Не отпущу никогда!

Pov Гриммджоу В груди затаилось чувство тревоги. Уже третий день не могу связаться с Ичиго. Тот попросил не приходить, и я решил хоть раз послушать его. Тогда почему он не даёт о себе знать? Лунный свет освещал комнату. Помню, тот день, когда мы выбирали эту квартирку вместе. Я не привык повиноваться кому-то, только вот Куросаки сотворил чудо: эта затхлая квартира мне не нравилась, но он убедить меня взять именно её. А ещё этот трюк с работой! Типа, я не должен отличаться от других... И я повелся, как идиот! А сейчас лежу и думаю, а не надоел ли я ему случаем? Нехватка человека на второй половине кровати пустотой отдаёт в груди. Завтра найду его. Надоело, неужели нельзя сказать в лицо? Постоянно нужно уходить от ответа? Что ж, в каком-то роде, я понимаю его. Я ведь даже не человек – полупустой. Провожу рукой вдоль торса и вновь натыкаюсь на зияющую дыру. Рука дрогнула. Возможно, в этом и есть моя проблема. Этого не изменить! Был бы способ стать человеком – я бы стал! Глупо. Обидно. Колет в груди. Никому и никогда я не шептал нежных и успокаивающих слов. Из меня, оказывается, мог бы выйти отменный поэт – я такие речи зачитывал, лишь бы только заполучить его. Только с ним я такой. Временами задумываюсь, чувствую ли я на самом деле? Мне кажется, что тянет меня исключительно к Ичиго, остальное меркнет на его фоне. Это как лебединая любовь: раз и навсегда. Мысли о том, что жалкие людишки на самом деле не познают, а симулируют её, проскальзывают довольно часто, но я ни разу не усомнился в Куросаки. Он слишком честный, открытый, не стесняется сказать или показать то, что чувствует на самом деле. Скорей всего этим он меня и привлёк. Как охотник, завидев добычу, кинулся я на него. Он мой, я никуда не отпущу его… Пока он сам того не захочет. Это сродни нужды певца в голосе... Потеряв его, певец перестает быть собой, но всегда будет помнить… И рука тянется к горлу, но опускается на полпути – больше нет. Нужно попытаться заснуть, а то меня на странные мысли ночью пробивает. Завязывать надо с этим, а то совсем нюни распущу. Завтра приду и всё узнаю. Только меня мучает один единственный вопрос… Что я буду делать, если он откажется от меня? Вернуться к прежней жизни не смогу, познав другую, ни с чем несравнимую. Старая будет для меня тьмой, через которую я не смогу пробиться. Это как конец... Доживать – нет – существовать на грани не для меня. Хочу получать всё самое лучшее. Конец Pov. В тёмной клетке, в которую попадало совсем немного света, освещая её, был виден силуэт. Размазанная картина, на которой сложно сфокусировать взгляд. Тело, лежащее на голом, холодном полу. От камней пробирало холодом, не давая возможности пошевелиться. Голову заполнял шум, доносившийся откуда-то из коридора. Вонь, витавшая в воздухе, не давала вздохнуть полной грудью. Тело сковала боль. В горле пересохло, слюны выделялась мало, сглотнуть было тяжело – горло сжималось от неприятных ощущений. Глаза привыкли к темноте, Ичиго еле поднимал веки чтобы в очередной раз обвести камеру взглядом и, убедившись, что никого нет, закрыть. Третий день его не кормили. Силы были на исходе, в животе от недостатка пищи поселилась боль и временами она усиливалась настолько, что хотелось стонать в голос. Но Куросаки держался. Его переодели в какие-то непонятные белые рубашку и штаны. Куросаки не знал, когда всё это успели сделать, потому что, впервые разлепив глаза, он увидел, что на нём уже красовалось новое одеяние. Страшнее всего был холод. В клетке не было даже матраса – его кинули на холодную гладь мрамора. Периодически он заставлял себя вставать, чтобы разгонять кровь по телу, но как только ложился обратно – замерзал. Он лёг на бок и подтянул к груди онемевшие ноги, дабы немного согреться, но тепло быстро покинуло его тело. Порой ему казалось, что ещё немного, и он превратиться в ледяную статую. К нему не пускали никого – на следующий день после его заключения, Абараи пытался увидеть друга, но ему пригрозили тем, что посадят рядом. Ренджи ушёл. Эти отбеленные стены, яркость которых при временном освещении била по глазам, уже снились ему. С каждым днём становилось хуже, стены давили, взгляд становился более диким, глаза горели. Злость, поселившаяся в груди, разрасталась всё больше и больше. Ичиго недоумевал: за что? Почему он оказался там? Чёртов совет сорока шести, зачем он им? Измученное тело, потрепавшаяся душа… осталась надежда только на сильный дух, который способен выдержать это...