Кровь так же красна

Пейринг/Персонажи: Арнольд Арамона/Ричард Окделл, Рокэ Алва Примечание: временное АУ — все персонажи являются совершеннолетними. Предупреждения: hurt/comfort, нон-кон, порка, жестокость, использование подручных предметов, тентакли, кровь, натурализм, дарк!Арамона Даже если знаешь об опасности, не всегда можешь подготовиться к ней внутренне. Какая-то часть сознания непременно надеется на лучшее. Ричард Окделл не знал, что могло ждать его в Лаик. Смутные намеки Штанцлера на то, что сыну Эгмонта придется несладко, казались чересчур расплывчатыми. Да и что кансилльер мог знать о закрытом военном учебном заведении для юных дворян? Все началось с перчатки. Огромной шестипалой перчатки на левую руку. Унары ели в тишине, даже не переглядывались почти. Арамоне и менторам, разумеется, подавались другие блюда, поэтому никто не придал значения отдельной супнице перед капитаном. Арамона открыл крышку и гневно взревел. Все вздрогнули, с любопытством вытянули шеи. Поддетая длинным черенком ложки, на пол трапезной шлепнулась сочащаяся бульоном перчатка. Даже если бы Ричарду пришло в голову подшутить над Арамоной, он все равно не смог бы добыть лишний предмет гардероба, пробраться на кухню, подбросить что бы то ни было в супницу перед самой подачей на стол. Поэтому он только подивился ловкости неведомого Сузы-Музы и забыл о происшествии, задумавшись об уроке по землеописанию. — Унар Ричард. — Дверь комнаты распахнулась, когда он уже собирался ложиться спать. Появились слуги, двое остановились по обеим сторонам от входа, еще один подошел почти вплотную. — Что произошло? — Ричард удивленно переводил взгляд с одного на другого. — Капитан Арамона велит вам явиться. Вне стен Лаик он был бы поучтивей! Ричард кивнул после паузы, поправил колет и вышел следом за слугами. Что ему понадобилось? Почему за ним отправили сразу троих? Может, будут допрашивать, не известно ли ему авторство давешней шалости? О, даже если бы он знал — не выдал бы и под угрозой быть выставленным из Лаик! Арамона хмуро махнул рукой, и один из слуг запер дверь. Ричард молча стоял, ожидая, что ему объяснят, зачем звали. — Не хочешь признаться и облегчить свою участь, щенок? Ричард дернулся, едва справился с негодованием. Арамона мерзко ухмыльнулся, глядя на него, пришлось украдкой щипнуть себя, чтобы тут же не надерзить. — Что? Я не понимаю. — Перчатка. Проклятая перчатка! Хотел выставить меня на смех? — Это не я! — возмущенно выкрикнул Ричард. Оплеуха едва не сбила с ног. — «Господин капитан». Ты должен добавлять: «господин капитан»! — Как вы смеете?! — рука Ричарда сама сжала пустоту у пояса: оружия там, конечно же, не было. Арамона с мрачным удовлетворением наблюдал за его действиями. — Задумал угрожать мне? Напасть? Я — смею! Здесь имеет значение только мое слово. Хочешь уехать домой опозоренным? — Но... — Молчать! Дерзкий мальчишка... Я знаю, ты ненавидишь меня! Ненавидь! Тебе это не поможет! Он безумен. Ричард, похолодев, заметил, как глаза Арамоны налились кровью, изо рта начала брызгать слюна. Быстрый взгляд на окно позволил понять, что ставни тоже заперты, и сбежать из этой комнаты не получится. Он клялся слушаться Арамону, но... — Дети всегда отвечают за грехи отцов, запомни, надорский щенок! Взять его! Слуги тут же заломили ему руки за спину, подтащили к столу, швырнули, продолжая удерживать, так, что перед носом Ричарда оказалось смердящее тинтой дерево. Как они смеют?! Вне себя, он принялся вырываться. Каким бы осторожным ни велел ему быть Штанцлер, голословное обвинение с наказанием переходило всякие границы! — Отпустите меня сейчас же! Как вы смеете! — Ведите себя достойно, Окделл, — Арамона выплюнул фамилию, как оскорбление. Схватил валявшуюся на кресле плеть, хлестнул его, попав по бедру. Это дурной сон. Надо просто проснуться. — Вы не имеете права наказывать без доказательств вины! — попытался Ричард воззвать к остаткам здравомыслия. — Ты не представляешь, на что я тут имею право! Тем более, ты ни-ко-му не пожалуешься! Снять штаны! Ричард извернулся, лягнул слугу, который потянулся было к его одежде. Вырвался, схватил кочергу. — Не подходите ко мне! — Дверь заперта, ты не выйдешь отсюда! Примешь наказание — уйдешь своими ногами. Будешь сопротивляться — все равно примешь наказание, но впадешь от боли в беспамятство. Ты посмел напасть на капитана, знаешь, что за это полагается? — Выпустите меня! — облизнув пересохшие губы, потребовал Ричард. В следующее мгновение его сбили с ног, прижали к полу сразу двое слуг. Тратить силы на крик было бессмысленно, Ричард молча лягнул правого, тот зашипел, но хватки не ослабил. Извернуться, чтобы укусить, он не мог. Удалось ударить кого-то из слуг еще раз, но потом на его ноги просто сели, сдернули штаны до колен. Ричард зажмурился от жгучего унижения. На обнаженные ягодицы со свистом опустилась плеть. Он закусил щеку изнутри, чтобы не вскрикнуть. Сохранить хоть какие-то жалкие остатки достоинства... — Ну? — Арамона наклонился к нему, потянул за вихор на макушке, заставляя поднять лицо. Ричард молчал, сжимая кулаки. Пусть только его выпустят. Он сбежит. Пусть это будет позором. Оставаться здесь — позор не меньший! Те же двое слуг поставили его на ноги, продолжая удерживать. Наверняка боялись, что он снова схватится за кочергу! — «Простите, господин капитан», вот, что я хочу услышать! — отчетливо-винное дыхание Арамоны коснулось его лица. Ричард невольно отшатнулся, запутался в собственных спущенных штанах и позорно упал бы, если бы слуги не продолжали его держать. Злость захлестнула его, он стиснул зубы еще упрямее. Никогда! Никогда он не станет просить прощения — после того, что происходило несколько мгновений назад! Повинуясь жесту Арамоны, слуги вновь подтащили его к столу, швырнули лицом вниз и заломили руки, чтобы он не мог подняться. Резной край больно впился в живот, но Ричард закусил щеку изнутри. Он больше не проронит ни звука! Не потешит этого мерзавца, этого навозника, этого... Его хлестнули еще раз. Ричард зажмурился, вздрогнул, но сумел промолчать. Плеть свистнула в воздухе, но удара почему-то не последовало. Несколько мгновений спустя Ричард обнаружил, что затаил дыхание в ожидании боли. Попытался обернуться, но слуги держали крепко. — Тебе уже приелось наказание, как я посмотрю. Молчишь, скучаешь, поди — уснешь скоро. Он стиснул зубы так, что челюсть заболела. Нет. Он не опустится до ответа Арамоне! Между ягодицами скользнуло что-то холодное, и Ричард невольно дернулся. В следующее мгновение прострелила такая боль, что удержаться от крика не вышло. Он дернулся, на ресницах повисли слезы, сквозь которые он успел заметить, что Арамона засунул в него рукоять плети. Каждое движение отзывалось мучительными ощущениями, даже жгучий стыд отступал перед болью. Арамона поплатится за это! Поплатится! Рукоять исчезла, но облегчение наступило ненадолго. Арамона распустил завязки штанов и вошел в него сам. Ричард рванулся, пытаясь освободиться, в ушах стучало, он отчаянно желал проснуться. Это происходит не с ним. Это не может происходить. Он опозорен. Он унижен. Это... — Что... же... ты... помалкиваешь? — пыхтел Арамона. — Где... твои оскорбления? Ричард коротко всхлипнул, пытаясь справиться с головокружением. Если он лишится чувств — здесь... Туша Арамоны навалилась на него, щеку вновь обожгло пьяным дыханием. — Можешь проказничать дальше. Только помни, что тебя ждет наказание. Одеть и увести! — распорядился он, наконец-то отодвинувшись. В коридоре не попалось никого. Все унары наверняка готовились ко сну. Если бы хоть кто-то увидел его сейчас... лучше свести счеты с жизнью. Слуги втолкнули его в комнату, снаружи щелкнул ключ. Возможно, он заплакал бы — если бы мог. Онемевшими руками снял криво застегнутую одежду. Смочил край полотенца в тазу для умывания, принялся ожесточенно растираться. Закусил губу, пытаясь не всхлипывать от боли — на полотенце заалела кровь. К горлу подкатил комок, Ричард упал на четвереньки, его вывернуло желчью. Одна сухая судорога, вторая... Руки уже дрожали, когда он смог усмирить пустой желудок, встал, плеснул себе в лицо воды. Он опозорен. Он должен убить Арамону и покончить с собой. Если кто-то узнает... Если кто-то заподозрит... Каждый шаг отзывался болью. Завтра же утром заметят все, все! Он долго ворочался в постели, никак не мог принять удобную позу. Простыни казались липкими и дурно пахнущими. Подушка превратилась в раскаленный камень. Прометавшись несколько часов в утомительной полудреме, наутро он хотел только лечь и умереть. Объяснений ментора он не понимал. Более того, не слышал их. Монотонный голос сливался с перешептыванием унаров, поскрипыванием крон под ветром за окном, шагами слуг. Шевелиться было больно, но когда Ричард находил удобную позу и замирал, его начинало немилосердно клонить в сон. — Унар Ричард! Встать! Что вы себе позволяете?! Он молча поднялся, глядя куда-то сквозь разгневанного ментора. — Как вы смеете спать на уроке? Потрудитесь повторить то, что я объяснял! Ричард отвел взгляд, продолжая молчать. Он обещал матери, дяде, эру Августу вести себя благоразумно. Хотя о каком благоразумии могла идти речь, когда он обесчещен, опозорен, осквернен... В глазах защипало, к горлу подкатил комок, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы не осрамиться еще больше. — Садитесь, — строго заявил ментор, не дождавшись ответа, — и слушайте внимательно. За следующие несколько дней Ричард успел понять, что не все менторы настолько милосердны. Придирки и наказания сыпались на него градом. Он принимал все со странным безразличием, не переставая обдумывать месть. Он действительно не мог пожаловаться — никому. Все знают, что за Арамоной стоит сам кардинал, который ненавидит Окделлов и будет рад, если сын Эгмонта даст ему в руки такое оружие против себя. Нет. Он должен думать о девочках. Что с ними будет, если... За три месяца глухая боль в груди поутихла. Ричард по-прежнему не общался ни с кем. Он не мог заставить себя говорить о чем-то, выходящем за рамки уроков. Боялся, что даже крохи взаимного хрупкого доверия хватит, чтобы он рассказал обо всем и покрыл род позором. Он должен был убить Арамону. Умереть самому, но убить. Теперь поздно. Арамона не даст ему такой возможности. Вечером поводом для придирки послужил какой-то совершеннейший пустяк. Ричард остался один в тренировочном зале, навытяжку, с поднятой рапирой. Ментор, наказавший его, приказал стоять так до полуночи и отдал соответствующие распоряжения слугам. Он держался из упрямства. Окделлы не сдаются. «Тверд и незыблем». Он должен быть тверд в своих убеждениях, незыблем в душе... Половина обучения прожита. Осталось потерпеть столько же — и он свободен. Если не считать трех лет службы в качестве оруженосца. Может, ему удастся вернуться домой под каким-нибудь предлогом? Нет, домой нельзя. Он обещал матушке... И матушка сразу заметит, что с ним произошла беда... Обдумать дальнейшие действия Ричард не успел. Дверь распахнулась с мерзким скрипом, грузно переваливаясь с ноги на ногу, вошел Арамона. Он снова был пьян. Ричард помнил, что в руке рапира, но применить ее никак не мог, весь словно заледенел. — Думаешь, это смешно, щенок? Сейчас повеселимся! — Не подходите ко мне! — протолкнуть фразу сквозь перехваченное спазмом горло вышло с трудом. — Я убью вас! — Чем? Вот этим вертелом? — с непонятной злобой рявкнул Арамона. — Попробуй. Но сначала представь, что кардинал сделает за это с твоими сестренками! — Не смейте! — Ричард накинулся на него, желая проткнуть хотя бы рапирой. Арамона, даром, что пьяный, выхватил у него эту насмешку над оружием, сломал об колено и отбросил. — Мелкая шавка, у которой зубы — и те тупые! Что, вовремя твой папенька почил? Не видит, каким вырос его сын? Этого Ричард снести не мог. Набросился на Арамону с кулаками. Тот легко отшвырнул его. Ударил ногой, не давая подняться. — За это я буду бить тебя, пока ты не потеряешь сознание. А потом отолью водой — не люблю иметь бесчувственные бревна. Это надолго отобьет у тебя охоту высмеивать других. «Я никого не высмеивал!» — хотел выкрикнуть Ричард, но гордо стиснул зубы. Ему не поверят. На сей раз он не сопротивлялся. Надеялся, что лишится чувств поскорее и тем самым сократит время своего позора. Не тут-то было. Арамона пребольно схватил его за волосы, поднимая голову. — Не вздумай подохнуть! Помни, что в этом случае твоим сестрам уж точно никто не поможет. — Ненавижу вас! — выплюнул Ричард. — Я тебя тоже, — усмехнулся Арамона.

***

Ричард и не пытался думать, кто на самом деле стоит за проказами выдуманного графа Медузы. С каждым днем ему становилось все труднее думать о чем бы то ни было. Самое тяжкое — гордо делать вид, что он в полном порядке. Арамона больше не бил его по лицу, чтобы не оставлять синяков на видных местах. Но Ричарду казалось, что унары, менторы, слуги — все указывают на него пальцем, перешептываются за спиной. Если бы не мысль о сестрах... Он и сам не представлял, каких глупостей мог бы натворить. Сначала все внутри кипело от несправедливости. Терпеть издевательства ни за что. Затем пришло странное безразличие. Проще было убеждать себя, что Ричарда больше нет, есть кто-то другой, похожая на человека кукла, которой все равно, что с ней делают. Порой ему казалось, что мир вокруг превратился в туман над болотами. Не видишь, куда идешь, все время рискуешь провалиться и утонуть. Забыл срезать себе посох — остался без опоры. Временами ярким всполохом просыпалось омерзение. В купальню Ричард старался ходить один. Долго, до боли, тер себя — словно память можно было смыть вместе с потом. Ночью кутался в одеяло с головой даже не из-за холода — ему чудились странные тени, от которых хотелось спрятаться. Сны тоже не приносили облегчения. В них не было каких-то особенных событий, поддающихся описанию. Просто много тревоги и мрачных разрозненных картин. Он даже обрадовался, когда Реджинальд упомянул, что его могут отправить домой. Пусть. Пусть матушка видит. Он ведь может ничего ей не сказать. Не лгать — просто молчать. Молчать всегда — слова бесполезны. А когда у Айрис появится сын, ранним утром он уйдет на болота блуждать в тумане. Только туман не захочет его принять. Он никому не нужен. Не это ли повторял Арамона каждый раз, когда брал его, оставляя синяки на бедрах? Не это ли думал он сам, когда в очередной раз перебирал в памяти, кто мог бы ему помочь? В День Святого Фабиана он был готов к чему угодно. Точнее, собственная участь уже не беспокоила его. Еще пару месяцев назад он использовал бы присутствие в ложе для высокопоставленных лиц государства как возможность убить ненавистного кардинала. Сейчас ему было безразлично все. В первую ночь в доме Алвы он не раздевался. Обреченно ждал, что хозяин придет и заявит свои права на его тело. Алва, видимо, откладывал удовольствие помучить оруженосца, хотел сначала приручить, чтобы ударить побольнее. Впрочем, Ричарду было безразлично. Он побывал в Закатном пламени. Все сгорело, мечты, стремления, чувства. Так даже лучше. Несколько дней прошли спокойно, тихо. Он спускался к завтраку. Люди завтракают. Если так делать, возможно, у него дольше получится вводить всех в заблуждение. Садился, куда укажут, ел, что подадут, не чувствуя вкуса. Слушал, что говорит Алва, не слыша отдельных слов. Возвращался в комнату, ложился на кровать и смотрел в потолок. Не делал ничего, требующего усилий, тем не менее, все тело ныло, голова кружилась, сил не было даже размышлять. Долго так продолжаться не могло. Настолько хрупкое равновесие... Получив приказ наведаться в библиотеку, Ричард поднялся, поправил одежду и медленно пошел, куда сказали. — Все ли у вас в порядке? Всего ли хватает? — спросил Алва, не поднимая голову от бумаг. — Да, эр Рокэ, — Ричард рассеянно смотрел в одну точку поверх его плеча. Алва даже обернулся, ничего не заметив, разумеется. — На что вы там смотрите? — Извините, эр Рокэ, — теперь он перевел взгляд на ленточку, которая подхватывала штору. Какая разница, куда смотреть. — Хорошо. Если вам что-то понадобится — сообщайте. — Да, эр Рокэ, — Ричард коротко кивнул. Что ему могло бы понадобиться? Еще и от этого человека? Скорее уж, человеку понадобится от него... Ночь в полной мере отразила смутные тревоги. Снились сестры, они куда-то убегали все вчетвером, в итоге очутившись в некоем странном месте вроде заброшенной трапезной. Сквозь щели между плитами пола пробивались прозрачные щупальца медуз. Одно из них обхватило Ричарда, обжигая сквозь одежду. Второе потянулось к сбившимся испуганной стайкой сестрам. Из тени спешили слуги с веревками и плетьми. Сестры лишились чувств от ужаса, и щупальца обвили их, оставляя волдыри от ожогов. — Нет, нет! — пытался закричать Ричард, но не мог выдавить ни звука. Все, что ему оставалось — наблюдать, как Айрис привязывают к решетке выстывшего камина. Слуга отвесил ей несколько пощечин, чтобы вывести из беспамятства, и уступил место появившемуся в зале Арамоне. Его лица не было видно из-за широких полей шляпы, но Ричард был уверен, что Арамона ухмыляется. — Не ее! Меня! Она же больна! Как вы можете! — из горла вновь вырвались лишь сдавленное шипение. Он дергал цепи, ссаживая запястья, чтобы привлечь внимание. Айрис открыла глаза и с ужасом смотрела на Арамону, почему-то молча, и это угнетало больше всего. — Отпусти ее, мерзавец! — Ричард рванулся, что было сил, и со всхлипом проснулся. — Тише, Дикон, тише, — услышал он приглушенный голос, а затем почувствовал, что его гладят по волосам. — Не трогайте меня! — он выхватил из-под подушки кинжал. — Не знаю, что вы видели, но это вам приснилось, — Алва отстранился, но остался сидеть на краю постели. Ричард сглотнул, несколько мгновений продолжая смотреть на него. Алва не шевелился. Он был одет лишь в штаны и рубашку, явно накинутую наспех. Неужели пришел на крики? — Если вы передумали меня убивать, уберите кинжал на место, — так же спокойно предложил Алва. Ричард перевел взгляд на свою руку. Кинжал, ах, проклятье... — Простите. — Вот так, — Алва забрал у него оружие, аккуратно положил на туалетный столик. — Вы ничего не хотите рассказать? — Нет, эр Рокэ. — в горле мгновенно пересохло. — Хорошо. Я распоряжусь принести вам свечу и подогретого вина. Оно поможет вам уснуть. — Спасибо, но не стоит. Прошу прощения, что разбудил. — В таком случае — спокойной ночи. Ричард настороженно следил за Алвой, пока тот не вышел из комнаты. Шаги, и без того бесшумные, приглушал ковер. Лишь затем он позволил себе лечь обратно и туго укутаться в одеяло. В голове царила звенящая пустота. Утром он встал поздно. Даже слуги не пришли раздернуть шторы и оставить свежую воду в тазу для умывания. Может, Алва приказал не будить? Наверное, он должен был бы испытывать стыд от того, что кричал во сне. Но это имело настолько мало значения по сравнению с другими кочками болота, в котором он пребывал... Ричард привел себя в порядок, сел на край постели. Каждое действие было мучительным, требовало множества усилий. В дверь постучали, и Ричард подскочил на кровати, схватив кинжал. Тут же ссутулился, сунул оружие на место. Будто кинжал может помочь, если... — Войдите, — глухо позволил он, опустив лицо в ладони. — Желаете, чтобы я пригласил лекаря? — Что? — слова, понятные по отдельности, никак не складывались во фразу. Ричард опустил руки, заставил себя посмотреть Алве в глаза. — Вы плохо спите, едите без аппетита, почти не выходите из комнаты. Не скрою, это весьма необременительно как для меня, так и для прислуги. Но — вы уверены, что не нуждаетесь ни в чем? — Уверен, эр Рокэ, — как можно более твердо ответил Ричард. Алва посмотрел на него как-то странно. Придвинул хрупкий стул с резной спинкой, оседлал его. Благо, на сей раз не решил сесть прямо на кровать. Ричард не перенес бы, что кто-то находится настолько близко к нему. — Я, помнится, разрешал вам брать деньги, выходить из дома, заводить друзей, пить, волочиться за юбками. — Да, эр Рокэ, — с прежним безразличием в голосе отозвался Ричард, когда пауза затянулась. — Почему вы продолжаете сидеть здесь? Почему никуда не выходите? В столице живет ваш кузен, насколько я знаю. Вы наверняка хотели бы навестить его. — Не хочу, эр Рокэ. Спасибо, — добавил Ричард, припомнив, что благодарность будет учтива и уместна. — Если вы не желаете развлекаться самостоятельно, мне придется развлечь вас. Обедайте — хотя для вас это еще завтрак — и поедем во дворец. — Да, эр Рокэ, — все так же безразлично откликнулся Ричард. Развлечь. Будто можно развлечь куклу, которая по ошибке своего творца способна дышать. Череда незнакомых лиц быстро слилась в одно. Можно было бы присмотреться к родовым цветам, по возрасту примерно вычислить, кто перед ним. Но зачем? Он — тень. Он сопровождает Алву. Все равно, что нарядно одеться. Взять оруженосца с собой. Если кто-то обращает внимание на новый камзол, учтивость требует похвалить, как ладно он сидит на фигуре. Никто не вступает с камзолом в беседу. Если кто-то обращает внимание на нового оруженосца... Ричард пытался вежливо улыбаться. Лицо словно сводило от этой гримасы. Алва, к счастью, шел впереди и не видел этих потуг казаться... выгодным приобретением. Поэтому Ричард быстро решил, что стараться незачем. Если бы только он увидел кардинала! Он бы смог почувствовать ненависть. Мир вокруг утратил бы припорошенный пылью серый цвет, заиграл бы красками. Какое угодно сильное чувство... Ах, право, к чему. Кардинал, легок на помине, не замедлил появиться. Заговорил о чем-то с Алвой. Густой вкрадчивый голос перемешивался с жестким и уверенным. Ричард не понимал слов, голова начала кружиться, пришлось отвести взгляд, несколько раз медленно вдохнуть и выдохнуть. Лишиться чувств в королевской приемной, конечно, менее позорно, чем оказаться тряпкой для вытирания ног капитана Лаик. Но все же... Люди вокруг о чем-то говорили, звучала музыка, а Ричард никак не мог вынырнуть из тумана. Следовал за Алвой, рассудив, что так наиболее верно, пока другого приказа не последовало. Так как он молчал, о нем вскоре позабыли. В другом состоянии он мог бы почерпнуть немало важных сведений, но кукла не умела наблюдать и делать выводы.

***

— Что с вами? Ричард обернулся медленно, словно во сне. После возвращения из дворца Алва почему-то не отпустил его отдыхать, позвал в кабинет, приказал налить вина обоим. И вот теперь, когда он едва-едва примерился взять бокал так, чтобы его не разбить, — вопрос. — Не понимаю, о чем вы, эр Рокэ. — О, перестаньте. Что происходит? Вас настолько угнетает жизнь под крышей «предателя, потомка предателя, кровного врага» и кого там еще? — Эр Рокэ... — И хватит называть меня эром. «Монсеньор» — вполне подойдет. — Слушаю монсеньора. — Ричард поставил перед ним бокал. — Садитесь, — Алва махнул рукой, глянул пристально. Ричард сел, с удивлением отметив, что успел устать. — Не поверю, что вы всегда вели себя настолько, хм, безразлично. Думаю, вы не удивитесь, узнав, что я наводил о вас справки. Так вот, мне характеризовали вас как юношу горячего, порывистого, склонного к необдуманным действиям. Возможно, мне рассказывали о другом герцоге Окделле? У вас есть брат-близнец? — Нет, монсеньор. Алва неожиданно посерьезнел. Отставил вино, подался вперед. Ричард сидел неподвижно. Неужели начинается? От Алвы он может и не отбиться. Впрочем, не все ли равно... — Я не желаю лезть вам в душу. Просто знайте, что вы видите дурные сны о том, что не дает вам покоя во время бодрствования. Он дернулся, как от пощечины. Слова почему-то укололи очень больно. Не дает покоя... знал бы он! Как он смеет?.. Этот — смеет. Если Арамона творил с ним такое, Алва тем более волен сделать что угодно с нерадивым оруженосцем. А затем — с его семьей. — Пейте, пейте, — приглашающе кивнул Алва на второй бокал. Вино мягко связало язык и прокатилось в желудок бархатистым клубком. Ричард не помнил, давно ли он ел и что именно. Впрочем, неважно. Он был не против захмелеть. Какое значение имеет его трезвость, когда он все равно ведет себя подозрительно. Расспросы... Лучше бы Первый маршал уделял больше внимания своей обязанности присматривать за обучением молодых дворян. Не кардинал, а он должен был следить за тем, как идут дела в Лаик! Ричард обреченно прикрыл глаза. Нет, все равно ему было не избежать этих... наказаний. Алва — враг. Пусть он и не угрожал семье, но... Ричард не стал бы жаловаться ему. И никому другому. Арамона был прав. Помощи ждать неоткуда. Пусть Алва и утверждает, что не хочет лезть в душу — именно это он и пытается сделать. Жаль разочаровывать его. Там болото и кочки. Вода вместо крови. Туман. Больше ничего. — Простите, монсеньор. Час поздний. Разрешите отправиться спать? — Иди, — Алва вновь пригубил вино и, казалось, утратил интерес к оруженосцу. Спать не хотелось, просто не было сил сидеть под этим странно участливым взглядом. Ричард сбросил сапоги, рухнул в постель, не раздеваясь. От вина на пустой желудок мутило, кружилась голова, и он быстро уснул. На следующий вечер Алва вновь пригласил его в кабинет. Не расспрашивал, просто разлил вино в два бокала и молча пил, глядя в огонь камина. Даже не принуждал пить Ричарда. Тот не шевелился и не подавал ни звука, почти наслаждаясь тишиной. — Вы ничего не хотите мне рассказать, Ричард? — бросил он уже напоследок, отпустив оруженосца спать. — Нет, монсеньор, — ответил тот с порога, не оборачиваясь. Может, он и хотел бы. Но не мог. Он не знал слов, с помощью которых описать свои чувства... точнее, отсутствие чувств. Он бы хотел, чтобы Арамона понес наказание. Но справедливость в глазах каждого имела слишком расплывчатое определение, чтобы быть уверенным в наказании именно для Арамоны. Матушка говорила, что в трудных ситуациях надо молиться. Ричард не мог и этого. Он попытался прочесть знакомые строки из Эсператии, опустившись на колени у кровати, но слова, затверженные с детства, не шли. Словно сам Создатель не хотел, чтобы священный текст был осквернен его устами. Забравшись в постель, он наконец-то сумел заплакать. Слезы обильно орошали подушку и одеяло, которым он по обыкновению укрылся с головой. Ричард не мог понять, что послужило причиной. Ничего особенного не произошло. Он и не думал, что сможет утешиться молитвой. Почему же так плохо и горько? Несколько вечеров подряд Алва также приглашал его пить. Вопросов в спину больше не задавал. Ричард был втайне ему благодарен. Туман, клубящийся над кочками, не любил разговоров. Где-то в глубине души ворочалась тревога: а что, если Алва дознается самостоятельно? Выяснит, что происходило в Лаик? Наверняка эти сведения мгновенно станут достоянием кардинала. В то, что Алве и так известно о методах Арамоны, Ричард не верил. Иначе даже он не спрашивал бы, что успело произойти с живым человеком за полгода обучения. Но что он сделает, проведав обо всем?.. — Вы знаете, — задумчиво проронил Алва однажды, вертя в пальцах пустой бокал, — мне пришло прелюбопытнейшее донесение. — Какое, монсеньор? — Небезызвестный вам капитан Арамона мертв. Ричард, не веря своим ушам, поднял голову. Не может быть. Это отголоски в тумане. Это не может быть правдой. Откуда он знает? Почему рассказывает ему? Он выронил бокал, остатки вина выплеснулись, хрусталь разбился пополам. Словно во сне, Ричард наклонился поднять осколок и порезал палец. Кровь капнула на светлый ковер. Ричард закусил губу, зажмурился, подавляя нахлынувшие чувства, от которых он успел отвыкнуть. Болото стремительно высыхало. Впереди появилась узкая неровная тропа...