Под сакурами

      Весна. Люди вокруг подставляют лицо мягко пригревающему солнцу, вдыхают аромат цветов сакуры, которых на территории больницы было предостаточно, из-за чего пятиэтажное здание казалось стоящим на одном большом розово-белом облаке. Но тем не менее, люди проходили мимо, ни на секунду не остановившись, чтобы насладиться недолговременным ежегодным явлением.       Также никого не волнует маленький Чуя, который стоит на краю тротуара и разинув рот смотрит то на больницу, то на прохожих, то на высотные здания центра Йокогамы. Мальчик иногда ёжится от порывов ветра, так как потрёпанная длинная синяя куртка, надетая на одну футболку, сохраняла недостаточно тепла. Но несмотря на это, Чуя направляется на территорию больницы. Холод — это не причина отступать. Рыжик смог отделиться от других детей, не попался ни одному воспитателю и выбрался за территорию приюта. И он ещё недостаточно погулял, чтобы возвращаться туда снова.       Вот только Чуя не знал, что старое белое здание — это больница. Он залез в открытое окно первого этажа при помощи находящейся рядом пожарной лестницы. Для десятилетнего ребёнка это не составило трудностей. Крашеные белой краской стены, пол, потолок, койка, низкая тумба и капельница — всё указывало на то, что маленький беглец оказался в больничной палате. Однако внимание привлёк человек, лежавший на койке неподвижно, до шеи накрытый тяжёлым одеялом. Накахара подошёл к больному. Кончики тёмно-каштановых волос слегка приподнимает ветер, лицо расслаблено, ни один мускул на нём не напрягся, когда мальчик навис над ним — спит, наверное. Чуя с интересом рассматривает больного — что-то в нём определённо привлекает детское внимание. Самое странное в незнакомце то, что если вот так на него посмотреть, нельзя распознать его возраст. Для себя Накахара решил, что объект его раздумий всё-таки взрослый.       Вдруг в дверях появилась медсестра. Она сердитым шёпотом зовёт беспризорника, чтобы он вышел из палаты. Мальчик в растерянности отскакивает от больного, понимает, что своими ботинками он наставил множество маленьких следов, и, если он ничего немедленно не предпримет, его в приюте ещё строже накажут за секретную вылазку. Накахара уже пятится к окну, чтобы сбежать, но в тишине вдруг раздаётся тихий голос:       — Он мой сын. Пришёл проведать. И ему уже можно гулять одному.       Медсестра даёт удивлённому Накахаре контейнер с бахилами и, проследив, что мальчик точно их надел, оставляет Чую наедине с больным. Сын? Что значили его слова? Этот мужчина прикрывает того, кого в первый раз видит?       — Зачем ты пришёл? — спрашивает больной, приподнимаясь на локоть. Вопрос прозвучал буднично, будто к нему в палату каждый день дети через окно пробираются.       — Не знаю, — честно отвечает Чуя, успевший подметить бинты, намотанные на шею и на руки от запястья до локтя.       Накахаре очень хочется подойти поближе и задать странному человеку море вопросов, которые огромным роем гудят в детской голове, но мальчика всегда учили бояться незнакомцев, и это заставляет его на время унять любопытство.       — Странно, — затягивает больной, продолжая сверлить рыжика взглядом. — Тогда спрошу по-другому: кто тебя подослал?       — Я сам пришёл. Из приюта, — улыбается Чуя, пока в глазах блестит несвойственная детям бесконечная грусть, из-за чего мужчину передёрнуло. Неужели это и есть нормальные человеческие эмоции — когда сердце сжимается при виде обделённой жизнью родственной души? Давно такого не было. Однако шатен сдержался и лишь едва заметно вздрогнул, чтобы не пугать своим состоянием рыжика.       — Понятно, — говорит больной еле заметно теплее, чем несколько секунд назад. Точно это «из приюта» имело решающее для него значение, он заметно оживился и заинтересовался. — Если хочешь, можешь подойти. Я привязан и даже если захочу, ничего не сделаю, — добавляет мужчина, для достоверности поднимая обе руки, которые действительно прикреплены к койке чем-то на подобии наручников.       Мальчик чуть ли не вприпрыжку направился к больному. Вот теперь-то Чуе, можно сказать, разрешили вести себя менее осторожно и задать пару вопросов. На несколько секунд Накахара задумался, не зная, с чего бы начать. Тем временем, на улице стало теплее, но ветер так и не собирается оставить тонкие занавески в покое. Он по-прежнему завывает тихо за окном и приносит в комнату аромат весны.       — Я Чуя, а как вас зовут? — мальчик подсел на край койки у изголовья. — И как вы попали в больницу?       — Меня зовут Дазай Осаму. В больницу — последний вопрос оказался не из лёгких, — я упал в реку с обрыва.       — Дазай-сан, — повторяет Чуя задумчиво. Новый знакомый начинает обладать для Накахары сильной притягательностью, будто это именно тот особенный человек, которого ждёт каждый из приютских. Глупости это, конечно. Но теперь рыжик не может представить, как он будет рано или поздно уходить отсюда.       — Хм? — Осаму вопросительно смотрит на мальчика со слабой полуулыбкой на бескровных губах. Всё-таки тяжело потом после падения в холодную воду.       Чуя задумался. Он только что сделал что-то очень странное — повторил имя человека без всякой на то причины. Дабы загладить свою оплошность, да и просто из интереса, Накахара спрашивает:       — Зачем вы открыли окно? В палате же не душно. — Чуя указывает в соответственную сторону.       — Запах и шелест цветов сакуры, голоса суетящихся людей, прохлада — всё это неосознанно заставляет думать, что смысл всё-таки есть — отвечает Дазай, откидывается на койку и вздыхает полной грудью.       — Никто не видит смысла, но он точно где-то есть. Я уверен, — серьёзно отвечает мальчик.       В палате воцарилось молчание. Каждый задумался о своём, казалось, забыв о собеседнике.       — Вы знаете какие-нибудь интересные истории? Нам часто их рассказывают, — вдруг спрашивает Чуя. Он уверен, что Дазай знает много чего интересного. Отчасти рыжик просто не хотел возвращаться в приют к безразличным воспитателям и другим беспризорникам, особенно злым к Накахаре.       — Допустим… — Осаму снова опирается на локоть и кладёт подбородок на руку. Вспомнив что-что, он начал свой рассказ. — Тогда слушай. Три года назад в Йокогаме был масштабный взрыв, и я как раз знаю его причину. Точнее говоря, имя и намерения подрывника… — шатен принимает на себя максимально таинственный вид, говорит заговорческим шёпотом и, когда это нужно, жестикулирует. Кажется, этот человек и геометрию превратит в самый интересный и захватывающий рассказ.       Так и просидели они неизвестно сколько на больничной койке. Дазай со временем вспоминает ещё истории, а Чуя впитывает каждое сказанное слово и смотрит на шатена блестящими глазами.       Вскоре медсестра приносит ужин и, сделав Дазаю замечание, закрывает окно. Осаму отдал еду мальчику, так как сам был не голоден, а Чуя, как шатен заметил недавно, увидев его вблизи, чересчур худой.       После довольно вкусной еды рыжик засыпает рядом с Осаму. Дазай снимает с беспризорника пальто, накрывает одеялом и аккуратно, чтобы не разбудить, гладит Чую по голове.       Впервые за долгое время Дазай чувствует к кому-то жалость, подобное желание прижать к себе, обогреть, не отпускать. Рыжик напомнил шатену маленького Осаму. Может, именно из-за этого начинает зарождаться привязанность?       Мужчина сначала просто лежит, погрузившись в приятные и не очень воспоминания, а потом и сам засыпает под мерное дыхание мальчика.       Но ничто не длится вечно.       Посреди ночи в палату вламываются медсестра, директор приюта и полицейские. Включается свет, и не понимающего, что происходит, Чую заставляют встать и надеть пальто. По щекам мальчика начинают течь слёзы, хотя он с самого начала своего побега знал, что так будет.       — Стойте! — воскликнул Дазай, не желая со стороны наблюдать за происходящим. — Я готов усыновить его!       — Забудь об этом, Осаму, — отрезает директор приюта — женщина средних лет. — Твой статус мафиози ещё не делает тебя всесильным. Тебе шестнадцать лет, а с твоими попытками суицида и преступлениями тебе самому полагается или назначить опекуна, если не лечь в психбольницу.       Вдруг вокруг Чуи образуется красное свечение.Забудь об этом. — это значит, что надежды на счастливый исход нет?       Капельница, шторы, бутылка воды, оставленная на прикроватной тумбе, таблетки — всё более-менее лёгкое поднимается в воздух. Полицейские направляют на мальчика пистолеты, медсестра и директор медленно отходят, а сам рыжик оглядывается на напуганных людей, парящие предметы и не знает, как он устроил всё это и как будет исправлять. А ведь подобные вещи происходят с ним не в первый раз.       Паранормальное явление заканчивается так быстро, как началось. Дазай известным только ему образом высвобождается из наручников и, пересекая комнату в пару шагов, падает на колени и крепко обнимает рыжика. Красное сияние в один момент сменяется голубым, и предметы с грохотом падают на пол. Тишину нарушает громкий детский плач.       — Успокойся… пожалуйста… — растерянно повторяет Дазай. Осаму на самом деле не намного старше Чуи и не имеет понятия, как успокаивать детей. Вот этому шестнадцатилетнего исполнителя мафия не научила. — я не оставлю тебя с ними.       Только когда рыжик успокоился, и ярко-голубые влажные глаза смотрят на спасителя с бесконечной благодарностью, подросток (как оказалось, правильнее назвать его так) встаёт на ноги перед ошарашенными стражами порядка.       — Вы не можете нормально позаботиться о ребёнке даже когда в Йокогаме работает департамент по делам эсперов, созданный как раз для подобных случаев, — Осаму обращается к директору приюта. В голосе Дазая читается злоба и презрение. Почему он может себе позволить вести себя так в сложившейся ситуации? Потому что сегодня он совершенно прав. А ещё потому что Осаму — живая легенда Портовой Мафии, чьё имя знает вся Йокогама, чьи преступления подобно раскатам грома потрясают Японию. Если Дазай погибнет, убийца встретится лицом к лицу с Портовой Мафией. — Так что я вынужден усыновить Чую. Документы оформлю как представитель Портовой Мафии, если не дадите сделать это от своего имени, — он снова присел перед мальчиком, наблюдавшим эту сцену. — Ты же знаешь, что такое «Портовая Мафия»?       — Да. — ответил Чуя, не понимая, к чему был задан вопрос.       — А ты хотел бы в будущем стать одним из них? — продолжает мафиози, а улыбка беспризорника становится всё шире.       Чуя быстро закивал.       — А знаешь ли ты, насколько эта работа опасна? — уточняет Дазай. Без сомнения, мальчик не знает кровавых подробностей того, что творится в мафии, но сейчас достаточно того, что он хотя бы понимает, что сворачивает на тёмную дорожку.       — Конечно, — рыжик старается выглядеть максимально серьёзно, но получается это довольно забавно: сведённые брови, надутые щёки, сжатые кулачки. Шатен еле сдерживает улыбку.       — Тогда отлично. Через несколько лет ты станешь мафиози, — заключает Дазай и снова обращается к директрисе. — Бумаги подпишу сегодня же утром. И, кстати говоря, вы ничего не видели, а деньги за молчание придут тоже сегодня.       Как только это стало возможно, новоиспечённые сын и отец выходят из больницы, оставляя позади себя белые коридоры, двигаясь навстречу сакурам и тёплой весенней Йокогаме. Теперь у одного есть дом и семья, а у другого — новый смысл жизни. И оба пока не до конца верят своему счастью.       Дазай знал, что перетягивает рыжика из одного ада в другой, что сам пока что без понятия, как быть отцом, но он точно научится, будет рядом, не даст Чую в обиду и не будет больше падать с утёсов.