fcking fortune

nct u - boss

Серые обшарпанные многоэтажки, изувеченные временем и изрисованные вдоль и поперек баллончиками краски, - обыденные декорации дешевого шоу повседневных будничных потасовок. В каждом подъезде будь готов к смерти, смотри в оба, а лучше вообще не выходи на улицу и держи в прихожей биту на видном месте. Кругом дворы, пропахшие кровью и куревом, куда ни плюнь – минное поле, где любой обыкновенный житель – пушечное мясо, беззащитная зверюга. В грязном провинциальном городке любая улочка имеет свои негласные правила, которые каждый вынужден соблюдать, чтобы не нарваться на сомнительную компанию очередных ублюдков. Но, как известно, правила созданы, чтобы их нарушать. Так думает и Донхек, которому осточертело трястись от страха, проходя в одиночку где-нибудь в подворотне и ощущая на себе пристальные взгляды отовсюду. Он никогда не отличался развитым чувством самосохранения и всегда выискивал приключения на задницу. Мало адреналина в крови юного и бесстрашного идиота, когда-нибудь это сведет его в могилу. Не будет никакой геройской кончины от пулевого ранения или удара ножом в драке за правосудие, нет. В пропитанных болью оврагах районов таких, как Донхек, поджидают мерзавцы, которые сначала забьют до полусмерти, обворуют, а потом оставят подыхать в какой-нибудь луже машинного масла – абсолютно нелепая смерть. Дуракам везет. Донхек, по всей видимости, - конченый придурок, постоянно влипает в неприятности и всегда выходит сухим из воды. Но даже ему Фортуна рано или поздно должна показать средний палец. Донхек задумывается об этом на долю секунды, когда кучка местных гопников зажимает его в грязном вонючем переулке, перекрывая всевозможные пути к отступлению. Кажется, их около десятка: Донхек неуклюже толкается лопатками в стену, пытаясь сосчитать их точное количество и запомнить максимально их самодовольные морды. Один из них, с уже почти смывшимся красным цветом волос, нагло ухмыляясь, пихает его в плечо. - Какие люди, - он подходит почти вплотную и смотрит ехидно, пока Донхек дергает напряженно бровью и вжимается в сырую бетонную постройку, - кажется, прошлого раза оказалось недостаточно? Донхека настигают еще несколько высоченных парней, устрашающих и злых, с пьяными сумасшедшими глазами; один краше другого: синяки, шрамы, сигареты в зубах, все в темных куртках и – Донхек уже знает – с ножами, зажатыми пальцами в карманах. Он внимательно бегает глазами по их лицам, что довольно опрометчиво с его стороны: подобные махинации не приветствуются в неприличном обществе. Его настигают быстрым ударом по лицу, который приходится куда-то в скулу, Донхек проезжается затылком по стене и шипит, чувствуя противно зудящую боль и запах собственной крови в носу. - Ты так и не понял? – главарь резко дергает его за волосы и говорит едва слышно, почти в самое лицо. – Зыркать глазками – плохая затея, парень. Донхек кривится от боли и сурово смотрит в ответ; это абсолютно недопустимо, глупо и смертельно. Он знает, но глядит пристально, не моргая, провоцируя, даже пытается ухмыляться и ожидаемо проебывается. Его бьют точно в солнечное сплетение, Донхек даже не успевает вдохнуть, нелепо соскальзывает по стенке и скрючивается уже возле неровного асфальта, догоняемый пинками в живот. Он зажмуривается, закрываясь локтями, и пытается отвлечься на что-нибудь постороннее, пока его жестко избивают трое или четверо, не позволяя отдышаться и заставляя сосредоточиться целиком и полностью на боли. Донхек не чувствует собственное тело, когда его за шкирку поднимают, толкают спиной к бетонной поверхности и приставляют к горлу нож. Три пары глаз мельтешат в сумасбродном беспорядке, рваные отголоски разносятся на границе сознания матерными угрозами, которые Донхек осознанно игнорирует и смотрит куда-то между размывающихся силуэтов. Он замечает хмурого, стоящего позади всех и пристально наблюдающего за происходящим парня с каштановыми волосами, выставляющимися из-под темно-серой бейсболки. Донхеку его лицо незнакомо, и в прошлый раз его не было среди этих выродков. Парень сутулится и хмурит брови, но Донхек улавливает в его взгляде одну несчастную, скудную искорку жалости. Надеется, что ему не показалось, и глядит в ответ до победного. Пока не отключается.

ххх

Так или иначе, у госпожи Фортуны своеобразное чувство юмора. Оставить в живых легкомысленного избитого идиота с замашками мазохиста, валяющегося в собственной крови и чьих-то окурках, - это, конечно, очень смешно. Тем не менее, куда лучше, чем выставить на посмешище, отобрав у него шанс на выживание. Одному Богу известна причина этих бессмысленных провокаций, повлекших за собой ожидаемые последствия, хотя даже он каждый раз почти матерится и крутит у виска. Донхек, вероятно, безумен. Наверное, ему когда-то выбили последние мозги, и глупый Донхек непременно лишился здравого рассудка. Его хрупкие ребрышки можно собирать по кусочкам, как и его потрескавшуюся гордость, утонувшую в радужной лужице машинного масла. Донхек с непосильным трудом раскрывает глаза и тут же жалеет об этом – от любого усилия голову бьет током. Он скалит зубы и морщится, приподнимаясь на руках, чтобы сесть. На самом деле, Донхек легко отделался, в прошлый раз он долгое время не мог даже голову поднять. Он медленно наваливается плечом на стену и пытается подтянуть колени. Напрасно и жалко – мышцы, как не свои, - онемевшие и непослушные, Донхек почти воет от безысходности и бросает это дело. Проверяет карманы своей мятой испачканной куртки цвета хаки, неожиданно находит ключи, которые больно впивались ему в кожу с пинками в живот некоторое время назад. Донхек осторожно разминает затекшую шею и корчится от неприятного хруста, в очередной раз пытается поднять хотя бы пятую точку, но неизбежно падает обратно в грязную жижу. Он громко сглатывает, откидывая голову назад, дышит с трудом и хрипит. Любые посторонние звуки вокруг перекрываются гулом в ушах и дребезжащим шумом под черепушкой. Донхек не слышит даже то, как к нему стремительным шагом приближается кто-то посторонний. Он оборачивается только в момент, когда ему в лежащую на ноге раскрытую ладонь приземляется разбитый мобильник. Донхек щурит глаза от противного солнечного света и пытается разглядеть стоящего над ним парня в темно-серой бейсболке. Он, не спрашивая разрешения, вдруг нависает над Донхеком, закидывает одну руку себе на плечо и помогает подняться. - Ты ебанутый совсем? – цедит он раздраженно, когда Донхек вместо элементарного «спасибо» пихает его в бок обессилевшей ручонкой. – Я помочь хочу, придурок. Донхек кашляет и недоверчиво косится на него, но в глазах быстро мутнеет неразборчивый профиль незнакомца, который матерится себе под нос, прихватив Донхека одной рукой за талию, а другой - придерживая чужую руку у себя на плече. - Скажи, где живешь, - Донхек в ответ только сплевывает скопившуюся во рту кровь куда-то под ноги, пока парень осторожно выводит его из подворотни, – твою мать, смотри, куда ступаешь, – у Донхека заплетаются ноги, и он очень хочет сматериться, но связки предательски подводят его, и он только нелепо хрипит что-то невнятное почти шепотом, - бля, ну ты и тяжелый. Донхеку хочется пнуть его, но он едва переставляет ноги и уже почти не дышит. У него невыносимо кружит голову, а перед глазами летают цветные искорки. Парень усаживает Донхека на скамейку, придерживая за спину, и садится рядом, пристально уставившись. - Ты хоть пальцем покажи, где у тебя подъезд, - парень почти срывается на последних словах, вздыхает раздраженно и выжидающе глядит на Донхека, который сидит, зажмурившись и переводя дыхание, - так и будем тут сидеть, да? Ты каким местом думаешь вообще? Тэена бесить – это надо быть либо полным долбоебом, либо, блядь, суицидником, - он саркастично мотает головой, потирая переносицу, - тебе еще повезло, могли и до смерти запинать. - Иди нахер, - Донхек издает какой-то жалкий скулеж, когда все же напрягает связки, чтобы выпалить эти несчастные слова, и тут же закашливается. - Ну ты и дебил, - парень на психе лезет в карман, достает пачку каких-то дешевых сигарет и прикуривает, нервозно постукивая ногой, - надо было тебя там и оставить, в собачей ссанине. Чтобы знал свое место. Тут Донхек с гулким хрустом костей болезненно распрямляется и уже замахивается на него, но тот - будто ожидая подобной реакции – быстро перехватывает его руку, заламывая за спину, отчего у Донхека едва не брызжут слезы из глаз. - Ну и хуле ты притворяешься? – у парня глаза горят нескрываемым гневом, он даже от злости поджимает губы. – Думаешь, мне больше всех надо? Вот и помогай после этого таким отбросам, как ты. - Зачем помогаешь тогда? – Донхек сипит болезненно, но смотрит в упор, пытаясь перетерпеть разливающуюся по всему телу невыносимую саднящую боль. В ответ ему только возмущенно фыркают. Донхек выжидающе смотрит, чуть подрагивая от напряжения в мышцах, когда его руку, наконец, отпускают и в ответ пронзительно молчат. Выпавший во время схватки бычок неудачно приземлился Донхеку на штанину и прожег небольшую дырку, после чего обреченно упал на землю. - Понравился, может, - парень отворачивается и сует руки в карманы, нервозно кусая губы, а Донхека будто обдает ледяной водой из огромного ведра. Он только сейчас замечает на лице парня свежую ссадину, которой совершенно точно не было, когда Донхек переглядывался с ним в том переулке. Похоже, ему тоже досталось от психопата Тэена, когда он каким-то образом вызволил донхеков мобильник из плена, чтобы вернуть его владельцу. Донхек даже неосознанно начинает улыбаться. Парень замечает это спустя несколько напряженных минут молчания. - Что ты лыбишься, дурень? – он выбрасывает это резко, но не грубо, как раньше, а даже как-то усмехаясь. - Бесишь, блин. - Меня Донхек зовут, а не дурень, - Донхек потирает запястье левой руки, за которое парень его схватил, когда тот пытался ударить. - Ага, конечно, - парень смеется, выгибая бровь, и на секунду как-то неоднозначно замирает, глядя пристально в глаза.- Я Минхен. Донхек произносит его имя раз десять у себя в голове, пока так же внимательно рассматривает его лицо. Свежие царапины на скуле поблескивают от точечно выступающей крови, а глаза периодически едва заметно прищуриваются, зрачки то сужаются, то расширяются – Донхека завораживает это зрелище, он даже забывает о боли и обо всем, что случилось с ним до этого. Первым приходит в себя Минхен. - Ну что, скажешь, где живешь? Я не телепат – мысли читать не умею, - он язвительно вскидывает бровь; Донхек про себя жалеет об этом, смотрит как-то обреченно и тыкает пальцем в подъезд дома, что находится в двух сотнях метров от них, - да ты серьезно, что ли? - почти хнычет Минхен, но, тяжело вздохнув, встает со скамейки и подает ему руку. Донхека вдруг снова настигают болезненные судороги, он поджимает губы, пытаясь это перетерпеть и подняться на ноги, и у него на удивление хорошо получается. Вообще, Минхен своей силой поднимает Донхека с места, тот только удерживает равновесие и почти не прилагает усилий. Руки у Минхена худые, но достаточно крепкие: видно, как под рукавами его черной спортивной куртки напрягаются рельефные мышцы, что выглядит очень даже неплохо, как успевает подумать Донхек. Минхен снова придерживает его за талию и закидывает его руку на себя, хотя Донхек, в принципе, мог бы уже пойти сам, но он нарочно молчит и пользуется случаем. Ему почему-то очень хочется, чтобы Минхен помог ему дойти до дома, чтобы он был настолько близко, отчего у Донхека приятно щекочет где-то внутри. Минхен строит из себя героя-спасителя: серьезно хмурит брови и постоянно оглядывается по сторонам во время всего пути до подъезда. Донхеку это отчего-то очень сильно нравится; он замечает, как потрясающе от Минхена пахнет куревом и чем-то до безумия сладким. Донхек уверен, что нигде во всем мире нет подобного запаха одеколона и что так может пахнуть только Минхен. Они успешно подходят к дому, Донхек подрагивающими пальцами лезет в карман куртки, пока Минхен нависает сверху и горячо дышит в шею, отчего у Донхека пробегают стаи мурашек. Он подносит ключи к домофону и застывает, не торопясь открывать дверь. - Зачем ты с ними водишься? – Донхек произносит это очень невнятно, но максимально серьезно, поворачивается к Минхену и почти сталкивается нос к носу, его лицо на расстоянии ничтожных десяти сантиметров. Минхена будто силой затащили в эту историю, потому что она абсолютно не для него. Его сказочные глаза и какие-то уж чересчур нежные и приятные черты лица совершенно не подходят для образа «плохого парня». Такие, как Минхен, обычно варят неплохой кофе в маленьких кофейнях и всегда всем улыбаются, читают умные книжки в тихих библиотеках и влюбляются. Донхек, кстати, тоже не бариста, да и чтение его утомляет, но последний пункт звучит заманчиво. Минхен шумно вздыхает, опуская глаза, и Донхек пытается держать себя в руках, пока чужие пальцы уверенно поднимаются выше по талии, забираются под расстегнутую куртку и скользят дальше - под толстовку. У Минхена в глазах в десятки раз больше боли, чем у Донхека во всем теле; его сухие губы немного дрожат, и Донхека это пугает не на шутку. Но страх улетучивается, растворяется едким сигаретным дымом, когда Минхен медленно притягивает его к себе убийственно близко, обрекая Донхека на нелепую и скорую кончину. Донхек, как на расстреле: шаг влево, шаг вправо - и поминай, как звали, - поэтому он замирает и даже перестает дышать. Минхен не палач, но заставляет его потерять голову, когда прикасается нагло, уверенно и безо всякого разрешения - Донхек никогда бы ему не позволил, если бы тот спросил. Он слетает с катушек окончательно, когда Минхен холодными подушечками пальцев проводит по шее и целует сразу глубоко и безжалостно, царапая ногтями кожу на пояснице. Донхек неуклюже кладет руки ему на плечи и, прикрывая глаза, отвечает на поцелуй. В каждой шутке есть доля правды, что естественно. У госпожи Фортуны юмор своеобразный, скорее даже черный. В ее шутках есть доля шутки. От внезапно ударившего в голову страха у Донхека сводит скулы. Минхен резко отстраняется и застывает, глядя на Донхека с немой тревогой, когда слышит недалеко позади себя знакомый язвительный голос. - Нихуя себе, пацаны, - Тэен идет слишком быстро, пьяный и бешеный, со всей своей шайкой дворовых собак, - а Минхен, оказывается, педик. Вот пиздец! Минхен шумно сглатывает и вдруг совершенно меняется в лице, когда едва слышно шепчет Донхеку что-то неразборчивое, похожее на извинение. У Донхека подскакивает давление и начинает гудеть в ушах, поэтому он ничего не успевает разобрать. Донхек не соображает, когда Минхен выхватывает у него ключи, скорее открывает домофон и толкает его подальше в подъезд, отчего Донхек ударяется затылком о ступени. Сердце колотится где-то в пятках, а на границе сознания доносятся противные сиплые голоса, слышать которые Донхеку невыносимо. Он упрямо пытается не отключиться, даже когда у него все перед глазами размывается то ли от сильного удара головой, то ли от подступивших слез, которые он не в состоянии остановить. Донхек нелепо дергает конечностями и напрягает мышцы, но без чужой помощи ему попросту не подняться. Он слышит за дверью подъезда звуки, не являющиеся саундреком к счастливой истории с хорошим концом. Донхек ломается вдоль и поперек, съезжает по ступенькам вниз и карабкается к железной двери. Он несколько раз неуклюже и совершенно безрезультатно пытается дотянуться до кнопки домофона, но обреченно съезжает по дверце на грязный, мокрый от слез бетон, пока снаружи кого-то с силой впечатывают в железную массивную дверь. Донхек не хочет верить в происходящее, отказывается, затыкает уши и зажмуривается, согнувшись возле выхода, как бездомный зашуганный котенок, хочет, чтобы это закончилось. И это заканчивается. За дверью пропадают звуки, из-под ног ускользает время, и Донхек искренне надеется, что его настигла смерть. Но его настигает только бессовестная реальность, дарующая силы, чтобы подняться на ноги и открыть дверь, гораздо позднее, чем было жизненно необходимо ебучие секунды до. Донхек нажимает на кнопку, размазывая по ней собственные слезы и сопли, и вываливается на крыльцо. Теперь адреналина в его крови достаточно, и Донхек с удовольствием выкачал бы его обратно каким-нибудь грязным спидозным шприцем, каких на улице десятки, лишь бы отмотать время назад и все исправить. Но ему остается только упасть к Минхену, лежащему в луже крови, избитому и - Донхек молится Богу, которого раньше посылал нахер - пока еще живому. Донхек не помнит себя и что происходит за невыносимую бесконечность времени, пока не забирается следом за врачом в карету скорой помощи. Фортуна, похоже, имеет схожий юмор с Богом, а Донхек из последних сил надеется, что удар ножом не пришелся в жизненно важные органы.

ххх

Белый цвет неосознанно ассоциируется с надеждой даже в холодной, ненавистной Донхеком больнице. Донхек верит; битый час сидит возле дверей реанимации и считает секунды, потому что больше ничего не остается. Медсестра тревожно предлагает обработать ему раны уже третий раз, Донхек едва сдерживается, чтобы не наорать на нее с мату и не послать на все четыре, и только устало мотает головой. Ждать невыносимо, особенно когда не знаешь, что ждешь. Донхек старается отвлечься, считает белые панели на стенах, рассматривает людей, сидящих неподалеку и украдкой поглядывающих на него. Старается забыться. Но как бы упорно он не пытался, перед глазами все равно неизбежно мелькает Минхен: улыбающийся, раздражительный, веселый, хмурый, целующий его, истекающий кровью и цепляющийся за жизнь всеми силами... Донхек зажмуривается, закрывает ладонями глаза, но это не помогает. Слезы снова предательски подступают, как бы Донхек ни запрокидывал голову, заливая их обратно. Они приземляются на грязную, мятую, измазанную кровью - своей и, черт подери, минхеновой - куртку, рисуют мокрые полосы на чумазом избитом донхековом лице и горько скатываются по губам. Донхек ненавидит себя и винит во всем, что произошло с Минхеном. Больше всего на свете он бы хотел, чтобы это оказалось сном, и Донхек очнулся в грязной, вонючей подворотне в луже собственной крови и чужой мочи, где ему, действительно, самое место. Или не очнулся вовсе и просто умер, нелепо, совершенно не героически, но вместо Минхена уж точно. Лишь бы он остался жив. «Лишь бы только Минхен остался, блядь, жив!» Донхека забрасывает обратно в суровую реальность со щелчком двери реанимации. Он поспешно вытирает ладонями щеки, размазывая мокрую грязь в разные стороны и затаив дыхание. В такие моменты не существует ничего, кроме человека, стоящего перед ним и прячущего кота в мешке. Кроме перемазанного красным врача в белом халате, который единственный во всей вселенной знает ответ на застывший на губах Донхека вопрос, который он едва ли в состоянии произнести вслух. Наверное, Бог все же есть и он не последняя сука, как проебавшаяся на сей раз Фортуна, которой он показал средний палец. Врач устало снимает медицинскую маску, смотрит Донхеку прямо в глаза и, улыбнувшись, облегченно кивает головой.