Добыча

Помню первый день, когда мы познакомились… Ну, познакомились – наверное, не совсем то слово - скорее, когда мы встретились. Мою деревню сожгли дотла, родителей и всех, кто был мне хоть немного дорог, убили. Да и сам я выжил по чистой случайности – Тереза, дочка мельника, которой я помог спастись от насильников-половцев, покидая деревню, на этот раз спасла меня от шайки головорезов. Если бы не она, пожалуй, меня бы на этом свете уже давно не было. И вот я, кое-как пришедший в себя, иду на поклон к пану Ратцигу: потеряв его меч, который должен был доставить в целости и сохранности, наплевав на прямой приказ не покидать крепость и не соваться в сожжённую Скалицу – но нет же, нужно было по-геройствовать. Жалкий неудачник… А там сидит ОН. Самодовольный, напыщенный болван, который считает себя выше других. Нет, конечно, считает он правильно – в конце концов, он – дворянин, а кто я? Никто по сути – сын кузнеца, не имеющий ни семьи ни дома ни ремесла… Может, просто я был зол на себя и пытался найти отдушину в том, что бы обвинять кого то, а может просто потому, что раньше никогда не сталкивался с кем то своего возраста наделенного властью… В любом случае, пан Птачек вызвал у меня жуткое раздражение. И, если бы не присутствовавшие там же пан Гануш и пан Ратциг – я бы навалял на орехи этому зазнавшемуся барчуку прямо там. Но всемилостивый Бог миловал – хотя, Бог ли? Пан Гануш определил меня в стражу – и это было мудрым решением – мне нужно было чем то забить голову, отрешиться от всего того дерьма, что со мной приключилось за последние пару недель. И так как я был достаточно “зелен” в плане военной подготовки, меня поручили поднатаскать сотнику Бернарду. Не знаю уж, по какому стечению обстоятельств, но этот франт – Ян – снова оказался тут как тут!!! Да, мои боевые навыки оставляли желать лучшего – но это не повод был попрекать меня в этом!!! Как же я его ненавидел – его холёную внешность, тонкие губы, нежные, будто девчячьи, пальцы, которыми он крепко и надежно держал одинаково хорошо что древко лука что эфес меча – буквально каждая деталь раздражала меня в этом выскочке. Ему мало было той попытки “поставить меня на место” там, в Ратае, так нужно было ещё и здесь показать своё превосходство! Хотя, в состязании на луках я всё таки его одолел… Хотя, мне до сих пор кажется, что панич мне поддался. Лук был и вправду хорош – я стрелял у себя в деревне по мишеням с ребятами из самодельных, но этот и впрямь был знатной вещицей: резной, с тонкой и прочной тетивой, он будто пел в руках. Когда мы с его прежним владельцем распрощались, я молил Бога что бы больше не видеть его. Но Бог всегда шлёт нам испытания, которые мы заслуживаем – и, видимо, это было моим крестом. Тем же вечером, отправившись в свой первый наряд в должности городского стражника, когда уже почти ничего не пре6двещало беды, я снова наткнулся на Птачека в таверне. Но здесь он был один – не считая его дружков-собутыльников, и потому я был твёрдо настроен надавать ему по щам! И это почти удалось! “Почти” – потому спровоцировать его на драку у меня получилось, а вот завершить ту самую драку победой – нет. Не вовремя вернувшийся пан Гануш отчитал нас обоих, как малых детей и в наказание приказал МНЕ сопровождать моего заклятого врага завтра на охоте!!! КУРВА!!! Впрочем, радует лишь то, что панича это тоже не сильно обрадовало. Я ворочался всю ночь. Спать мешали видения горящей деревни и крики. Лишь под утро, часа на полтора, мне удалось немного задремать… Пан Птачек ждал меня у конюшен в сопровождении двух больших догов – Ирмы и Дагмара. Я ожидал от него какую-нибудь подлость, но заставить меня бежать за его кобылой всю дорогу пешком!!! Да хрен с ним – я выносливый. По дороге мы болтали. Сначала он всё так же пытался меня чем-нибудь задеть, подколоть, но, чем дальше от города мы отъезжали – тем более человечным становился панич. Это удивило меня и немного раздосадовало – я собирался занять “глухую оборону” и сидеть в ней всю нашу поездку. Часов через пять мы добрались до места – там оказалась довольно неплохо обустроенная стоянка, рассчитанная на несколько человек. Распаковав по приказу пана Яна вещи, я развел костёр. Остаток дня мы провели в беседе на разные темы, распитии вина, которого в сидельных сумках панской лошади оказалось немало, и травлением всяких баек. Как ни странно, но молодой панич оказался вполне приятным собеседником. Вся его напыщенность осталась там, в Ратае. А здесь же, со мной был совершенно другой человек. И я невольно отметил, что мне комфортно находиться в его компании… Тьма опустилась довольно быстро, а с ней и ощутимо ударил в голову алкоголь. Завтра нужно было рано вставать, потому, пожелав друг другу спокойной ночи, мы завалились на боковую, на лежанках друг напротив друга. То ли Птачеку уlалось отвлечь меня от недавней резни, то ли сказывалось выпитое вино, но спал я крепко. Однако вино сказалось не только на моём сне - проснулся я среди ночи от жуткого желания отлить и крепкого стояка в штанах. Голова немного болела. Я посмотрел в небо над собой – звезд было великое множество, а значит день обещал быть хорошим. Вспомнил, где я, повернулся в сторону спящего панича. Птачек лежал на спине и пламя догорающего костра освещало его своим тусклым светом. Он был не такой, как все кого я встреча до этого. Слишком правильный – не в плане поступков, в плане черт. Слишком волевой и самовлюблённый. Даже сейчас, погруженный в сон, и, казалось, полностью расслабленный, он источал энергию Воли. Я приподнялся на одном локте, что бы рассмотреть это еще совсем недавно ненавистное мне лицо. Прямые, правильные линии носа и скул, тонкие губы, слегка приоткрытые во сне… Высокий лоб – всё в нём притягивало меня, будто магнитом. Мой взгляд скользнул ниже – так и есть – одна рука панча покоилась глубоко в брэ, и было видно, что вино возбуждающе подействовало не на одного меня. Стояк не пропал а стал еще более железным, а желание ссать уже перекрывало возможность терпеть, и потому я, чертыхнувшись, кубарем скатился со своей лежанки в сторону, быстро извлёк наружу свой агрегат и с огромным наслаждением помочился высоко бьющей вверх струёй, сверкающей серебром в свете полной луны… Нега облегчения окутала все мои члены, однако, тот самый, главный член так и не покидало напряжение. Осторожно обернувшись, я посмотрел снова на Птачека. Парень мирно посапывал, так и не высунув руку из штанов. Держа на перевес свой конец, я сделал пару осторожных шагов в сторону его лежанки, но недовольное ворчание Дагмара заставило меня остановиться: пёс лежал прямо перед подстилкой хозяина и не спускал с меня своих глаз. Помянув собаку добрым словом, я остановился, не решаясь идти дальше. Но нужно было что то делать – и потому, не придумав ничего оригинальнее, я выдрочил себя до капли, не спуская глаз со спящего Птачека. А после, заправив опавший конец в брэ, устроился поудобнее на свою лежанку и сладко заснул… Проснулся я утро от хорошего пинка – но не со злости, а азарта ради. Наскоро умывшись и перекусив, мы отправились охотиться на зайцев. Мне не терпелось опробовать новый лук, а пану Птачеку – обыграть меня в очередном споре! На этот раз мы условились на двадцати зайцах. Однако, стрелять по живым комкам шерсти, снующим туда-сюда среди высокой травы – это не одно и то же, что стрелять по неподвижным мишеням. И потому этот спор я с треском проиграл. Вернулись на стоянку мы уже после обеда – навалявшись в грузи и траве, в “засадах”, но довольные. Однако, не успели мы расположиться на обед, как невдалеке послышался какой то треск. И прежде, чем я успел среагировать, панич вскочил на свою лошадь и что то крича про крупную дичь, умчался вдаль. Поминая его добрым словом и треская на ходу вяленое мясо, я поплёлся следом. Как оказалось, это был кабан. Не старый, но довольно крупных размеров. Поминая, как у нас в деревне, мужики загоняли кабана копьями, я высказал было скепсис по поводу убийства данного зверя с помощью лука, однако, мне ответил звон тетевы, свист стрелы и ликование Яна. Кабан, действительно, рухнул, как подкошенный, но наше ликование длилось секунд двадцать – не более. Пока мы скакали, взявшись за руки, как угорелый, зверь преспокойно встал и умчался в лес. Но панича такой расклад не устраивал – и с криками “КУРВА!!! НЕ УЙДЕШЬ!!!” – он вскочил на лошадь, и не дав мне сообразить, умчался следом, сопровождаемый весёлым лаем своих собак. Я помянул его добрым словом и вернулся к костру. Однако, после того как прошло около часа, а Ян всё ещё не появлялся, забеспокоившись, двинул следом. Имея довольно скудные понятия в охоте и преследовании кого либо, я пытался отследить панича по звукам лая собак. Но лая не было. И потому, вернувшись на поляну, где был подстрелен кабан, я двинулся по бурелому, оставленному раненным кабаном и лошадью Птачека. Чем больше времени я искал пропавшего панича – тем больше тревога охватывала меня. Где то на подсознательном уровне я понимал, что этот барчук сейчас для меня, наверное, самый близкий человек в этом мире, и потому больше всего на свете мне бы не хотелось что бы с ним что то случилось. Я гнал от себя прочь видения горящей деревни и родителей, тянущих ко мне свои руки, продираясь все глубже и глубже в чащу леса. Вечерело. Багровый закат там, за деревьями, окрашивал небо в не приятные красные тона и на лес опускался сумрак. Я блуждал уже часа три, но ни следа ни звука. Казалось, что лес полностью вымер… Но внезапно моё внимание привлекло слишком яркое для закатного свечение. Я сместился в его сторону и вскоре услышал приглушенные голоса: люди разговаривали между собой на непонятном языке… По моему телу пробежали муркашки. Я узнал этот язык. Половцы. Ноги подкашивались, холодный пот прошиб спину, всё моё естество кричало “НАЗАД!!!” - но я не мог отступить. Нужно было удостовериться, что панич не у них. Закрепив лук за спиной, я распластался на земле и пополз, стараясь не сильно шуметь ветками. Вскоре моему взору открылась небольшая поляна. На ней были натянуты два тента, по середине горел костёр. Суть поодаль паслись пара лошадей. Половцев было двое: один, в тени, чуть в стороне от поляны в чем то копался. Я напряг зрение, пытаясь рассмотреть в потёмках, что же это было. Господи Иисусе!!! Это были сидельные сумки пана Птачека!!! Украшенные серебрянной тесьмой – я не мог ошибиться. Второй сидел на бревне, рядом с костром, что то жевал и периодически тыкал ножом, которым он отрезал маленькие куски от еды, которую держал в руках, в сторону, сокрытую от меня тентом и деревьями. Второй ему отвечал, продолжая рыться в наших пожитках. Пытаясь расширить обзор, я переполз в сторону и тут увидел его. Пан Ян был привязан за руки, скрученные за спиной, к дереву. По видимому, он был без сознания. Одежда изорвана и в грязи. Нужно было что то делать, но я не знал что. Выходить и биться с ними один на один не получится – потому что их как минимум двое. Боец из меня никудышный, стрелок – тем более. Я инстинктивно сжал рукой рукоять меча, болтавшегося скорее для красоты на боку. Мозг лихорадочно соображал… И тут решение пришло само собой. Тот, что копался в сидельных сумках, внезапно издал ликующий крик и высоко подняв над головой бурдюк с вином, потряс им в воздухе. Второй, на бревне, тоже оживился, замахал рукой, видимо приглашая распить. На что второй утвердительно кивнул, но, показав на кусты позади себя, кинул первому половцу бурдюк и неспеша удалился. Это было весьма кстати – ведь теперь мы остались один на один. Но мой противник был по прежнему в броне. И пока я лихорадочно соображал, смогу ли я его одолеть, сидящий на бревне парень потянулся, будто разминая кости, и начал осторожно расстегивать ламелляр. Я присел на корточки, готовясь напасть, сжимая перед собой клинок и молясь всем святым. Одна застежка, другая… Теперь с другой стороны… Аккуратно поднимает, стаскивая через голову, снимает и кладёт рядом. Берёт бурдюк и, откупорив, начинает жадно пить. Момент более подходящий вряд ли настанет. Благо кусты, в которых я сижу, буквально в десяти метрах от бревна. Я выскакиваю, сжав зубы, что бы не проронить ни единого звука, и выставив перед собой меч, несусь прямо на спину врага. Никогда не забуду того звука, с которым сталь входило в тело половца. Он успел обернуться на звук, но, видимо, ещё не успел проглотить выпитое вино. И потому клинок входит аккурат под левую руку. Кровь, вперемешку с вином, брызжет изо рта, заливая мне глаза, а я продолжаю нестись вперед, валя его на землю, головой куда то в костёр. Меня трясёт, а я всё не могу остановиться. Тут откуда то сбоку доносится крик второго половца, и прежде чем я успеваю что то сообразить, по шлему прилетает оглушительный удар, отбрасывающий меня в сторону. Глаза застилает пелена, всё плывёт, звуков не слышно и за монотонного гула в ушах. Кто то наваливается на меня, срывает уже наполовину сбитую шапель и начинает бить кулаками по лицу. Каждый удар как набат отражается в мозгу, хочется блевать. Но ещё больше хочется жить. Я подставляю руки, но не могу остановить яростный напор моего врага, скинуть его тоже не получается из за разницы в весе. И тут в моём воспалённом мозгу, словно искра, мелькает улыбающееся лицо отхаживающей меня Терезы и её слова “возьми, пригодится”, с которыми она вкладывает мне в руки кинжал. Инстинктивно, на подсознательном уровне, потому что сознание уже в агони, рука тянется к сапогу, в котором спрятан маленькие клинок. Я сжимаю его, что есть сил, и не видя ничего перед собой из за залившей глаза крови, наотмашь бью. Слышится хрип, дождь из ударов перестаёт сыпаться на мою голову, зато начинает литься другой, горячий дождь свежей половетской крови. Собрав последние силы, скидываю с себя обмякшую тушу, пытаюсь подняться и проваливаюсь в небытие… Пришел в себя я рано утром, так как солнце только-только начало пробиваться сквозь ветки деревьев. В ушах всё звенело, а глаза, слипшиеся от крови, не видели буквально ничего – так что первое время мне показалось, что я ослеп… Наконец, кое как продрав очи, я поднялся на ноги. Ну, вернее, сначала на четвереньки, потом на ноги – но всё таки встал. Оглядевшись, Птачека. Он по прежнему был привязан к дереву, но теперь уже сидел, понуро опустив голову. Сердце лихорадочно забилось – “только бы живой был”. Кое-как доковылял до него – он дышал. Медленно и размеренно, сопел, как ту ночь, на стоянке. Я криво улыбнулся опухшими губами, и чуть не вскрикнул от боли – кажется, мне ещё и челюсть сломали. Себя я не видел, но что то мне подсказывало, что я сейчас тот ещё красавец. Я вгляделся в своего друга по несчастью. Панич был избит не меньше моего. Но даже сейчас, в крови и грязи его лицо было красивым. Тонкие линии скул, пусть и слегка припухшие, красивый подбородок и губы… Эти губы. Господи Иисусе, эти губы. Его усмешка и всё, что он говорил – все звуки, которые они издавали – именно они манили меня всё это время. Стащив с руки перчатку, я осторожно взял Птачека за подбородок и, слегка подавшись вперед, с замирающим сердцем, закрыл глаза и прикоснулся к его губам своими. И в этот момент, когда я был готов провалиться сквозь землю и сгореть заживо в огне Адского пламени от стыда, я почувствовал, что он отвечает на мой поцелуй…