соло-альбом, мельком проскальзывает у него в голове перед тем, как внутри него начинает играть мелодия - он совсем не знает её. Они с Чживоном вместе работали над некоторыми песнями, в основном, заглавными, он хорошо помнил их звучание и ритм, лирику, которую они также разбирали такими же ночами в студии, сидя у компьютера, полулёжа на кушетке или развалившись на ковре. Они понимали друг друга с полуслова - какое слово и переход тут лишнее, что может не влиться в ритм, какую атмосферу лучше выбрать для песни - они могли часами лежать так, набиваясь закусками и всякой вредной пищей, которая потом сказывалась плохо на его коже, могли включить фильм и смотреть до того, как в студии не останется безмолвная тишина с мерным дыханием и грудным храпом. Это было что-то новое - другая аранжировка, другой стиль, звучание и совершенно другой текст. Откровенный, искренний, живой. We were friends for a while but it's the same as the beginning I wanna surf on your wavy body We're friends with benefit But I wanna stop this weird relationship I wanna call you baby but I can't We're too similar, we get sick of things so fast. Ханбин не поднимает глаз, вслушиваясь в слова - созвучия корейского и американского, так легко вплетающегося в язык Чживона. I know, we're just friends I know, we're practically family But why are you holding my hand, baby Making me confused Бит стучит в его голове, а слова льются потоками - свежими волнами, омывающими песок. Голос Чживона - тёплый и приятный, как солнце, пригревающее гладкие камни, подпрыгивающее бликами по домам, отскакивающее, словно мяч, от горячего асфальта, просвечивающееся сквозь занавески в спальне. Студия кажется Ханбину свободной и наполненной светом. Where is love? Between you and me? Even if one doesn't know The two of us know Колено Чживона перестаёт нетерпеливо дёргаться и придвигается ближе, раздвигая бёдра в стороны и прихватывая его собственные худые с обеих сторон - нерезко, плавно и пластично. Поэтому, наверное, Ханбин ничего не говорит и никак не препятствует - добровольно забегает в мышеловку. On this lonely night I wanna sleep in your arms When the morning sun rises We'll go back to being friends Ханбин долго смотрит на их сплетённые, как ветки многолетних деревьев, ноги. Это ничего не значит - твердит он. Но до сих пор не может посмотреть ему в глаза, изучая ткань своих серых спортивных штанов и чужих разношенных джинсов. Музыка играет у него в ушах, слова быстро проносится мимо него, и он будто смотрит им вслед, не понимая их значения, их посыла, их получателя. Всё становится таким размытым, что он перестаёт что-либо понимать, кроме того, что этот альбом будет невероятно успешным. I like being cool but I wanna be hot with you Do you feel the same way? I'm curious, love The night is still young So are we Tell me your heart before the drunkenness goes away Последние биты проходят, и тело отпускает живая энергия. Он хочет раздвинуть свои колени, но ошеломлённо вскидывает голову, когда чувствует, с каким напором их стискивают обратно, - чужие сильные мышцы захватывают его в настоящий капкан. Чживон смотрит на него каким-то безумным взглядом - злым, не понимающим, с таким смотрят, когда раздражаются от чужой глупости. Он ничего не говорит, только сжимает челюсть и хмурится, выпрямляясь и снова щёлкая по мышке. You're like an alien Your smile is so beautiful Take me too, to the place you live You're so pretty, like a gem But you don't act crazy, I'm confused Understand my language Что? Почему ты злишься? Ханбин хочет спросить, но новые ноты на секунду оглушают его, и он снова вливается в музыку, теперь уже не отводя взгляда от Чживон, пытаясь понять, чего он хочет. The way to express you is that You're an alien, an alien You're like an alien You make it hard for me to approach you Because once the tainted me approaches you I'm afraid you'll get ruined I don't wanna love u But I'm loving u right now Ханбину хочется двигаться, качать головой, что-то в этой песне не даёт ему сидеть спокойно, и он снова пытается ускользнуть из сковывающих ног Чживона, вырывая из текста обрывки фраз, которые кажутся ему особенно красивыми. You're different from them You're not a fox, you're a human I'm living in a winter kingdom But you're a warm spring breeze Чживон снова сокращает мышцы и сердито смотрит на него - не вырывайся, пожалуйста, говорят его глаза. И Ханбин останавливается, укладывая ладони на свои колени, чтобы чувствовать себя увереннее. You drive a nail into my heart You're the one who taught me That I even have a heart I'm not garbage anymore Обращение к кому-то - оно так отчётливо слышится в каждой строчке, что Ханбин впивается ногтями в свои штаны, обращаясь с мысленным вопросом к Чживону. Even if you fall in love The only thing remaining after time is attachment So instead of being in love I'd rather play games and drink beer Ханбин немного ухмыляться строчкам - так похоже на него. I like darkness more than brightness Because the darkness hides me But you changed all of that When you shine on me with your smile What if I'm not good enough? I'm becoming shapeless Before it wasn't a big deal But now I'm smiling like you and am happy Before, I took everything for granted But you change me, my girl Хочет ли он знать, кому посвящены эти строки? Ханбин только грустно улыбается и снимает наушники. Ему нужен воздух. - Что случилось? - Чживон спешно стягивает свои и, нахмурившись, наклоняется к нему. - Тебе не нравится? Ханбин качает головой, чувствуя только опустошение и наполненность от разных вещей одновременно - от того, какой низкий и многозвучный тембр раздаётся в его теле до сих пор, от того, как ритмично стучит подстать музыке его кровь, от того, как весь он перегоняется из одного сосуда в другой, восхищается и отчаивается. Потому что он умеет различать это - строчки, исходящие из опыта, и строчки, навеянные рифмой и вдохновением. - Мне очень нравится, - безвольно кивает Ханбин, как старая тряпичная кукла, которую выбросили на помойку. В его голосе нет восторга, которого, наверное, так ожидал Чживон, и поэтому он просто откланяется в кресле и смотрит в потолок, - ноги напротив всё равно не дают ему встать. - Мы можем послушать потом, если хочешь, - обеспокоенно предлагает Чживон, но Ханбин только качает головой. Ему не больно. Он знает, как для него это важно - прибежал к нему первым, чтобы показать свой альбом и похвастаться крутыми песнями, - поэтому ему совсем не больно. You say you’re fine But I can feel ur pain bae I can feel it, your eyes are telling me Even when you’re smiling as if you’re happy I can feel your sad voice, yeh ye Щелчок. Снова незнакомая песня - тягучая, как патока, от которой хочется прижаться к кому-нибудь и стоять не двигаясь. Эти строки так хорошо описывают его состояние сейчас, что Ханбин только и может, что горько улыбаться. Всё хорошо, Ханбин, просто представь, что эти песни посвящены не кому-то особенному. Is it because the world is too cruel to you? Did you never have happiness from the start? I can’t ever understand, a guy like me But I feel the loneliness in you Чживон придвигается к нему ближе некуда и берёт напряжённые пальцы, играючи возясь с ними. Ханбин сейчас на самом деле не хочется, чтобы он к нему прикасался. Он прав, пить пиво и играть намного лучше, чем чувствовать это. If it’s alright, you can lean on me You can brush off your sadness Because you’re so pretty when you smile I can draw you out when I close my ey You make me happy I wish you would be happy because of me too If only I can make you smile I’m satisfied with my life Чживон медленно ведёт большим пальцем по запястью - это обыденно движение сейчас кажется неопределённым и интимным, и Ханбин задыхается, боясь спугнуть его присутствие. Он совсем рядом, почти немного, и между ними останутся только разрезающие тишину мелодии. Чживон везде - и в голове, и в ушах, и между ладоней, и в сердце, поэтому у Ханбина не остаётся никакого выхода, кроме, как поднять взгляд и посмотреть в глаза напротив, запуская его в себя окончательно. Пальцы перепрыгивают к локтевому сгибу, оголенному растянутой футболкой, и мелодия снова меняется на новую - она отличается от всех остальных. Она совсем не в стиле Чживона. I know I still lack many things I keep making mistakes But I just wanna let u know Dat I am just young and Imma fool I know I’m not satisfying you right now Little baby But take a little time for u only one you know, baby in I’m love with u Ханбин ловит себя на мысли, что он действительно не дышит, - пальцы поднимаются к плечу и осторожно стискивают, приближая к себе с какой-то неуверенностью, словно сами не в состоянии понять, что происходит. Но Ханбин чувствует что-то давно знакомое и пугающее его с огромной силой. Решительность - та, которая следовал за Чживоном, куда бы он ни шёл, которая хватало всех на пути и опрокидывала с такой мощью, что никто не был в состоянии ей противостоять, благодаря которой он всегда шёл вперёд и ни о чём не жалел, не оглядывался назад. Он сталкивался с ней прямо сейчас - бездонный и непотухаемый огонь в глазах, подминающий под себя, развязывающий тебе руки и при этом оплетающий всё тело - вот он я, делай, что хочешь, но играй по моим правилам. Ханбин бестолково наблюдает за чёрными, углистыми ресницами, опускающимися вниз, когда Чживон смотрит на его дрожащие руки, - за это явное волнение ему хочется себя задушить. I’m in love I’m in love Girl I’m in love I’m in love Just come on and share ur love A love that won’t ever come to me again I’m in love yes I’m in love with... - You. Он слышит это. Ему не показалось - это не продолжение медленной баллады, посвящённой кому-то по-настоящему любимому. Это фраза, которую он боится, но может отчётливо прочитать по чужим губам, которые прижимаются к левой щеке, - горячие, влажные, на удивление мягкие и нежные, вцеловывающиеся и вдыхающие его кожу в свои лёгкие. Это конец. Ханбин закрывает веки и пытается удержать своё сердце в груди - оно полностью выходит из-под контроля и с глухими, полузадушенными стуками вырывается наружу, толкает голову Ханбина назад, подставляя себя тягучим перемещающимся вниз поцелуям - они доходят до уголка его губ и останавливаются, словно раздумывая, как ему поступить дальше. Ханбин жмурится сильнее, молясь о том, чтобы всё это оказалось или сном или реальностью одновременно, - он не понимает, чего хочет сильнее, поэтому просто цепенеет и ждёт, пока что-то не произойдёт. - Ты понял? Ханбин чувствует себя так, словно находится под морской гладью, - он ничего не слышит и еле разрепляет веки, чтобы посмотреть вперёд и увидеть только прижимающееся к нему чужое тело. - Что? Чживон смеётся ему в губы, и Ханбин напрягается ещё сильнее - тёплый, нагретый воздух касается рта. - Я написал для тебя восемь песен, а ты так и не понял. Ханбин резко раскрывает глаза и косится в сторону Чживона. Он смотрит на него насмешливым и грустным взглядом одновременно, касается взглядом кончика носа и губ и с тяжёлым вздохом откидывается обратно на своё сиденье. - Я хочу, чтобы ты слушал этот альбом до того момента, пока я не вернусь. Не отрываясь. Ни на минуту. И Ханбин слушал. Это было похоже на сумасшествие - все те несколько дней, которые отсутствовал Чживон, он успел выучить наизусть каждую строчку, каждый изгиб, каждый откровенный шёпот и мелодичный тембр. Он разбирал и себя, и песни Чживон по кусочкам, поддаваясь всё большему отчаянию потерять голову, - он совсем свихнулся или в этом действительно было, что-то обращающееся к нему. Врождённая решительность позволяла Чживону вещи, которые он сам не мог себе позволить. Он знает, что никогда не сможет приблизиться к нему так, как ему этого хочется, и спросить то, что ему хочется, поэтому ему оставалось только додумывать обрывки и складывать паззлы всё то время, пока Чживон не снимал в Штатах свои крутые видеоклипы. Почему-то уже тогда Ханбин помнил это неприятное ощущение тревоги, возникшее у него в животе, - оно обычно появлялось перед выступлениями, скручивало его изнутри и подвешивало на крючки, пока он не брал в руки микрофон и не начинал читать строки из песен. - Я привезу тебе самый лучший подарок, - шепнул он ему перед выходом, сгребнув его в свою охапку. Ханбин по-детски похлопал его по спине, борясь с каким-то плохим ощущением, твердящим, - не отпускай, сожми покрепче, не отпускай, схватись за него. - Береги себя, - он захватывает осветлённые рыжеватые пряди - новый цвет придаёт ему ещё большую чужестранность - и мягко приглаживает затылок, роняя себя на серьёзном, глубоком взгляде Чживона, который сжимает его поясницу ещё крепче. Ханбин слушает альбом Чживона и втайне упрекают себя за жадность - ему почему-то не хочется делиться этими песнями с миром, не хочется, чтобы кто-нибудь слышал и пропускал через себя эту музыку так, как делает он. Потому что он сходит с правильных рельсов и с нарастающей уверенностью несётся по тому пути, у которого нет хорошего исхода. - Смотри, это тебе! Чживон просто стоит, лучезарно радуясь своему подарку и ни разу не сомневаясь, что он не понравится Ханбину. - Ты дебил? Небольшая стеклянная баночка с водой Тихого океана недовольно дёргается в руках Чживона и плещется по краям, оставляя невидимые разводы. Прямолинейность Ханбина больше не кажется такой уж безобидной, и Чживон поджимает нижнюю губу, словно еле сдерживается, чтобы не повернуться и не уйти, захлопнув дверь. В гостиной раздаются возгласы восхищения - Ханбин выглядывает из-за угла, облокотившись на стену, и не понимает - почему ему нельзя было купить такую же классную фирменную толстовку, как у Чжинхвана или джорданы Чжунэ. Нет, чёрт возьми, под лучшим подарком Чживон подразумевал склянку с водой. - Я просто хотел, чтобы ты почувствовал запах моего дома. Ханбин принюхивается к воде - она пахнет прохладной солноватостью и свободой. Его черты лица становятся более мягкими - какая и вправду разница, ведь Чживон поделился с ним чем-то особенным. Только с ним. - И что мне с этим делать? Ханбин ставит баночку на прикроватную тумбу и долго смотрит на прозрачную жидкость самого большого в мире океана. И это, наверное, какая-то триллионая часть её составляющей - крохотная капля среди огромной стихии. Чживон ловит его пальцы и дёргает к себе, трогая за подбородок. Чживон вблизи какой-то новый, вдохнувший жару американских улиц, светит ему навстречу своей живой, завораживающей и расслабленной улыбкой, словно давно знает то, что Ханбину только предстоит узнать. - А с этим что будешь делать? Он кладёт руку Ханбина на свою грудь - ему в ладонь тут же толкается сердце. Оно такое быстрое, неуловимое, посылающее по телу импульсы. Он откликается на них, принимает в себя каждый стук - в этом истина, в поисках которой он находился все эти дни, месяцы, годы, кажется, всю жизнь. Слишком поздно, чтобы что-то менять, возвращаться назад. Что ты будешь делать с этим, Ханбин? Ханбин ищет руку Чживона, как слепой, заблудший щенок, и, закрывая веки, прижимает к себе тыльной стороной - прикосновение губами к ним почти невесомое, но полное жажды и какого-то глубокого отчаяния, от которого хочется никогда не отпускать эту гладкую ладонь, подстраиващуюся под его трепетные движения. Каждая прихваченнная артерия бьётся у него под губами, и он, почти как одержимый, вылавливает её языком, вырисовывая на коже узоры. Это - всё, что есть у него от Чживона. - Мы никогда не сможем сделать что-то большее? Чживон не спускает глаз с его припухлых губ, прикосновение которых похоже на мягкость и воздушность сладкой ваты, - от них отдаёт счастьем и болью одновременно. В его голосе проскальзывает искренняя надежда и желание, но в глазах Ханбин находит другое - где-то в глубине они оба знают ответ. ㅁ - Бобби-щи, ваш альбом, выпущенный недавно совместно с американским лейблом обрёл невероятный успех не только в Корее, но и в Штатах. Как вы оцениваете свои успехи и каковы ваши новые цели? - Всё мои достижения - это результат моего труда и поддержки близких людей. Это уже мой третий сольный альбом. Я только начинаю свой путь, но на данный момент я хочу уделить внимание тому, что мне особенно важно. Какой-то журналист из известного издательства вылавливает их, стоящих всех вместе, кроме Юнхёна, которому только предстоит появиться через некоторое время. Чану достаёт Чживона какими-то поддёвками, когда к ним подходит небольшого роста парень и оттягивает всё внимание на себя. Ханбин не любит камеры, но он к ним привык. Его лицо становится холодным, и он автоматически кивает на вопросы касательно их группы, которая после нескольких лет взлётов и падений встала на путь сонбэннимов - каждый из них занял своё место в шоу-бизнесе, воплотил мечты сольных выступлений и сольных альбомов. Чживон согласился на совместную работу с американским лейблом, Ханбин остался в Корее, чтобы трудиться над своими альбомами, Чжунэ и Чжинхван показывали широту своего голоса на сольных концертах, Донхёк и Юнхёна тоже работали вместе, записывая саундтреки к фильмам и дорамам, участвуя в развлекательных, танцевальных и кулинарных шоу, Чану был постоянно завален предложениями о новых ролях. В конце концов, каждый получал удовольствие от своих усилий. Редко, но иногда они выступали вместе вшестером, без Чживона, и тогда Ханбину приходилось читать за него все рэп-партии, - всё то время он слышал его хриплый голос у себя в голове, и пытался подавить желание замолчать и закрыться от всего мира своим защитным панцирем - он всё равно был слишком проницаемым. После выступления они, как и раньше, вместе дурачились и дрались за еду, пока Ханбин вяло улыбался, чувствуя внутри себя тоску, - одно место всегда пустовало, напоминая ему о том, что как раньше быть, на самом деле, не может. - И что же, по вашему мнению, особенно важно? - Об этом обычно не говорят журналистам, - загадочно засмеялся Чживон, вызывая понимающую улыбку интервьюера, который легко кивнул, и, поблагодарив за уделённое время, попрощался с ними всеми, подходя к другим гостям. Ханбин поклонился, выдавил из себя улыбку. Не говорят, значит. - Ох, они даже тут пристают, - хмыкнул Чжунэ, отворачиваясь от редких вспышек фотокамер. Он несколько раз поправил чёрный, блестящий пиджак и пару раз осмотрелся, поправляя уложенные намертво волосы. На самом деле, все знали, что он просто делает вид, что ему не нравится излишнее внимание. - Да брось, этот был милый, - улыбнулся Донхёк. - Хотя бы не задавал провокационных вопросов типа когда наша группа полностью распадётся. - И им не надоело ещё? - Чживон вливает в себя шампанское и смотрит удивлёнными глазами на Донхёка. Тот только пожимает плечами. - Их просто не удовлетворяют наши ответы. Они хотят услышать от нас другое, - Чжинхван хмурит брови и смотрит на Ханбина, словно он должен что-то добавить, но он молчит, понимая суть разговора, но не пытаясь его поддержать. Всё, что его беспокоит, видимо, отражается на его лице, поэтому Чжинхван только загадочно смотрит на него, потом на Чживона, потом говорит что-то на ухо Чжунэ, немного приподнимаясь на носочках, и аккуратно берёт его за локоть, вызывая непонимающий взгляд младшего. - Они не услышат, - Чжинхван останавливается и внимательно смотрит на Чживона - выражение его лица серьёзное и твёрдое, взгляд направлен прямо на Ханбина,  но все слышат его голос - это похоже на клятву или обещание, и все чувствуют где-то внутри единение. Они тут, вместе, несмотря ни на что. Они повзрослели, но остались теми же, - мальчишеские улыбки, неудержимый хохот, извращённые шутки и огромное упорство, сделавшее их теми, кем они являются сейчас. Чжунэ протягивает в центр их круга бокал с пузырчатым шампанским, Чжинхван присоединяется к нему и через несколько секунд между ними появляется кольцо из бокалов - все, кроме Ханбина. Он до сих пор не отрывает потерянного взгляда от Чживона, словно пытается в нём что-то найти, но не может. Его полупустой бокал из тонкого стекла дрожит в руках, горло сдавливает незнакомое чувство - в нём намешано слишком много, что невозможно выделить что-то, что на самом деле выедает его изнутри. Все с удивлением смотрят на него. Чживон придвигается вперёд и стукается о его бокал - стеклянный звон, как стаккато, разрывается между ними. Этот звук кажется лёгким и прерывистым, как мелодичный финал какого-то приятного фильма. Ханбина трудно заставить поверить вот что-то. Но он верит Чживону, может, потому что он всегда выполняет свои обещания, или потому что в его глазах всегда отражается эта решительность и уверенность во всём, или же потому что это именно Чживон и он просто всегда безоговорочно ему верит. ㅇ Иногда он хотел быть эгоистом. Кажется, он даже забыл или совсем не знал, каково это. Простой человеческий эгоизм заключался в том, чтобы действовать в соответствии со своими желаниями, со своим комфортом и удобством, но он всегда думал о чужом, о том, как будет лучше для других. В конце концов, отщепляя от себя по кусочкам, он почти опустошил себя, не оставил другого выхода. Так будет лучше. Он всегда мечтал об этом. Эти мысли вертелись у него в голове, как старая, заевшая пластинка - привыкать к определённому ходу мыслей очень легко. - Ты не успеешь лечь спать и проснуться, как я снова буду тут. Тогда, он не знал точно, но чувствовал - то самое неприятное предвкушение моментально схватило его за горло и подбросило к чужому телу. Чживон, как всегда, горел каким-то ему самому неведомым огнём - вечно молодой, говорил он, и Ханбин хихикал над картинками их будущей старости, которые вырисовывались в его фантазии. Сейчас ему не было смешно. Тепло разливалось по телу, как свежеоткупоренное вино, сладковато-горькое на вкус - последние, самые желанные минуты друг с другом. Чживон, как всегда, сжимал его поясницу, растапливая его кожу, превращая в податливость и послушание, - делай со мной, что хочешь. Эта полная отдача вызывала у него довольную улыбку, он ещё теснее прижимался к его впалому животу, скрытому под безразмерной футболкой, тёрся кончиком носа о шейный изгиб, вдыхал запах мягкой кожи, которому он не мог дать точного названия, - это было похоже на дом, согретый любовью и уютом, в котором всегда ждут и верят, запах, к которому хочется возвращаться раз за разом. Три года - это вроде не так и много, правда? Не уходи. Он хочет прошептать, как можно тише, - возможно, тогда он поймёт, как это лично и нераскрываемо. Но вместо этого только легонько прикасается к губами к щеке, подбородку, немного исцарапанному бритвой, невесомо касается пальцами острой челюсти, которая, похоже на лезвие, разрезающее его на до и после, - он останавливает себя на нижней губе. Она вздрагивает, как только он приближается к ней, выбивая из себя весь ненужный, лишний груз мыслей и сомнений. Хотя бы раз побудь эгоистом. Он не удержит этим Чживона, ему нельзя его удерживать. Но он не может оставить всё, как есть, - затянуто, размыто, поэтому делает шаг навстречу, не шаг назад. Что заставило его думать, что это только облегчит ситуацию, - он не знает. Поцелуй с Чживоном не ставит точку или многоточие - он зачёркивает всё, что было до этого момента, и придаёт новый смысл. Они сплетаются языками, проникают внутрь друг друга - это так интимно и будорожаще, что Чживон несколько раз сильно перехватывает его талию и оттягивает волосы на затылке. Он громко дышит и облизывает кончиком языка контур его припухших губ. - Ты... На секунду, Ханбин уверен, он отчётливо видит это в его потемневших, пугающе чёрных глазах, - сомнение. - Почему ты не сделал этого раньше? - А ты? Чживон отводит хмурый, сожалеющий взгляд. Ханбин понимает - у него была своя внутренняя борьба. - Я хочу остаться с тобой. Это слишком эгоистично - обнять покрепче, просить его не уходить, закрыть студию на ключ, как он всегда делал сам, выпотрошить все его собранные чемоданы и закутаться вместе в большое одеяло, чтобы провести вместе вечер, ночь, утро и следующие дни. Он хочет, чтобы это превратилось в обыденность - всегда находиться рядом с ним, делиться мыслями и песнями, зарываться в волосы и проникать дальше, больше. Тогда, может быть, у них что-то получится. Слишком эгоистично. Слишком не про него. - Ты не должен. Он качает головой и отцепляет от себя его руки. Чживон смотрит на него потерянно, словно сбился с пути, по которому он усердно шёл всё это время. Всё, что у него есть сейчас, - слова Ханбина. - Просто пообещай, что сделаешь то, о чём всегда мечтал. ㅁ В машине не работает отопление, но Ханбину всё равно жарко и удушливо. Он пытается снять с себя зимнее пальто, но знакомые руки его быстро останавливают. - Хватит уже раздеваться! Тут холодно. Чживон смеётся рядом - этот смех слышится намного чётче, чем все другие звуки, проплывающие мимо его полупьяного сознания. Он не собирался напиваться, но почему-то теперь лежал, растянувшись на сиденье машины. Он не собирался возвращаться домой с Чживоном, но вот он под боком, наблюдающий за его действиями, как обеспокоенный родитель. От него пахнет сильным, мужским парфюмом, чёрные волосы взъерошены больше обычного. Ханбин недовольно мычит и скатывается вниз, под насмешки Чживона. - Вот пьянь. Ханбину воротит от того, как сильно он хочет перестать думать о том, что Чживон здесь, с ним, и вместе с тем хочет обглодать каждое своё потаённое желание, связанное с его прищуренными глазами, не изменившими свой глубокий, забрасывающий крючки внутрь него взгляд, с подвижными губами, то и дело норовящими растянуться в широкой, доброй улыбке, которую можно увидеть только в мультиках, с телом, до сих пор удушающим его своим жаром. Возможно, это действие алкоголя - к шампанскому он успел за вечер подмешать ещё виски и какой-то незнакомый яркий коктейль - все его мысли сосредоточивались только на одном дыхании, которое невзначай соприкасалось с его. На Чживона нельзя было долго смотреть - он понял это сразу, потому что его голова начинала кружиться через несколько секунд, а тело кренилось в его сторону, словно примагниченное. Его руки крепко держали воротник пальто, видимо, опасаясь, что он снова будет оголяться в машине. Но Ханбин только молчал и тяжёло дышал, словно выкинутая волной на берег рыба, - знакомого запаха в лёгких стало слишком много. - Зачем ты это делаешь? Чживон удивлённо смотрит на его дрожащие губы и судорожно прикрытые веки, ловит последние дыхания, ореол густых, пушистых ресниц - в нём так много чувств, которые знакомы Чживону, что он хочет вцепиться в него изо всех сил и говорить долго, громогласно, не сдерживаясь, о том, через что ему пришлось пройти, какие косые и осуждающие взгляды его снова окружали, о том, сколько раз он вспоминал Ханбина и сколько сожалений испытал, о том, как он всё время одёргивал себя от мысли собрать вещи и вернуться обратно к нему, но вовремя вспоминал его слова, последнее обещание, которое пришлось ему дать. - Всё хорошо. Теперь я с тобой. Чживон добился многого. Ханбин тоже. Теперь, когда они полностью истощены и вымотаны, все мечты, казавшиеся самыми главными в жизни, все цели, ради которых они жили, - всё это кажется мизерным, пустым и незначительным по сравнению с тем, что по-настоящему важно. ㅁ Чживон хлопает входной дверью. Ханбин тяжело вваливается в свой дом, расцепляя обруч из рук Чживона вокруг себя, - он каждую минуту хватался за него и сжимал с какой-то отчаянной силой, будто боялся, что он нечаянно выскользнет и исчезнет. Иногда под домом Ханбин подразумевал свою студию - это было единственное место, в котором он появлялся больше, чем на двадцать минут. Там он кушал, спал, работал, отдыхал, пытался себя развлечь, - словом, делал все вещи, которые обеспечили его существование. Студия находилась на первом этаже, рядом с гостиной - так, чтобы он сразу мог туда кинуться и запереться на целые недели, а то и месяцы, как отрезанный от всего мира отшельник. - И это твой дом? Чаще всего Ханбин даже не включал свет после своего возвращения, просто проходил мимо большого чёрного дивана, пыльного телевизора и затемнённых занавесок, словно их не существовало. Будь здесь пусто, он бы даже не заметил. Приглушённый свет падал на просторную гостиную, которая слева переходила в кухню и столовую, - обычную, с прохладной облицовкой. Ханбину на самом деле стало холодно от вида своего собственного дома. - Я обычно бываю в студии, - уклончиво проговорил Ханбин заплетающимся языком, и направился к тёмной двери, которая вела в его богемное обиталище. Внутри большой студии было живо - было видно, что кто-то точно в ней жил и творил. Повсюду разбросаны скомканные бумажки, развешаны какие-то цветные рождественские гирлянды и постеры со старыми фильмами, которые дарили ему вдохновение. В конце концов, если он сам не мог прожить свою жизнь так, как ему хотелось, он мог просто наблюдать за этим. Чживон дышит ему в затылок, как цербер, не выпуская его из своего поля зрения, прикасается к его спине, и даже через плотную ткань Ханбин ощущает его осторожное прикосновение, от которого у него сводит ноги. Чживон вдруг резко прижимается к нему сзади, сталкиваясь губами с его шеей. Ханбин снова задыхается и закрывает глаза, опрометчиво вырывая себя из реальности. Они стоят на пороге студии - ноты, клавиши, динамики вокруг. Он хочет сесть прямо сейчас и создать для Чживона новую песню, которая бы смогла передать каждое его трепетное чувство, каждый стук в сердце, который разрывает сознание. Это был бы шедевр - их синхронность, взаимосвязь, понимание. Каждый вдох и выдох, поглаживающие движения вверх и вниз, маленькие поцелуи, спрашивающие, нет, умоляющие разрешения, - в этой песне нет ни начала, ни конца, никаких границ и запретов, только мелодия из чувств. - Ты ещё не показал мне спальню. Ханбин кивает и развязно улыбается. Развязно потому, что все перекрученные мысли в нём развязываются, становясь незначимыми, ненужными. Они расплетаются и опадают вниз, как осенние листья, шуршат под ногами, пока они поднимаются вверх, пока Ханбин не спотыкается и не падает на крепкое плечо Чживона - от этого он улыбается ещё сильнее, пока он не ловит его колени и не подбрасывает к себе, удерживая обеими руками его тело. Поначалу он пытается вырваться, но успокаивается через милисекунды, потому что руки Чживона приятно сжимает мышцы и держат в воздухе с ощутимой осторожностью и лёгкостью, словно держать Ханбина ничего не стоит. Чживон не включает свет в спальне - отбликов уличных фонарей вполне хватает, чтобы увидеть большую кровать с высоким подъёмом, небольшой стол с разложенными в порядке важности книгами и небольшую картину с какими-то непонятными разноцветными росчерками. - Такое чувство, будто я пришёл в отель. Чживон смеётся и приближается к кровати, аккуратно усаживая Ханбина на край, снимая с него пальто, и развязывая галстук. Снегопад, которому ещё позавчера обещали окончание, медленно продолжает свой белый вальс за окном. - Подожди... Ханбин останавливает нетерпеливо стаскивающие с него рубашку пальцы. Ему необходимо остановиться, сказать, предупредить. - Я никогда не... Спотыкается о слова, смотрит в горящие чёрным пламенем дикие глаза напротив в надежде, что он поймёт. - Я знаю. Он ничего не боится рядом с Чживоном. Все его былые страхи, терзавшие внутренности, куда-то исчезают, вместо них появляется что-то другое, опьяняющее сильнее алкоголя, - его ведёт от этого головокружения. Мягкая постель прогибается под их тяжестью, Чживон нависает над ним и проходится опаляющими губами по шее - по его телу растекается раскалённая лава, и он не сдерживается от задушённых вздохов Чживона, прижимая его ближе, наполняя запахом свои лёгкие до полного изнеможения. Он, как можно быстрее, расстёгивает рубашку Чживона, оголяя его торс - крепкий, рельефный - он столько раз закусывал губы, представляя, с какой любовью будет прикасаться к нему, где и сколько он будет трогать каждую мышцу, что просто теряет свою голову, когда его обжигает осознание того, что всё это не сон. Они целуются несдержанно, рвано, между ними взрываются мины, рушатся возведённые стены - три года растворяются в воздухе, но они оба знают, что, если сложить все потерянные дни, часы, минуты, количество времени, которое они потратили совершенно напрасно, это испортит всё. Жалость к себе убьёт их окончательно. - Что ты делал, пока меня не было? Чживон гладит его грудь, пальцы очерчивают самые интимные места, и Ханбин прикусывает язык от того, как щекотно и возбуждающе это чувствуется одновременно. Они полураздеты, Чживон так и не снял с него брюки, но Ханбин только облегчённо выдыхает - у них впереди ещё много времени. - Писал песни, - Ханбин подцепляет пальцем золотую цепочку с крестиком, свисающую с его шеи с взбухшими от напряжения артериями. Она смотрится на Чживоне так правильно. - Думал о тебе. Чживон улыбается и гладит губами его брови - ласково, любовно, словно знает что именно нужно Ханбину на данный момент. - Я тоже, - они сталкиваются лбами, и Ханбину снова чувствует вкус Чживона в себе - сильный и острый. - Писал песни, думая о тебе. - Хочу, чтобы ты выспался, - Чживон слезает с него и перекатывается на спину, подкладывая свою руку под шею Ханбина - в этой позе Ханбин чувствует себя спокойнее всего. - Завтра мы поедем кое-куда. Ханбин только вяло кивает - сейчас он согласится на всё, что предложит ему Чживон. Его горячие руки оборачивают вокруг них одеяло, и они будто оказываются в большом тёплом снежном сугробе - из него не хочется никуда выходить. Чживон нежно прикасается влажными губами к его лбу и долго целует, оставляя известную только ему одному печать. Ханбин сразу же засыпает, пряча своё безмятежное лицо на груди Чживона. За окном медленно тают комья снега - зима стирает свои последние следы. ㅁ - Ханбин-а, быстрее! Быстрее! - Чживон тянет его за собой, быстро спускаясь по лестнице. Ханбин вяжется следом, полусонный и довольный, ведомый сильной рукой. На них обычная, спортивная одежда - на Чживоне его толстовка, штаны и дорогие кроссовки, которые он сам вытащил из его шкафа, пока он видел седьмой сон, уютно обжимаясь с подушкой. Его разбудило яркое солнце, - пробивавшееся сквозь занавес, оно очерчивало тёплыми струями света его комнату, - сначала он не мог её узнать. Запах чужого тела, витавший в воздухе, скомканная простынь и разбросанные на полу вещи - Чживон даже не потрудился их убрать. Ничего не изменилось. И вместе с тем, этим утром изменилось всё. - Куда ты меня тащишь, ну? - в обеденное время на станции было немало народу, и Ханбину поспешно начал натягивать капюшон, чтобы не оказаться в неловком положении, но чужая рука потянула его обратно, высвобождая светлые всклокоченные волосы. - Брось, не надо! Ханбин только и смог, что замолкнуть и улыбнуться, вспоминая их первую тайную вылазку за границы Сеула. Это было так давно, но, казалось, что он до сих пор может вспомнить в точности каждую деталь, попадавшуюся им на пути. Тот же пухлый автомат и выворачивающего наизнанку карманы Чживона, затем его извиняющийся, раздосадованный взгляд. - Блин, только не смейся, - предостерегает его Чживон, хотя Ханбин уже видит загорающиеся в его глазах искорки смеха. - Я не взял с собой деньги. Они оба прыскают от смеха, еле удерживая равновесие, - он такой заливистый и взрывной, что на него оборачиваются прохожие и внимательно смотрят на их лица, пытаясь прийти к какой-нибудь догадке. Но Ханбин находит в куртке какие-то воны и быстро впихивает их Чживону, наблюдая за его пальцем, который, как и тогда, нажимает на крайнюю кнопку в правом углу. - Каннын? Чживон озорливо улыбается в ответ и снова ловит его пальцы, сжимая их в своей ладони. Ханбин сжимает её в ответ. Поезд прибывает через несколько минут, и Ханбин за это время снова изучает профиль Чживона - черты лица стали более взрослыми, острыми и чёткими, на лбу появилось больше складок - видимо, он часто хмурился и был недоволен. Ханбин берёт от этих мгновений всё, что может, забирает каждое движение, но теперь без всякой паники, без беспокойства о том, что всё это может безвозвратно исчезнуть, кануть в неизвестности. Время сделало его более спокойным и умиротворённым, время научило его терпению ждать и наслаждаться моментами ожидания. Мир даёт тебе время побыть одиноким, чтобы ты понял свой истинный смысл жизни. - Интересно, та бабуля до сих пор там работает? Помнишь её? Чживон стоит, задумчиво прислонившись к двери, на которой красным по белому написано к ней не прислоняться. Ханбин засовывает руки в его карманы и притягивает к себе, оправдывая это тем, что, чем теснее они будут друг к другу, тем меньше будет их заметность. - Думаю, да, - Ханбин улыбается и вспоминает аджумму, которая принимала Чживона за собственного внука, вспоминает свой счастливый смех и стискивающее грудь противоречивое, огромное чувство, которому он боялся тогда дать название. Которое он не смог объяснить Чживону, но нашёл в себе смелость написать словами на... - Доска! Некоторые пассажиры тут же удивлённо оборачиваются на восклицание, словно это слово является их именем. Чживон только хрипло хохочет и закрывает его лицо, прижавшись ещё теснее, - теперь Ханбин податливо подстраивается под его касания, выгибается гибкой волной к телу напротив, ощущая при этом только желание зайти дальше. Наверное, он полностью потерял стыд. - Если ты так будешь делать, твой первый раз будет прямо тут. Ханбин не двигается, обдаваемый тихим шёпотом, до того момента, пока двери вагона не раскрываются и не окунают их в ностальгию. Выход с подземной станции всё также окружают рассаженные весенние деревья, на которых только распускаются почки. Через несколько дней они раскроют свои пышные разноцветные платья, расстелят на асфальте сказочные дорожки из ароматных лепестков, и тот, кто будет по ним ходить, будет чувствовать лёгкость и безбрежность молодой весны, захватывающей в плен своего цветения. Они проходят, вдыхая запах свежести и чистоты, мимо раскрытых настежь магазинчиков, трезвонящих велосипедов и прыгающих по цветным камешкам детей. Весь путь Ханбин не выпускает руку Чживона. Он расслабленно идёт к знакомой старой рамённой, на окнах которой висят бумажные плакаты с информацией о проводимых акциях. Внутри пахнет острыми приправами и лапшой, считывает что-то у прилавка женщина средних лет. - Здравствуйте! Проходите! - она вскакивает, как только они приближаются к ней. Её взгляд опускается вниз, к их сплетённым рукам и очень быстро, словно боясь быть пойманной в каком-то преступлении, возвращается обратно к ним. Чживон ничего не замечает и заказывает две порции рамёна, спрашивая ненароком об аджумме, приветствовашей их здесь раньше. - Её больше нет вот уже как два года, - смаргивая набегающие слёзы, шепчет она. Чживон опускает голову и на минуту замирает, Ханбин крепче сжимает его ладонь - я здесь, всё в порядке. Время никогда не проходит просто так - кто-то уходит, кто-то приходит - этот круговорот длиною в вечность неизбежен для каждого. Чживон садится на том месте, где в прошлый раз сидел он. Ханбин на это только улыбается и обходит стол, усаживаясь с другой стороны, - такое чувство, будто они поменялись телами. Они на том же месте - рядом со столом большая, исписанная вдоль и поперёк доска, - надписей так много, что Ханбин водит пальцем по строчкам, чтобы помочь себе найти. Сердце в груди почему-то скачет из стороны в сторону, как шарик в пинг-понге, - он хочет увидеть, хочет узнать, что тогда усердно писал Чживон, высунув кончик языка, прячась от него всеми возможными способами. Почерк Чживона неразборчивый, размашистый - он узнаёт его среди тысячи других по тому, как он пишет на английском, - как двоечник, любящий делать всё по-своему. Ханбин плохо понимает английский - сколько бы он ни учил его, его уровень всё тот же. Но Чживон не пишет заумных фраз - это простые строки, и ему кажется, что он где-то их слышал, где-то продумывал их у себя в голове. Строчка за строчкой. Мелодия незаметно вырисовывается у него в сознании и на языке. Он неосознанно мычит, вызывая удивлённый взгляд со стороны Чживона. It’s just, the world should’ve been better to you A pearl like you was stuck in the sand You don’t believe in God but I thank God Неужели? For sending me a treasure like you even if it’s now For the first time, I want to cherish someone Ещё тогда, когда он сам не мог разобраться в себе, Чживон всё уже определил для себя? I can see the future with you So He told me to protect you. Ханбин зачарованно наблюдает за тем, как палец Чживона, так же, как и его несколько минут назад, проводит по поверхности доски в поисках того самого. Почерк Ханбина резкий, оборванный, словно он не писал, а выцарапывал свои слова. Своё признание. Чживон несколько раз моргает и приближается ещё ближе, почти утыкаясь кончиком носа в доску. Потом поворачивается и смотрит на Ханбина так, будто видит его первый раз в своей жизни. Женщина приближается к их столику с кипящими мисками рамёна, но быстро осекается и охает, чуть было не роняя металлический поднос оземь. Эти посетители сведут её с ума - сначала идут рука об руку, теперь целуют друг другу руки. Они не обращают внимание ни на что. Чживон, не задумываясь, берёт его ладонь и прижимается к ней губами, подставляет свою щеку и прикрывает глаза. Улыбка Ханбина и его яркие ямочки отпечатываются на его веках. Каждый раз, когда он открывает глаза, он видит её снова и снова, и понимает, как ему повезло, как он самом деле счастлив, и что он принял правильное решение, - он никогда больше не оставит Ханбина одного. ㅁ Волны Японского моря в конце зимы слишком холодные, чтобы в них купаться. Они хлещут берег, рассыпая, как жемчужины, капли воды по белому песку, подхватываются ветром и уносятся вдаль, чтобы снова приникнуть к той же линии. - В этот раз мы успели к закату. Ветер развевает их волосы, за горизонтом виднеются последние огненно-красные лучи солнца, гладко опускающиеся на бурные морские волны, на белые песчинки под их обувью, на свободные, счастливые лица, прислушивающиеся к мерному дыханию природы. - Ханбин-а, - хриплый голос Чживона немного ломается прежде, чем он дотрагивается до его запястья и притягивает к себе. Он выглядит каким-то напряжённым и взволнованным, от этого у Ханбина появляются мурашки. Его тёмные глаза прищуриваются, ветер прячет их, разбрасывая пряди волос. Чживон крепко стискивает его руку и глубоко вдыхает воздух перед тем, как сказать что-то очень важное. Ханбин смотрит на него растерянно, что-то снова проскальзывает к нему под куртку, огибает спину и расползается под телу - предчувствие чего-то бесповоротного. - Что? - его голос тоже тревожно дрожит, словно лепестки новых, только родившихся цветов на деревьях. Он сейчас скажет что-то. Скажет что-то. - Ты же знаешь, я никогда не возвращаюсь без подарков, - Чживон шмыгает носом и как-то теряется, нащупывая глубоко в карманах что-то непонятное. Ханбин следит за его торопливыми движениями, вытягивает шею, пытаясь предугадать, что в этот раз. Чживон с облегчением смеётся и выдёргивает сжатую руку. Ханбин смотрит на него, как ребёнок в ожидании подарка, но, когда ладонь Чживона раскрывается, он быстро раскисает, завидев небольшую баночку с оранжевым, почти жёлтым насыпанным в нём песком. Снова. Из своих любимых Штатов. - Ты шутишь? - Ханбину почему-то хочется пнуть Чживона в лодыжки и кинуть в одну из этих мёрзлых, ледяных волн. Скоро он начнёт коллекционировать эти американские стеклянные баночки - одна с океаном, другая - с песком. Романтика Чживона не знает границ. - Подожди, - с каким-то таинственным блеском в глазах шепчет он на возмутительные ругательства Ханбина, с улыбкой ожидая реакцию нахохлившегося младшего. - Сначала открой. Ханбин еле сдерживается, чтобы не закатить глаза, но вовремя себя останавливает - Чживон может обидится, и это отсутствие собственного эгоизма снова его раздражает. Он аккуратно берёт её в свои руки и под ввинчивающимся взглядом Чживона откупоривает крышку. В склянке нет ничего особенного - песок, нагретый лучами солнца. Того же солнца, что светит и здесь. Он вопросительно смотрит на Чживона - в чём тут загвоздка, он правда не понимает. Чживон только кивает ему в ответ, прыгая глазами, указывая кончиком носа на песок. - Мне залезть туда? Ханбин совершенно сбивается с толку, и просовывает свой палец, прикасаясь к остывшим песчинкам, погружаясь всё глубже и глубже вниз. Пока не натыкается на что-то твёрдое и прохладное. Ракушка? Ханбин цепенеет. Кажется... Ему же показалось? Он вскидывает голову и почти сумасшедшим взглядом смотрит на Чживона - счастливого, широко улыбающегося, вместо глаз у него маленькие месяцы, вместо улыбки - луна. Весь он - целый мир, кружащийся вокруг него, все закаты и рассветы, все океаны и реки, впадающие в моря, все каменистые и песчаные берега, все сезоны года. Лето, осень, зима и весна - всё пахнет им, запах, который всегда оставлял после себя загадочный, уникальный шлейф, который он не мог найти рядом с собой, - его запах. Кто из них больше сошёл с ума - Ханбин не может выбрать между. Он долго не решается прежде, чем вытянуть то, что лежит на дне маленькой баночки, - Ханбин готов был взять свои слова обратно, наверное, в оригинальности Чживона никто не мог победить. Чживон улыбается во все зубы, смотрит на его реакцию с каким-то наслаждением - как Ханбин выпучивает глаза, потом приоткрывает рот и перестает дышать - если он так часто будет задерживать дыхание, то скоро совсем задохнётся. Чживон наблюдает за его бровями, удивлённо сложенными домиком, за губами, которые пытаются что-то сказать, и пальцем, трепетно вытаскивающим небольшое золотое круглое кольцо. Оно не игрушечное, не похоже на то, которое он надевал на Чживона когда-то в одном из их шоу давным-давно, - тогда это было похоже на милые, безвинные игры между детьми в детском саду. Сейчас оно несло на себе ответственность, - Ханбин никогда не думал, что всерьёз столкнётся с этим. - Тебе нравится? Голос Чживона сплетается с шумом морского прибоя и сбивает его с ног - вот так, просто, без предупреждения, погружает в морскую гладь и обволакивает тело, окуная настолько глубоко, насколько это возможно. Ветер становится более холодным и порывистым, почти сдирает с него куртку, но он не замечает. Замечает только то, как чужие пальцы забирают у него кольцо и медленно надевают на безымянный палец. Ханбин чувствует прикосновение металла к коже - он уже к нему привыкает. Чживон смотрит на него исподлобья, проверяя в порядке ли он, оглядываяет бледное лицо и застывшие глаза, в которых отражается его встревоженное лицо. Ханбин наклоняется вниз и бессильно утыкается в плечо Чживона - почему он всегда делает это с ним - привязывает к себе ещё сильнее, чем это возможно. - Ты... Чживон бережно гладит его по спине. Ханбину стыдно поднять взгляд - он сейчас слишком оголённый и откровенный. - Обещай, что больше никогда не оставишь меня. Он не хочет больше проживать свою жизнь впустую - музыка, карьера, награды и признание - в конце концов, сколько бы ты ни старался, тебе будет необходима оценка лишь одного единственного человека. - Обещаю. Этим вечером они не возвращаются в Сеул - он становится слишком тесным для них обоих. Ханбин забывает обо всём на свете и погружается в ароматы ранней весны, гуляя по тёмным улочкам под руку с Чживоном. Он читает ему строчки из своего нового альбома, толкает к стенам домов и смеётся в шею, как ненормальный. Они успели к этому закату. Успели к первому дню весны. Успеют к следующему рассвету и пробуждению нового дня. Успеют встретить с вылетающими навстречу сердцами молодую ночь. Успеют прожить каждую минуту и познать красоту жизни. Они всё успеют. С этого момента они никогда больше никуда не опоздают.