Гордость и возбуждение

Шон Первые часа полтора на нас с Мартином косились мои коллеги и подчиненные, только Колен смотрел понимающе и улыбался своей извечной улыбкой Моны Лизы. Сам он пришел с мужем, бывшим боксером в тяжелом весе, ныне владельцем спорт-бара. Пока я со всеми здоровался, курсируя по банкетному залу, Мартин сбежал к столикам с едой, а потом и вовсе скрылся на лоджии. Жаль, мне очень нравилось им любоваться. Девушки из салона, в который я хожу много лет, подобрали ему серый костюм, сочетающийся с его русыми волосами и чудесный галстук с переливами зеленого под цвет глаз. Так же как и они, галстук менял цвет в зависимости от освещения, переходя из яркого-зеленого в почти черный. Решив, что приличия соблюдены, я беру мясных закусок и немного сыра, ловлю официанта с бокалами вина и иду искать Мартина. Мартин стоит, облокотившись на перила, и спокойно, даже сосредоточенно слушает моего заместителя, иногда прикрывает глаза и задает вопросы. Подойдя, я неприятно поражаюсь: вроде, Мартин учится хорошо, но вопросы откровенно поверхностные, даже глупые. — А вы уверены, мистер Стернер, что никто из бухгалтеров не может по ошибке переслать деньги на не принадлежащий вам счет, и они потом затеряются? — Мартин слушает ответ, приоткрыв рот, и смотрит ярко зелеными глазами на зама, как на бога. Заметив меня, Мартин слегка прикасается к локтю зама и шепчет так томно, что моего зама перекашивает: — Спасибо вам большое, но, боюсь, лучше прервать разговор. Мистер Стернер утирает пот со лба и как-то растерянно на меня поглядывает, а затем и вовсе поспешно удаляется. К Мартину тут же возвращается серьезность и, достав из кармана бумажку, что-то на ней быстро записывает. — Шон, я бы на твоем месте организовал проверку. Вы ведь заказали поставку деталей у новой фирмы, «Медэнвич» или что-то в этом роде? Так вот, восемьдесят процентов акций принадлежат ему. А еще через месяц он подаст на увольнение, мотивируя решение проблемами со здоровьем, которых нет. Детали не качественные. — Не может быть. Служба безопасности проверяет всех сотрудников и их родственников, особенно из «верхушки» на предмет подобных сделок. А Стернер еще и мой зам, он хоть не слишком приятный человек и ненавидит меня, за то, что я моложе него и с большей должностью, но с обязанностями справляется, — протягиваю бокал с вином и ставлю тарелку с едой на перила. Мартин фыркает и протягивает бумажку: — Пусть проверят этот счет, туда, сняв все деньги с пенсионного, перевел твой зам, а потом они перешли сюда, — Мартин показывает на следующий набор цифр. — И только потом на счет Медэнвич, слева написаны пароли. Он мне сам рассказал, — Мартин отводит взгляд, — не совсем добровольно, разумеется. — Мартин, ты переутомился. Стернер не разбирается в компьютерах, чтоб замести следы по такой довольно простой, как мир, схеме. Почему ты вообще с ним рядом оказался? О чем вы могли разговаривать? — искренне не понимаю. Такое чувство, что мальчишка меня дурачит. Или хочет стать ближе, оказаться незаменимым. Но я же его и так не отталкиваю. — Оказался случайно, — он тяжело вздыхает. — Ладно, не заморачивайся, — Мартин вырывает у меня из рук бумажку, комкает ее и отправляет в мусорку по странной траектории. — Я, пожалуй, пойду выпью. — Постой, — удерживаю Мартина, — за тобой и мной постоянно следят гости, мы не имеем права перебрать или вести себя неприлично, а бокалы я принес. Это скажется на моей репутации делового человека, не говоря уже, что позже нам все косточки перемоют. — Не волнуйся, я прекрасно знаю свою норму и этикет не нарушу, тебе не придется краснеть за подобранного тобой мальчишку, — улыбаясь мне холодной светской улыбкой сообщает Мартин, а мою ладонь словно тысячей игл колет, и я отпускаю его локоть. Он тут же этим пользуется и сбегает. Беру на заметку поговорить с Мартином позже. Совсем не хочется его обидеть, но именно это я и сделал. Вот ведь мелкий бес... Черт! Ругаясь на себя, оглядываюсь и лезу искать в мусоре бумажку. Сунув ее в карман, делаю глоток вина и возвращаюсь в зал. Играет живая музыка, большинство танцует. Кто-то уже поговорил с теми, кем хотел, встретил новых людей или поделился новостями с коллегами из других филиалов. Все же здесь и представители из других регионов. Так и не найдя себе занятия, обмениваюсь еще несколькими вежливыми улыбками и иду к бару. И сталкиваюсь с Мартином. Тот, чуть отстранившись, тихо беседует с высоким брюнетом. Высокий ненавязчиво пытается взять Мартина за руку, но тот легко высвобождается из чужих пальцев. — Нет, я не был на Гаити, но и не очень и хотелось, — слышу я обрывок фразы. — Говорим об отпуске? Понимаю, я бы и сам не отказался, — занимаю соседний стул. Мартин поворачивается в мою сторону и улыбается: — А что об отпуске говорить? Я к родителям еду. Год их не видел. Брюнет вклинивается в разговор: — А где живут ваши родители, Мартин? — и опять пытается прикоснуться к нему, уже поправляя прядь коротких волос. Расслабленно и как бы свысока смотрю на брюнета. Отдавать Мартина выскочке я не собираюсь. Да и Мартин, похоже, сам не в восторге, смотрит на него как-то странно, глаза на мгновение блестят яркой, ядовитой зеленью, а на лице появляется странная улыбка, адресованная уже брюнету. — Ой... Простите, я через пару минут вернусь... — брюнет невежливо, почти бегом удаляется прочь от бара. — За минуту не успеет, — ухмыляется Мартин. Касаюсь его плеча. — Что ты сделал? — Я? — Мартин смотрит на меня невинными серо-зелеными глазами. — Да ничего... Почти... Мышь ему в штаны пустил. — Ну ты изверг, — удивляюсь я, смеясь. Но пришел я совсем по другому поводу, так что... — Мартин, я знаю, что обидел тебя, но не точно понимаю почему. Он резко дергает головой, словно пытается отделаться от сонливости. — Ты вправе не доверять мне, вернее, не верить на слово всему, что я говорю, но я тоже знаю, что говорю, и тем более понимаю, что пьяный спутник — пятно на твоем имидже, — он выпаливает последнее слово, как проклятие. — Только вот не зачем меня было тащить сюда, если ты так боишься, что я тебя опозорю. — Не боюсь, я всегда смогу отбрехаться, — тру переносицу. Нет, не так. Мне будет неприятно, если Мартин станет объектом насмешек и подколок, но не потому, что мне это навредит. Если люди запомнят его балагуром и пьяницей, то не увидят в нем замечательного, умного и веселого молодого человека. Он насмешливо смотрит на меня с какой-то странной тоской. — Меня всегда смущала разница в социальных статусах. Я лучше пойду, увидимся как-нибудь, — поежившись, Марти добавляет: — Не стоит из-за меня «отбрехиваться». Он встает и спустя буквально мгновение скрывается в толпе так, словно испаряется. Или действительно испаряется? Смаргиваю и достаю мобильник. Умных мыслей в голове не прибавилось, и я набираю то, о чем действительно думаю: «Мартин, прости. Поговорим позже, сегодня голова совсем не хочет работать». «Ничего, бывает. Поговорим завтра, в любом случае, хорошо тебе отдохнуть», — тут же приходит ответ. Просыпаюсь я далеко за полдень, как обычно бывает после корпоратива. К тому же впереди выходные, которые я собираюсь провести с Мартином. Странный парнишка, я так и не понял, что его обидело. Мое недоверие? Пожалуй... Я был уязвлен Мартином. Мальчишка, ведьмак, вот так просто записал человека, с которым я работаю больше пяти лет, в мошенники, а службу безопасности — мою гордость, полностью мной переформированную команду — в некомпетентных лентяев. Но у Мартина нет причин врать, а мне не сложно проверить. Глупый разлад... Нащупываю под подушкой мобильник и набираю Мартина. «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте...» — сбрасываю. Ладно, может, он еще спит. Надеваю футболку с джинсами и иду в кабинет. Рыбка, наверно, бессмертная или ее спасло возвращение Рози, но эта фигня до сих пор плавает. Да и аквариум вычищен, появился затонувший Колизей на дне и какие-то гуппи вокруг... Ладно, хоть моей домработнице животинка пришлась по вкусу. На кухне я первым делом включаю кофеварку и лезу в холодильник. На полках, как всегда в присутствии Рози, полно не только продуктов, но и уже готовых блюд. Позавтракав и выпив кофе, вновь набираю номер Мартина, но слышу только дежурный голос, сообщающий, что «абонент временно недоступен». На часах два дня, странно, что он не берет трубку. Ладно, не важно, возможно позлится еще пару часов и позвонит сам! В итоге, я зарываюсь в отчеты, но несоответствия так и не нахожу. Злой и раздосадованный звоню другу и начальнику СБ с просьбой провести внутреннее расследование и без шума. Выйдет дольше, но зато никто не сбежит. Когда желудок отчаянно урчит, осознаю, что уже почти десять вечера и набираю Мартина. Но тот, похоже, даже и не собирается включать телефон. В прихожей раздается жуткий грохот и я, высунувшись из кухни, замираю. Двери лежат и прямо по ним, мокрая из-за дождя, ступает Франческа. За ее ногу передними лапами держится кот и тормозит женщину задними. Увидев меня, Смоль сдается и отпускает Франческу. Он крестит меня передней лапкой, плюхается на попу и закрывает глаза лапками. — Ты! — прошипела ведьма, подойдя ко мне и ткнув в меня пальцем. — Ты! Отпустил мальчишку, расстроенного, ночью, одного, пешком, зная, что за ним охотятся! Ты! — влепляет мне пощечину, и щеку словно кипятком обдает. — Можешь быть собой доволен, теперь его нет! Расстроенный, еще необученный маг, и такой юный как Мартин — и вовсе не способен защититься! — Кто охотится? Мы же тогда ушли и Мартин больше ничего не говорил... — отступаю от рассерженной женщины, и тут ее слова меня настигают. — Как нет? — Ушли... Угу... Конечно, — она резко разворачивается и идет к выходу, за ней торопится Смоль. Кот вздыхает и машет мне лапкой на пороге, отойдя на пару шагов, ведьма оборачивается и тихо сообщает: — Дышать он дышит, но моего Мартина уже нет, и боюсь, он и не вернется. Надеюсь, с тобой больше не увидимся. Поверь, для тебя же лучше. Она выходит в дождь и кот, замешкавшись, плетется следом. Только до своего жука она не доходит, опускается прямо на ступеньки, и, сгорбившись, прячет лицо в ладонях, срываясь на плач. Смоль, совсем как ребенок маму, обнимает ее и гладит лапкой по голове. — Да что произошло?! — я кидаясь к ведьме. Меньше всего ей нужны мои крики и расспросы, но я должен знать. В груди щемит, и сердце пускается вскачь, неожиданно начинает печь глаза от понимания того, что случилось нечто необратимое. Так бывает, не ведая причин тревоги, мы знаем, что опоздали и уже ничего нельзя исправить. — Говори, ведьма! Я встряхиваю Франческу, кот мяукает и кусает меня за руку, защищая женщину. — Он ведь последний из рода, ведьмы стареют медленно, но даже так... Мои сто два года говорят о том, что детей у меня не будет, его мама тоже уже не юная, Мартин — поздний ребенок. Им просто нужно было подождать, и магия рода все равно осталась бы бесхозной. Со мной им не совладать, и они охотились именно на него, только документы его я меняла, как и свои, когда забирала Мартина у родителей. И сейчас тоже знала, что могу защитить. Уже договорилась с семьей Лейцеров, они специалисты в личинах. Один из них, старик, постарше и посильнее меня будет, должен был завтра приехать. И должен был под видом Мартина попасться Ордену. Последний из рода — он сильный обычно, очень сильный. Если бы Орден убедился, что Мартин вошел в силу и им уже не по зубам, то отстал бы от него. Она поднимает лицо, и я с удивлением смотрю в черные провалы глаз. — Им так не терпелось получить нашу магию... Для этого есть только два способа: убить Мартина или стать первым, с кем он переспит, и бросить его, — Франческа скривилась. — Мартин умеет сопротивляться всем заклинаниям и амулетам, заставляющим говорить правду — это его личный дар. Он соврал, сказав что еще девственник, и этим спас свою жизнь, но... Догадываешься, к какому способу они прибегли? Я знала, что он попал в беду, еще ночью знала, знала и где он, но не могла добраться. Их маг пусть и слаб, но мое присутствие почуял бы, и мальчишку убили бы. Да и я бы уничтожила их, но я их и так уничтожу. — Где он сейчас? — я не узнаю собственный голос, до того хриплым он стал. В голове не укладывается... Ради магии, такое сотворить с ребенком. — В больнице, его вышвырнули из машины, сломал руку, пару ребер и нос, — ровно ответила ведьма. — Адрес, Франческа, мне нужен адрес. Через полчаса я уже расспрашиваю дежурную медсестру Первой городской больницы. Мартин спит, когда я вхожу в палату и сажусь рядом с ним в кресло. Бледный и вымотанный, даже спящим он выглядит так, словно только что переплыл Атлантический океан на плоту. Я убираю с лица пряди волос и беру узкую ладошку в свою. Он резко открывает глаза, порывисто вдыхает и косится на меня, осторожно, как-то даже неуверенно забирает свою руку и прячет под одеяло, вновь закрывая глаза, то ли собираясь заснуть, то ли притвориться спящим. — Мартин, я все знаю, тебе не стоит беспокоиться. Как ты себя чувствуешь? — кладу руку на голову, склоняюсь к нему, осторожно глажу по груди сквозь одеяло, помня о ребрах. — Уходи, — хриплым, сорванным голосом просит он. — Уходи, я не хочу тебя видеть, просто уйди. — Пожалуйста, не вини меня, я и так знаю, что виноват, — прошу. — Мартин, не бросай меня, ты мне очень нужен. — Я не виню, не бросаю, просто не хочу сейчас видеть, не хочу, чтобы ко мне прикасались, не хочу никаких отношений. Ни с кем. Не хочу этой чертовой магии, — говорит рвано, на фразы едва хватает дыхания, кажется, еще миг и расплачется. — Не хочу этой чертовой жизни. К маме хочу. Хочу с папой на рыбалку. Наверно так и правда лучше — встать и уйти. Я не готов к такому, не знаю, что говорить и надо ли. Но я не могу пошевелиться, опускаюсь на колени и кладу голову на постель. Закрываю глаза, чувствуя Мартина рядом и далеко одновременно. — Уходи, — тихо просит Мартин. — Уходи сейчас, все равно уйдешь. Так давай сразу. Уходи. — Я останусь и не уйду. От меня так просто не избавиться, мы — старики, народ упрямый, — пытаюсь шутить. — Еще раз назовешь себя стариком, и я тебя гипсом стукну, — тем же страшным, хриплым, сорванным голосом сообщает Мартин. — Согласен, — чуть улыбаюсь и осторожно обнимаю Мартина поперек груди. — Ишь чего удумал, меня и гнать, — фыркаю, — с моделями так поступать нельзя, совсем нельзя. Упрямо остаюсь рядом, глажу сквозь толстую ткань одеяла, надеясь, что все же поступаю правильно, не слушая Мартина. — Не прикасайся ко мне, пожалуйста, просто не трогай, — просит Мартин и добавляет: — С моделями, может, так не поступают, но ты же модель на пенсии. Вздыхаю и убираю руки, только оставлять его одного не хочу. Один раз уже оставил... — Мартин, ты же не думаешь, что я тебя обижу? Ладно, не отвечай, я просто тут побуду. Мы со всем справимся, ты мне так же дорог и нужен, как и всегда. — Не думаю... Просто я грязный, мерзкий, слабый и никчемный, — признается вдруг Мартин. — Зачем я тебе? Я нависаю над его лицом, заглядываю в потухшие бледно-зеленые глаза. — Ты чудесный, храбрый, милый и чуткий Мартин. И ты мой. Я не отдам тебя даже твоим страхам. Старики не умеют шутить, у нас совсем туго с чувством юмора и пониманием, некоторые из нас вообще идиоты, но ты круто попал еще тогда, когда привез мне цветы. Я смотрю только на тебя и только тебя вижу в отражении лиц других, Мартин. Возможно, это и есть любовь. Слишком много раз я ошибался, думая: «вот оно, то самое чувство». Сейчас я уверен, именно поэтому молчу. Некоторые вещи теряются, стоит дать им имя, они слишком тонкие и эфемерные, для них наш язык сравним тому, как выпрямлять иглу кувалдой. Мартин молчит, даже отстраниться не просит, только смотрит на меня. А затем его глаза окончательно становятся серыми, и лицо меняется, совсем чуть-чуть, но исчезает интерес к происходящему, будто Мартина выключили. Он не отвечает, смотрит сквозь меня и цепляется пальцами целой руки за одеяло. — Мартин? — зову я и накрываю сжавшуюся в кулак ладонь своей. Не успеваю опомниться, как Мартин впивается в нее, царапая ногтями. Я ойкаю, но отдернуть не смею, зубы стискиваю и терплю. Я не знаю, сколько времени проходит прежде, чем в глазах появляется осмысленное выражение, а рука разжимается, и Мартин тихо шепчет: — Поцарапал... Прости. Я облизываю ранки и прижимаюсь щекой к щеке. — Что это было? — Не знаю... Оно само, — признается Мартин. — Ты не в курсе, когда меня выпишут? — Не спрашивал, кажется, еще ждут результата какого-то анализа. Думаю, — сглатываю, — из-за случившегося тебе нужно будет поговорить с полицией, в течение трех дней можно подать заявление, пройти освидетельствование и так далее. — Я не буду говорить с полицией и подавать заявление, — Мартин отворачивается. — Это бессмысленно и бесполезно и я... Я не хочу. Тетя сказала, что сама разберется. Да и Шабаш в стороне не останется. Боюсь, это будет показательное наказание. — Пусть их хоть убьют, они не имели права. Мартин, я попробую забрать тебя из больницы к себе, как можно скорее, только разреши. Он смотрит настороженно и все же кивает. Сейчас он выглядит бесконечно уставшим, затравленным и каким-то отчаявшимся. — Тогда оставь это мне и поспи немного, — целую в переносицу. Хочу, чтобы он знал — мое отношение к нему неизменно. Мартин дергается от поцелуя, словно от удара, но ничего не говорит. Только смотрит так, что мне кажется, что он меня заново изучает. — Прости. — Ничего... — заторможено отвечает Мартин. Мартин Шон уходит и я, наконец, остаюсь один. Странно, но легче от этого не становится, в углах слишком темно, кажется, кто-то смотрит, смеется. Хочется шарахнуть по углам огнем, но я не могу, магия ушла, значит и Шон уйдет. Вот только зачем он себя мучает? Для чего? Боится угрызений совести? Как бы там ни было, но слово он сдержал, и назавтра я уже стоял в его гостиной. Шон постоянно следит за мной взглядом, оценивает реакцию на каждое свое слово или действие. И меня гложет вина... Когда Шон несет мои вещи, на миг замедляет шаг у дверей гостевой спальни рядом со своей, но все же приводит меня к себе и ставит сумку у шкафа. — Согласен? — спрашивает Шон. — Да, — выдыхаю, с тоской смотрю на кровать. Ведь тогда было до странности хорошо, подхожу к Шону и утыкаюсь носом в плечо. Выше я все равно не достаю, это только в горизонтальной плоскости разница в росте не чувствуется. Мой телефон звонит, и я сбрасываю Адриану, не могу сейчас разговаривать со своим боссом. — Кажется... Я потерял работу. — Ты на больничном, — гладит по голове и целует в висок, словно все по-прежнему. — Кстати, я отдал в СБ твою записку, они проверяют Стернера. — И что в результате? — мне это кажется странным, только от его рук хочется бежать, и это должно быть важнее. Шон отступает. — Пока не знаю, процесс запущен, так что остается только ждать. Сейчас меня больше волнует, как быть нам с тобой. Ты мне не доверяешь, я же вижу. Вздрагиваю и тихо прошу: — Дай мне, пожалуйста, время... Я не могу, я ощущаю на себе другие прикосновения... Затыкаюсь, чувствуя себя виноватым. Мне кажется, что он думает, что я ему изменил. Я отвратителен ему. — Мартин, между нами все хорошо, мое отношение к тебе не изменится. Ты мой маленький лучик, — Шон отступает на шаг и стягивает с себя футболку. — Прикоснись ко мне, как сам хочешь. А я не буду двигаться. Я замираю невольно, и все же протягиваю руку, осторожно глажу по синяку на скуле, затем по голове. Мне действительно нравится его тело, и я кошусь, стараясь как можно незаметнее рассмотреть Шона. Он трется о ладонь, не отводя от меня взгляда. — Можно и ниже, я только «за», — улыбается едва заметно, с хитринкой. Напрягает мышцы живота, красуясь. Провожу ладонью по плечам и тихо спрашиваю, чтобы отвлечь внимание от своих действий: — Шон, а откуда у тебя синяк? — Упал на ладонь твоей тети, — улыбка еще шире. Он держит слово и не пытается меня обнять, но его пульс ускоряется. — Значит, само не пройдет, — моя ладонь замирает у него на груди, и я подхожу ближе. — Она явно вплела магию в пощечину. — Полечишь? — чуть приближает лицо к моему. — С тобой хорошо, Мартин. — Я не могу... — отшатываюсь. — Магии не осталось. — Почему? Я же твоя пара, и я с тобой. — Не знаю, — опускаю взгляд, — не получается. Можно я переоденусь? — Конечно. Нужно, чтобы я вышел? Хорошо, я выйду, приготовлю нам кофе. Когда будешь готов, спускайся ко мне. — Да нет... Нужно, чтобы ты помог, — беспомощно приподнимаю сломанную руку. — Боюсь, не справлюсь сам, прости.... Вот только Шон облегченно выдыхает, неспешно расстегивает пуговицы на рубашке и, прежде чем снять, целует мою ладонь. Выдыхаю, стараясь не отдернуть, и начинаю говорить оттого, что молчать мне рядом с ним не уютно. — Шон, я не хочу кофе... У тебя есть какао? — У меня все найдется. Сейчас я тебя раздену, хорошо? Смотри на меня, — Шон стягивает рубашку и расстегивает ремень — очередь за джинсами. Я вспоминаю, что на бедрах остались синяки от пальцев, чужих пальцев. Я хочу предупредить, но не успеваю, меня накрывает тьмой. Я слышу голос Шона, но не понимаю, что он говорит, ничего не чувствую, все, что я могу — это переждать приступ. Когда краски возвращаются, мы с Шоном лежим на полу. Он потирает плечо, где я угадываю следы своих зубов. — С тебя завтрак за каннибализм, — шутит он и все же стаскивает с меня джинсы. Глядит хмуро, но ничего не говорит. — Прости, я не хотел тебя кусать. Не смотри, — всхлипываю и кусаю свою губу до крови, боясь расплакаться, словно девчонка. — Я пока не смогу приготовить завтрак, прости... — перескакиваю, стараясь успокоиться. Шон резко и властно целует, не давая оттолкнуть или сбежать, путая мысли, но не держит моих рук. И я понимаю, если начну вырываться по-настоящему, Шон тут же отпустит. А еще я почему-то на нем, а не под ним. И я успокаиваюсь. Начинаю отвечать, пытаюсь прижаться, но ребра тут же напоминают, что это плохая идея. Цепляюсь непострадавшей рукой за его штанину, и на мгновение мне кажется, что ничего не было, все просто приснилось, я забыл поставить свечку на подоконник — только и всего. Шон довольно жмурится, когда мы все же отлипаем друг от друга. — Так намного лучше, божественный мой. Пожалуй, к какао и печенек тебе положу. Заслуженных. — Я не хочу есть, — тихо говорю я. Есть действительно не хочется. — Мне одного какао хватит, спасибо. — Мартин, я буду кормить тебя с ложечки, если понадобится, но превращаться в скелет голодовкой не дам. — Я не голодаю... Просто есть не хочу! — возражаю я. — Придется, ты же понимаешь. Давай договоримся, я в свою очередь сделаю что-нибудь для тебя, — предлагает Шон, застегивая на мне другую рубашку. — Станцуешь стриптиз? — неожиданно для себя выпаливаю я. Шон задумчиво смотрит, но вдруг согласно кивает. — Вымогатель, мелкий, будет тебе шоу, — вздыхает демонстративно и вдруг озорно подмигивает. Фыркаю и поднимаюсь, с трудом сохраняя равновесие. — Ты сам предложил, так что я съем печенье, а ты сделаешь что-то для меня. Шон... Я ведь тебе противен? Я и эти синяки на мне... — Ну почему, почему ты должен быть мне противен? Я не понимаю! — хмурится он. Прикусываю губу и мотаю головой, мне страшно произносить это вслух и я молчу, смотрю в пол. — Шон... Нужно будет Диану забрать, ей без меня плохо. Он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза. — Я отвел взгляд от синяков, чтобы ты не увидел злость на моем лице на тех выродков. Не хочу тебя пугать. И нет, мне нравится тебя касаться так же сильно, как и раньше, и даже сильней, потому что я все больше в тебя влюбляюсь, балда. И я должен был отвезти тебя домой или лично посадить в такси. Ты просто обязан меня презирать и отталкивать, а не стесняться того, с чем ты не мог справиться. Ты смог выжить, смог соврать им и все вытерпеть. Ты очень сильный, Мартин! И смелый! — уходит в крик Шон. Я вжимаю голову в плечи, я уже не слышу слов, только то, что на меня орут, и начинаю отступать, не глядя. Запнувшись, чуть не падаю, и прикрываю голову руками и только тогда соображаю кто рядом. — Прости... Прости... Прости... — шепчу монотонно, понимая, что сейчас сорвусь. — Это я виноват. С самого начала виноват, — Шон отходит к окну и прижимается лбом к стеклу. — Пожалуйста, я устал, давай не будем, — шепчу и кладу ему на плечо ладонь. — Давай не будем сейчас это обсуждать, прошу тебя, все равно я не... Я не могу сделать вид, что этого не было. Пожалуйста, Шон, я очень устал, давай прекратим этот разговор. Он только кивает. Наверно он тоже устал искать слова для меня. — Идем, сделаешь себе кофе, станет легче, обещаю. Я вижу, что ему сложно, и мне тоже не просто, и я, не зная как его утешить, пересиливаю себя и утыкаюсь в его спину носом, всхлипываю и прошу. — Пожалуйста, Шон.... — Мартин, — цепляется за рукав, больше не пытаясь обнять или прикоснуться лишний раз. Меня это доставало раньше: слишком много рук и много разговоров, но он впервые сдержался специально. И веет холодом. — Не грусти, кофе и какао Рози покупает самые лучшие. Я улыбаюсь, надеюсь, весело, понимая, что это явно начало конца, не зря исчезла магия. Ни я, ни Шон не справимся, мы просто станем чужими. Только вот сделать ничего не могу, я чувствую себя настолько униженным и раздавленным, что жаловаться и объяснять что-то нет сил. Шон С Мартином тяжело. Похоже, он совсем не хочет бороться со своей проблемой. Скрылся в панцире, словно улитка, и носа не показывает. А расшевелить его самому не получается, я провоцирую только очередной приступ. Ему бы со специалистом поговорить, надо будет как-нибудь предложить. Вот только меня наверняка пошлют прямым курсом. Вчера мы страдали всякой ерундой. После завтрака я показал ему свой спортзал и предложил заниматься вместе. Пока я качался, он осмотрел и попробовал наверно все тренажеры, но больше следил за мной. Читать тоже не вышло. По крайне мере, я так и не увидел, переворачивает он страницы или нет. Вечером допоздна смотрели телек. Мультики про супергероев, динозавров и один старый фильм «В джазе только девушки». Мартин разок улыбнулся и больше ничего. Хорошо хоть остался со мной в постели и, когда он уснул, я притянул его к себе и обнял. Пару раз он ворочался, я получал гипсом, но в целом прошло отлично. Мартин даже ни разу не проснулся, хотя я ждал, что ему будут сниться кошмары. …Но утром проблемы появляются у меня. Точнее, всего одна. Мартин близко, и мое тело на него реагирует. И он как назло, шевелится, прижимаясь плотнее. А затем резко распахивает глаза, на мгновение они становятся аж изумрудными, а кончики его пальцев светятся красным, но он тут же трясет головой, узнает меня и быстро успокаивается. — Доброе утро... Надеюсь, тебе не надо на работу? — Мартин, еще до конца не проснувшийся, вяло соображающий, переворачивается, нагло закидывает на меня руку и, только когда его взгляд упирается в гипс, начинает вспоминать и мрачнеть. — Доброе, — убираю волосы с лица, глажу сонное чудо, отвлекая. — Не надо, я пока на телефоне и за компьютером из дома поработаю. Мартин елозит, и у меня вырывается стон. — Прости, — шепчу. — Ничего не могу с этим поделать, ты чертовски хорошенький. Он нервно хихикает, а затем смеется уже по-настоящему. — Я думал, у стариков такого не бывает, — поддевает меня и тут же хмурится, начинает как-то неловко выбираться из постели. — Ладно, я в душ, — звучит неуверенно, и я соображаю, что сломанная правая рука явно ему мешает жить. — Возьми меня с собой, я пригожусь, — на манер сказочного персонажа сладкоречивого обещаю я и ловлю Мартина за здоровую руку, начиная чуть покачиваться, словно вальсируя в сторону ванной. — Мы — старики, те еще затейники. Он вновь смеется, но смех вдруг резко обрывается, и все же руку он не отнимает, только чуть вымученно улыбается и качает головой. — Не стоит, есть то, что я при тебе точно сделать не смогу. Шон, пожалуйста... — Нет проблем, осторожней с гипсом, твоя тетя и так выносит двери, — подмигиваю. — Я найду еды, готовить все равно не умею. Мартин тяжело вздыхает и кивает. Он вчера съел едва ли две печеньки, и я не уверен, что в больнице он вообще хоть что-то ел. На кухне вкусно пахнет, у плиты стоит Франческа и что-то варит в чугунном котле. Окно открыто нараспашку, на столе в клетке сидит нахохлившаяся Диана, а Смоль моет посуду. Кот отвлекается и машет мне лапой. Я киваю. — Если хотите, я вам яичницу поджарю. Нужно поговорить, — не оборачиваясь, произносит ведьма. — Лучше для Мартина что-то, что он любит. А то совсем плохо ест. — Уже готовлю, — отозвалась ведьма. — Уху... Странное блюдо для завтрака, но он его любит. Как он? Простите за синяк. Приступы у него часто случаются? — Случаются, но часто ли это — не знаю, — потираю плечо. — Он меня укусил и оцарапал. Что это за ерунда с ним творится? И почему он думает, будто потерял магию? Ведьма вздыхает, кивает коту и тот продолжает кашеварить, она садится напротив меня прямо на стол и начинает говорить, держа в руках небольшой нож: — У нас есть родовая магия, магия защитная, вросшая в тело, как инстинкт. Сейчас покажу тебе, — она резко толкает, и я тону в темноте. Там уютно, тепло, тихо… Словно шум волн, я слышу голос Франчески: слышу слова, но не понимал их. А когда выныриваю, запястье щиплет, и я вижу на нем порез, и еще... Под глазом ведьмы расплывается синяк. — У тебя хороший удар правой. Твое тело жило своей жизнью и на боль среагировало так. Думаю, Мартин в тот момент когда его... Ведьма всхлипывает, но продолжает: — В тот момент, когда его насиловали, ушел в это состояние, но я не знаю, хватило ли ему сил удержаться там, или он выплыл в середине и уже не смог уйти. Сейчас из-за стресса он не управляет магией, но она, накопившись, отправляет его опять в это состояние. Так ему спокойнее, но вот только... Вот только у него растут силы: после настолько стрессовых событий маг обычно становится сильнее, и магический резерв увеличивается. Боюсь, это погубит Мартина. С каждым днем он будет чаще и чаще уходить в темноту, а потом и вовсе не вернется. Это все сложно для меня, но я не оставлю Мартина одного. — Значит, придется брать удар на себя. Пусть расходует магию хотя бы так, — достаю из морозилки стейк и протягиваю Франческе. Бить женщин даже в таком состоянии ужасно. — Что с теми типами? Франческа, я хочу отомстить им лично. — Эм... — ведьма задумчиво откусывает кусок замороженного стейка, и я вижу, как синяк исчезает с ее лица. Нестандартный подход, я рассчитывал, она его приложит к глазу. Жуя замороженное мясо, она спрашивает: — Отомстить как? Сейчас по их следу пустили ищеек из рода Эмидов. Шестерых сразу, так что через день-два найдут. Типов приговорили уже. Шабаш их вряд ли тебе уступит. — Тогда позволь посмотреть. Я надеюсь, что их убьют или линчуют, если нет, я доберусь до них сам после вас. — Их превратят в статуи, только постепенно. Каждый день сантиметр плоти будет становиться камнем, и это больно, — призналась Франческа. — Только сложно за этим наблюдать — процесс долгий. Ты лучше Мартина вывези к воде, к любой воде, ему там проще будет. — Хорошо, Франческа, спасибо за совет. И за Диану, Мартин порадуется фамильяру. Позавтракаете с нами? — С удовольствием, — прожевав мясо, говорит ведьма и открывает клетку. Диана осторожно выбирается, расправляет крылья и взлетает, с трудом лавируя, летит в сторону спальни. Мартин Домик оказывается домищем, огромным, но все же уютным, обшитым деревом, он будто сошел с журнальных страниц. Но больше всего мне нравится озеро, и я, едва войдя и положив свою сумку на пол, интересуюсь: — А удочки или спиннинги тут есть? — Да, в гараже. Спустим лодку и в путь, — улыбается Шон. — И Диане есть, где полетать, в лесу еще полно грызунов и мелких зверей. — Скоро это изменится, — улыбаюсь в ответ. — Сейчас уже поздно, рыба клевать не будет. Нужно встать на рассвете и тогда уже отправляться на рыбалку. Шон, ты часто тут бываешь? — рассматриваю дом. — Я бы тут жил! — Редко, к сожалению. Одному тут скучно, до ближайшего города больше часа на машине. Здесь хорошо отдыхается, но в офис тяжело добираться — долго. И рыба клюет всегда, просто зачастую разная: вечером можно натаскать карасей, утром поймать окуня и плотву. Кстати, кинем раколовок на ночь? — Кинем, — заторможено отзываюсь и подхожу к камину, на полке множество фотографий, но я высматриваю одну и разглядываю, улыбаясь. Шон был высоким, худым, нескладным подростком с брекетами. — А ты, оказывается, не всегда был таким идеальным, хотя... Тут ты даже более милый. Шон подлетает сбоку и лепечет: — Родители таскали меня за собой, как багаж. Ни спорта, ни еды, ни солнца. Одна радость — книги. В общем, я не ботан, я не при чем... — Можно я ее себе оставлю? — смотрю умоляюще и прижимаю фото к себе, а глаза уже находят еще одно фото из детства, и я тихо начинаю ржать. Нет, я понимаю, что так его крестили, но... Пухлый малыш в белом платье — это нечто. В первый раз на моей памяти Шон стремительно краснеет. — Умоляю, только больше никому не показывай, — просит он. — Только если ты мне еще и фотографию с крестин отдашь, — тянусь к той, где он в платьишке. — Съешь тарелку супа сегодня и вареников завтра. Десять штук! — улыбается Шон. — И у меня еще есть фото. Покажу то, где я в кимоно, только не спрашивай почему, так уж вышло. — Ладно, постараюсь, — соглашаюсь и цапаю нужное фото. — И вообще... Они мне нужны для лечения. А то у меня уже комплекс неполноценности рядом с тобой развивается. — У тебя? — ужасается. — Русоволосого зеленоглазого молодого сексапильного парня? Ты прелесть, Мартин. — Не говори ерунды, таких как я много, — пожимаю плечами и прячу обе фотографии в сумке. — А без магии — так вообще миллионы. Пойдем гулять, а? На природе мне лучше. Здесь не только хорошо дышится, но и думается. А еще тут чудесно предаваться лени, если хочется просто поваляться в гамаке с книгой. К тому же кроме нас тут никого, и я увидел Шона, прибирающего дом. И он умеет готовить. Вполне сносные тосты, да и консервов с полуфабрикатами Шон прихватил. Вечером мы вернулись с озера и разожгли костер. — Я лет семь зефир не жарил, — признается Шон и накидывает мне на плечи плед. — Я столько же почти, — признаю, улыбаясь. Диана приземляется рядом и кладет у костра мышь. — Как думаешь, она ее решила прокоптить или нас угощает? — Надеюсь, первое, — придвигается ближе. — Она больше никого не притащит? Клянусь, увижу мертвую змею и грохнусь в обморок, тебе придется тащить меня к дому, а я под девяносто кило вешу. Или тут греть своим теплом всю ночь, — мечтательно. — Ладно, Диана, тащи змею, — щелкает пальцами Шон. — Только попробуй! — шутливо грожу Диане. — Я думал, мы и так будем ночевать в одной постели... — опускаю глаза и с удивлением обнаруживаю, что никакого внутреннего протеста нет. Подхожу к Шону, сажусь рядом и впервые за последнее время, сам тянусь его поцеловать, только глаза не закрываю, боясь, что увижу другое лицо. Шон улыбается. Фыркаю, прикасаюсь губами к губам, осторожно провожу по нижней языком, чуть прикусываю, прошу впустить, и Шон слушается. Меня встречают более чем гостеприимно, и я придерживаю его за затылок, чтобы не отстранился, и сам не замечаю, как перебираюсь к нему на колени. Шон не спешит, его руки придерживают, но он не трогает одежды и не гладит, как обычно. Ему явно приятно, просто позволяет мне руководить. Это странно — чувствовать его настолько покладистым. Отрываюсь от его губ, целую в нос, в подбородок и шепчу: — Как же я по тебе скучал. — Я тоже, Мартин, я тоже. Я тебя жду, поэтому приходи, как только сможешь, — ловит губами кончики пальцев и невесомо целует. Замираю и киваю, странно, так странно, смотреть на него и знать, что он понял, о чем я. Повернувшись, я, не задумываясь, смотрю на зефир и на мгновение жалею, что придется вставать с колен Шона, чтобы поджарить маршмеллоу. И зефир вдруг сам запрыгивает в костер, а следом летит и трупик мыши. Диана возмущенно кричит, а я замираю с открытым ртом. — Ты это видел или у меня глюки? — Видел, как дохлая мышь забирается в костер, — ежится Шон. — Пропали зефирки. Печалька, но не страшная, — улыбается. — Твоя магия с тобой, это ведь хорошо. — Да, но это значит, что ты не бросаешь меня... — говорю, не думая. — Еще бы, — фыркает. — Я же не дурак. Когда еще такой красавец посмотрит на старика? — подмигивает. Щелкаю его по носу и слегка ударяю гипсом по ноге. — Ты не старик! Да и я уже стал старше, так что разница в возрасте у нас сократилась на один год. — До моего дня рождения, тогда я снова уйду в отрыв. Давай отпразднуем жаркий «привет» от магии и запечем гуся. С меня гусь, с тебя — инструкции, что с ним делать, — медленно наклоняется и целует в уголок губ. Сердце пропускает удар, но ни паника, ни страх не приходят ко мне. — Хорошо, с тебя гусь, с меня инструкции... Только гуся я никогда не готовил, максимум, курицу... Так что гусь с Дианы, — отвечаю на поцелуй, притягивая Шона ближе к себе, пока не начинают ныть ребра. Он подхватывает под попу и встает. Хватаюсь за него, боясь упасть. — Ты стал легче, обезьянка, пора все же начать хорошо кушать, — несет в сторону дома, где на открытой террасе в углу диван. — Поставь, я умею ходить, — смеюсь я. — И не так уж сильно я и похудел. Может, я специально худею? Может, я думаю, что я толстый? Он ссаживает меня на диван, и я тяну его на себя. Шон нависает, жадно осматривает меня с ног до головы и устраивается рядом, кладет голову мне на колени. — Не худей, лучше плавать на волнах, чем биться о скалы, — пошло шутит Шон. — Ты в отличной форме, лучше чуть набрать даже. Только сейчас до меня доходит: он осторожничает, он не знает, как себя вести и жутко боится спугнуть, и дело не в сексе, он просто не отрывает взгляда от моей улыбки. — В какой бы я форме не был, у меня появилась цель, — хитрю в ответ. — Повторить твою подростковую фотографию, а, значит, нужно еще пятнадцать килограмм скинуть! — Ха! — смеется Шон. — Бери выше: поставь себе еще и брекеты. Поворачивает голову и целует мой живот. Он словно идет по тонкому льду: чем меньше я боюсь, тем дальше он готов зайти. — А вот и поставлю! А потом еще платье куплю! Беленькое, в рюшках и повторю совсем раннюю фотографию! — О, ролевые игры — должно быть весело. — Я бы посмотрел на тебя в кружевах, — томно шепчет Шон и прикрывает глаза, трется щекой о живот. Я фыркаю и глажу Шона по голове, тихо так сообщая: — То есть, ты все же хочешь видеть меня в платье? Странно... Мне ты, например, больше нравишься просто без одежды. — Ну, кружева я бы сорвал за минуту, но ведь тебе понравилось фото, — вытягивает руку и касается щеки, гладит кончиками пальцев. — Красивый, как сновидение. Невольно улыбаюсь, наклоняюсь и целую его в губы, слышу свист крыльев и заливаюсь смехом. Диана ставит рядом с нами честно стыренную корзину для пикников. — Посмотрим, что она украла? — С твоей птицей мы не пропадем. А газеты приносить ее можно научить? Соседи обалдеют, — подтаскивает к нам корзину и открывает крышку. Я заглядываю внутрь из-за плеча Шона: среди бутербродов, фруктов, сыра, лежит бутылка вина. Со вздохом разочарования вынимаю ее первой. — Эх, с таблетками сочетать нельзя. Ну что, поужинаем, чем беркут послал? Представь, как кто-то уже обалдел: вышел на пикник, а еду сперли! — Какими таблетками? — поворачивается ко мне, глядит встревоженно. — Обезболивающее для руки и ребер и противовирусное, — отворачиваюсь. — Так положено, считается, что так меньше шансов получить ВИЧ, даже если у насильника он был. Через полгода нужно сдать анализы. Шон тепло обнимает. Наверно в нашей ситуации это единственное что он может дать, ведь по другому сейчас ему не предложить мне ни себя, ни своих чувств. Поцелуй в кончик носа, в щеку и пьяняще чувственный в губы. — Шон, — прижимаюсь ближе, — давай лучше забудем о таблетках, и ты попытаешься меня накормить крадеными продуктами, а я буду капризничать? — Я часть всех сторон твоей жизни затрону и стану будильником, по которому ты пропьешь курс, — блин, какой же он упрямый. И милый. — Не прячься, лучше налетай на дармовую еду. Шон берет бутерброд с сыром и курицей и сует мне в руки. — И кто ест курицу с сыром? — достаю курицу из бутерброда и отдаю Диане. — Шон... Спасибо, для меня это важно. Тихий вечер... Вот бы их было больше! Шон Пожалуй, всем знакомо это чувство. Стоишь, смотришь на тихое море, безоблачное небо и понимаешь — будет шторм. Так же очевидно, как алый закат предвещает ветреный день. Во мне же ощущение чего-то неминуемого поселилось в полседьмого утра, когда я открыл глаза и понял, что заснуть смогу только от выстрела в голову. Я поцеловал Мартина, укутал теплее, проверил термостат и отправился бегать. Вокруг озера по лесной тропинке и снова к дому, всего четыре мили. Но этого хватило, чтобы такси незамеченным подъехало к дому. «О, черт!» — только и успел подумать я прежде, чем на шее у меня повисла моложавая брюнетка. — Мама? Отец? Что вы здесь делаете? — Странный вопрос. Ты должен радоваться нашему приезду, — ворчит отец. Он всегда ворчит, как заработал себе язву, так и начал. — Я рад, просто вы могли бы позвонить, и я бы подготовился... — Дорогой, он действительно рад, — тихо вмешивается мама. — Просто мы как снег в августе. Шон, возьми пожалуйста наш багаж. Она целует меня в щеку и заходит в дом первой. — А почему кофе пахнет? Ты с гостьей, Шон? — О, вы и представить себе не можете. Главное, чтобы отца удар не хватил, он уже далеко не молод. У них с мамой разница в пятнадцать лет. — Почему не можем? — шепотом интересуется мама. — Твоя бывшая жена? Какая из них? Вторая? Четвертая? И в этот момент из кухни вышел Мартин, неловко держа в левой руке поднос с двумя чашками и тарелкой кривых сэндвичей. — Здравствуйте, — растерянно отзывается он и умоляюще смотрит на меня. Хотел бы я знать, что сейчас делать, родной. Забираю поднос и ставлю на столик. — Это мои родители, Джудит и Доминик. А это Мартин. — Мартин? — недоверчиво произносит отец и устремляет свой фирменный взгляд на Мартина поверх стекол очков. С детства боюсь этого изучающего взгляда. — Мартин, — отец улыбается вымученно и неуверенно. — Приятно познакомиться. — Очень приятно, — ошарашенно сообщает мама. — Вы вместе работаете? — знает куда бить отец. — Нет, не работаем. — Тогда я не понимаю... — Мартин мой друг, — перебиваю я и кошусь на маму. — Друг? — мама тяжело вздыхает, осматривая Мартина. — Друг, значит... Ладно, Доминик, давай лучше займем свободную спальню. Друг твой, надеюсь, в гостевой, а не в нашей остановился? Мартин молчит и улыбается, жалобно смотря на меня. — Ваша спальня свободна, это уж точно, — касаюсь боком Мартина. Хочется обнять его и поцеловать, убедить, что все в порядке, но и родителям выдать правду как-то щадяще. — А гостевая? — спрашивает папа. Мартин бледнеет, похоже, ему совсем не по себе. — Вы фильм «Горбатая гора» смотрели? Вот у них была действительно крепкая мужская дружба... — У геев? — без промаха бьет отец. — Прям как у нас с Мартином. — О, Господи! — всхлипывает мама. — Доминик! Останови это, останови немедленно! — Мам? — я даже растерялся. Сильная и волевая женщина пропадает в один миг, она обнимает отца и рыдает у него на груди, будто все сгорело. Не ожидал. Я закрываю Мартина собой, когда он, словно ребенок, потерявшийся в джунглях, смотрит по сторонам, будто видит дом впервые. А ведь тот ему действительно нравится. Будет ли он каждый раз, приезжая сюда и входя в гостиную, вспоминать это утро? Разворачиваюсь, прижимаю Мартина к груди и закрываю глаза. — Все хорошо, я рядом и не оставлю тебя, слово даю, — шепчу ему. — Джудит, успокойся, он не такой, как мой отец! Дорогая, вспомни, что у него было четыре жены, так что это — просто эксперимент, и если бы сегодня не приехали, возможно, ничего бы так и не узнали. Через полгода он даже имя мальчишки не вспомнит, — пытается успокоить маму отец, и уже резче обращается к Мартину. — Молодой человек, вы, как я смотрю, не промах! Нашли кого-то побогаче, и тут же принялись максимально этим пользоваться. Шон, готовь билеты в Париж, иначе тебя из постели могут выгнать! Мартин жалобно смотрит на меня, а потом резко высовывается из-за меня и отвечает: — Ой, ну что вы, я себя так дорого не ценю. С меня хватит билетов в кино, да и те предпочту купить самостоятельно и на двоих. — Тихо! — звучит резче, чем я хотел. — Я не собираюсь ни с кем спорить и никому ничего доказывать. Мартин остается, и я надеюсь, что навсегда. Целую его в висок и подталкиваю к лестнице. Пожалуй, за лучшее собрать вещи и уехать, пусть родители свыкнутся с мыслью. — Шон! — кричит мама. — Зачем? Как? Я внуков хочу, а он... Он же ребенок! Тебя посадят! Мартин тяжело вздыхает и, обернувшись, произносит: — Мне уже двадцать три. Шон, поехали лучше к моим родителям, а? Папа, конечно, устроит тебе допрос, но примет, а мама... Маме вообще важно, только чтобы я был счастлив. Я довожу Мартина до спальни и коротко целую в губы. — Дай мне пятнадцать минут и спускайся завтракать. С пустым желудком не поедем, а то я упаду в голодный обморок, — шучу, стараясь подбодрить. — Они все же мои родители, но на нашу жизнь их отношение не повлияет, если не примут — их проблемы. Я обнимаю Мартина, и мы так стоим некоторое время. Родители сидят на кухне, пьют кофе. К приготовленному Мартином не притрагиваются, предпочли сварить свой. Я же беру чашку с подноса и тарелку с сэндвичами. — Шон, — начинает мама, но я перебиваю. — У меня было четыре жены и куча подружек, которых я не могу вспомнить. И ни одна из них меня не зацепила. Мартин заставляет меня улыбаться, радоваться и чувствовать. Дед, несмотря на косые взгляды родных и знакомых, оставался верен супругу и никто не скажет, что они не были счастливой парой. — Но он оставил детей, — возразил отец. — В наше время с ними нет проблем. Мать поджимает губы. — Можно взять из детского дома, есть и суррогатные матери, вопрос наследников решаем. И никаких «но». Я никому не позволю лишить меня счастья. — Ты бы подумал, — покачал головой отец. — Он же мальчишка, ребенок, через полгода-год ты ему просто надоешь, и он уйдет. Мать устало вздыхает и приводит последний, как ей кажется, весомый аргумент: — Он же парень! Что ты с ним в постели планируешь делать? Ты хоть понимаешь, что он может захотеть быть сверху и тебе придется... — ее аж передергивает. — А вот это уж точно не ваше дело, и вообще — интересные познания! — улыбаюсь маме настолько многозначительно, что она упирается взглядом в стол. — Пап, я именно надеюсь, что не потеряю его и не наскучу ему. Разберемся, не дурака вырастили. Мартин вздрагивает, когда я открываю дверь, и облегченно выдыхает, понимая, что это всего лишь я и один. — Ну что, уезжаем? — напряженно спрашивает он. — Выясним, зачем они приехали, покушаем, и там видно будет. В конце концов, этот дом мой, так что не нам уезжать, — сердито. — Ты как, сильно расстроился? — Честно говоря, не столько расстроился, сколько... Сколько почувствовал себя тут лишним, — Мартин пожимает плечами. — Хорошо хоть они пропустили момент кормления Дианы. — Вот беркут, кстати, им бы понравился. Они кучу денег жертвуют «зеленым», помогают разным фондам и всякое такое, — усмехаюсь. — Их заинтересовало, что мы делаем в постели и захочешь ли ты быть «сверху». Вот этого я не ожидал. Сажусь на кровать и притягиваю к себе Мартина, утыкаюсь лицом. Мартин замирает, а потом от души хохочет. — Даже так? Может, спуститься и ответить им на этот вопрос? — он гладит по плечам. — Шучу, конечно. — А я бы посмотрел на их лица, — ласкаю бедра. Жаль, что только это и могу себе позволить, Мартин возбуждает уже тем, что в одной со мной комнате. — Пойдем завтракать, и не забывай — здесь мы хозяева. Мартин Хозяином я себя не чувствую. Захожу следом за Шоном в кухню и застываю под взглядами его родителей, чувствуя себя неуклюжим, никчемным, и абсолютно ненужным. Словно бездомная, грязная собака посреди дворца. Только долго загоняться мне не дает Диана, влетев на кухню, она садится прямо посреди стола и кидает на него огромную форель. Уже копченую. — Мда, Шон, она опять это сделала! — не выдержав, смеюсь. — Знал бы, оставил бы холодильник пустым, — шутит Шон, когда Джудит коротко взвизгивает. — Это беркут, — поправляет очки Доминик. — И она настоящая красавица. — Очень редкий вид птицы-домушника с навыками профессионального вора, — комментирует Шон. — Неудивительно. Когда исконно дикие звери вынужденно живут рядом с людьми и им не хватает еды, приходится «одалживать» ее у людей, — Джудит протягивает руку к Диане, но та хищно растопыривает крылья. — Ди, — тихо одергиваю я, и она тут же поворачивает ко мне голову, — девочка моя, в следующий раз тащи десерт! Фамильяр что-то кричит и гордо, важно проходится по столу ко мне. Я глажу грудку, взъерошиваю перья еще больше, слегка щелкаю по клюву. Мама Шона заворожено наблюдает за нашим общением, но стоит женщине протянуть руку, как Диана едва не цапает и только то, что я закрываю ладонь Джудит своей, спасает ее от пары сломанных пальцев. — Вы ей не нравитесь, не нужно пытаться прикоснуться, она все же не декоративная собачка, — поддеваю я и тут же прикусываю язык, виновато смотрю на Шона. — Твоя птица, — пожимает он плечами. Джудит просительно смотрит на Диану, но, смирившись, вздыхает. — Мартин, ты спишь с моим сыном или как это называется, учитывая ваш общий пол, — я поперхнулся от такой прямолинейности Доминика. Он поправляет очки и продолжает: — Шон этим, видимо, доволен. Однако, он мой единственный сын и, если ты его предашь, заметь, предашь, а не разлюбишь и уйдешь, я найму людей, которые отрежут тебе яйца. — Папа! — кричит Шон и прижимается со спины, затыкая мне уши, словно маленькому ребенку. Я весело смеюсь и качаю головой, тихо, зло бросаю: — Не знаю, как это называется у вас, но я буду воспринимать ваши слова как угрозу. Забавно... Есть только одно маленькое но... Не все решают деньги и, поверьте, не будь вы отцом моего любимого человека, вы бы подавились своими словами. Внутри закипает неконтролируемая злость, она скребется словно дикий зверь. Диана рвется к Доминику и легким движением снимает очки и легко перекусывает дужку. Я же разворачиваюсь и выхожу из кухни, фамильяр вылетает следом. — Он неуправляемый, чокнутый, — громкий шепот Джудит режет уши, но голос Шона успокаивает. — Мартин отреагировал соответственно и, хоть я вас люблю, но вы нарываетесь, — говорит Шон. Я отхожу, опускаюсь по стене и, спрятавшись от взглядов в гостиной, поджигаю на ладони небольшой огонек. Это дает выход злости, и я возвращаюсь в кухню уже спокойным, Диана садится на холодильник, я занимаю свободный стул и, игнорируя родителей Шона, прошу его: — Сделаешь мне завтрак? — С радостью, — улыбается Шон. — Чего желаешь? — Ну, зная твои кулинарные способности... Вафли и, если можно, пару вареных яиц, — улыбаюсь, любуясь Шоном. Джудит поджимает губы: — Спасибо бы лучше сказал! — Если не отравлю — скажет, — вступается Шон и достает пачку готовых вафель и сует в тостер, ставит яйца вариться. Еще немного и, пожалуй, Шон начнет насвистывать веселую мелодию. Похоже, из всего диалога он выцепил только «любимого человека» и теперь сияет. Джудит тяжело вздыхает и смотрит на мужа. Ей, похоже, сложнее всего смириться с мыслью, что от меня так легко избавиться не получится. К черту! Улыбаюсь, смотря на Шона и за тем, как зорко наблюдает за родителями Диана. Стараясь не обращать никакого внимания на негатив, начинаю нейтральный разговор: — Жалко, что на рыбалку так и не сходили... Доминик фыркает и бубнит под нос: — Да уж, удить ты умеешь. Шон со стуком ставит на стол тарелку с вафлями. — Может, и вам поесть сделать? Могу сварить макарон, — касается под столом моего колена. — Еще сходим, вечером хороший клев. Накрываю своей ладонью его ладонь и, не давая отнять ее от моего колена, глажу большим пальцем по запястью. — Нет, спасибо. Мы не голодны, да и я сама в состоянии что-то приготовить. Шон, и давно вы встречаетесь?— спрашивает Джудит. Шон задумывается. — Э-э, я так прилип к Мартину, что забыл, как без него жил, — смеется Шон и забирает последний из приготовленных мной сэндвичей. Я тоже улыбаюсь, а мама Шона поджимает губы и придвигается ближе к мужу. Странный натянутый завтрак длится очень и очень долго. Мне кажется, что любое слово, сказанное мной, любое действие — все оценивается, и Джудит скрупулезно ищет недостатки, ищет то, из-за чего Шону стоит от меня отказаться. Но не так все просто, я не откажусь от Шона, и мы со всем справимся. Просто это потребует времени и сил, но первые и очень важные шаги уже сделаны. КОНЕЦ сентябрь — октябрь 2013