Терпеть его не могу!

Утром мы собираемся впопыхах. Я посылал будильник в баню, лес, жопу и на хер несколько раз подряд, а эта скотина продолжала верещать на всю комнату. Не выдержал Бэкхен, приподнявшийся на локтях и назвавший мой телефон надоедливой какашкой. И то ли программа не предполагала трехсотого по счету звонка, то ли так оскорбилась на эти слова, но никаких трелей больше до нас не доносилось. А мы, по стандартному закону подлости, заснули. Просыпались за двадцать минут до начала пары? Тогда мне не надо объяснять вам, как мы подскакиваем с постели, несемся умываться и впихивать себя в джинсы. Все-таки внутренние часы срабатывают иногда. Пальто и пуховик прихватываются с вешалки и надеваются уже в процессе спуска по лестнице. Бэкхен небрежно накидывает на шею шарф, чертыхается, что забыл перчатки на тумбочке, и вкладывает пальчики в мою ладонь. Я бегу по скользкому асфальту, стараясь удержать равновесие, и тащу омегу за собой. Спотыкается иногда, бурчит, но только крепче сжимает мою руку. Разбегаемся в разные стороны, успев кратко чмокнуть друг друга в щеку. А встречаемся только поздно вечером. Бэкхен уставший, но довольный - зачет сдан, а я опять копающийся в своих бумажках. Ночует он у себя. А в субботу нас настигает веселое приключение. Нет, не так. Забавное - вот нужное слово. Потому что Бэкхен борется со страшным врагом, а все руководство университета ставится на уши. Но не буду забегать вперед. Итак, суббота... Еще с утра он напоминает мне о назначенной встрече с творческими активистами. И как на зло, именно сегодня ректору вздумалось посмотреть на уровень подготовки баскетбольной команды. Бэкхену приходится взять миссию по контролю и договоренностям с артистами на себя. Утром он возится с Кренделем и даже немного выносит мне мозг, задумавшись, а не искупать ли этот комок. Молодец, что хоть мне не предложил этим заняться. А то Крендель бы сильно помяк. Освобождаюсь чуть пораньше. Ректор присутствовал на тренировке минут двадцать, и как только он ушел, Крис распустил всех по домам. У него своих дел вагон и маленькая тележка: дипломом заняться и Исина к родителям отвезти. Из раздевалки сразу иду в актовый зал. Раньше все решим и закончим - больше времени проведем вдвоем. Мне нужно вечером приехать домой, а я хотел бы еще прогуляться с Бэкхеном и расспросить о прошедшем зачете. Он был полон впечатлений, когда упоминал вчера об этом. Наверняка, сейчас приду, а они там дурачатся. Надеюсь, эти ребята справятся и подготовят хороший концерт. Открываю дверь и замираю на пороге, широко распахнув глаза. Весь настрой улетает к чертям. Бэкхен сидит на сцене, раскидав ноги, а компания местных талантов суетится вокруг него, обмахивая листочками, что-то приговаривая и протягивая бутылку с водой. Кидаюсь вдоль рядов к сцене, взбегаю по лестнице, бросаю сумку и опускаюсь рядом со своим омегой. - Что случилось? - ощупывая, оглядывая и пытаясь найти причину. - Упал? Заболел? Плохо? Он только хлопает глазами. - Мышь увидел, - поясняет один бета и указывает в сторону кулисы. - Выбежала оттуда, а он как заорет на нее. Короче, мышь смылась, а этот в обморок шлепнулся. Я прижимаю к себе Бэкхена и глажу по голове. Омега шумно дышит, вцепившись в мой свитер. - Не мышь, а крысу, неучи, - недовольно бурчит омега. - И это не обморок, а гипервентиляция легких. - Еще бы, так на нее орать, - замечает чей-то голос со стороны. - Испугался? - вкрадчиво спрашиваю я. Бэкхен отстраняется и осторожно поднимается на ноги. - Возмутился. Ничего, что у нас по университету какие-то грызуны ползают? Это не нормально! Что за антисанитария? А крыс я не боюсь. Только глазами хлопаю. Неожиданная реакция. И еще более неожиданным для нас всех становится, когда из все той же кулисы на сцену, пища и поскребывая лапками, выбегает белый пушистый комок. Опять? Беги отседова, камикадзе! Но крысе - а это действительно крыса, - пофиг. Ей, мягко говоря, насрать на то, как Бэкхен возмущается, хватает твердую папку и с воинственным кличем "бей её!" бежит сражаться с противником; на то, как уровень шума и криков вокруг превышает допустимую шкалу децибел; на то, как на истошные крики прибегает со шваброй уборщик и принимается ловить "паганку" совместно с моей омегой. Сцена дрожит от топота ног. Все пытаются попасть по наворачивающему круги животному. Им бы перья в голову, копья в руки и раскрашенные мордашки - точно племя индейцев на охоте. Они пугают ее, кричат, рычат, пока юркая крыска ныряет между ног и с поразительным везением избегает ударов. А насрать ей, как выясняется, по одной простой причине - перед смертью не надышишься. Пробегая почетный круг, эта нахалка уделывает горе охотников всех разом, когда вдруг останавливается посреди сцены, заваливается на спину и испускает дух, задрав кверху лапы. Вот она сила драматического искусства! Какой накал! - Сдохла, - изрекает уборщик и опирается на швабру. - Вот и хорошо, - поддерживает какой-то бета. Они стоят в кружочке вокруг бездыханного тельца, и будь у меня камера, последние несколько минут вошли бы в историю кино. Хоть спектакль ставь - такие эмоции. - Враг повержен? - подхожу я, обнимая омежку со спины. - Нет еще, - сощурив глазки, отвечает мой предводитель - Бен Бэкхен Большая Папка и Аппетитная Попка, никак не меньше. - Что ещё? - Как это что? В этом нужно разобраться. Нужны меры какие-то. Потравить тут все, дезинсекцию провести. Только крыс нам не хватало. Давайте еще тараканов заведем! Жопой чуял, что одной смертью здесь не обойдется.