Мы ещё дети

В нашем дворе всегда было слишком солнечно. Особенно летом, когда лучи часами не выбирались с нашего участка. Уж чем там было намазано, не знаю, знаю лишь то, что не я был виновен в этом. Хотя соседи вполне были готовы ругать меня за бесконечную жару. Они ругали меня за всё. Пойдёт дождь — Куроо накликал, разбился стакан — Куроо пожелал, приехали дальние родственники — Куроо пригласил. Хотя почему они так ненавидели своих кузенов и тёток, я не понимал. Милые были люди. Когда они приезжали, то нас с Кенмой никто не трогал до поздней ночи. Сидели на нашем дворе и смотрели на звёзды и Луну. Кенма знал немного созвездий, и я каждый раз просил их мне заново показать. Запомнил я их ещё с первого раза, но Кенме нравилось, когда я его спрашивал об этом. Поэтому я делал вид, что всё время забываю. Я немного поспешил, назвав двор нашим. По документам он принадлежал семье Кенмы, но мы с ним давно уже решили, что он наш и только. Все эти бумажки ничего не значат, и нужны только взрослым. По-настоящему он был нашим, с этим нельзя было поспорить. На очередном совете у большого дерева мы решили, что дом отдаём его родителям, и поклялись не появляться там, а жить во дворе. До вечера мы держались как штыки, обходя стороной двери и шныряя под окнами, но потом нас всё равно позвали по домам. Сначала мы, конечно же, решили спрятаться за нашим деревом. Оно было огромное настолько, что когда я его обнимал, а Кенма становился с другой стороны, то наши пальцы едва касались. Однако спустя некоторое время Кенма сказал, что хочет есть, и попросился домой. Я на него шикнул поначалу, но вскоре почувствовал, как у самого урчит в животе от голода. Пришлось разойтись. На прощание мы решили, что спать можно и в доме, потому как на улице чересчур уж холодно, да и все настоящие солдаты спят хотя бы в палатках. Кенма моё объяснение еле дослушал до конца и тут же рванулся к двери. Я проводил его взглядом и тоже пошёл домой. С ним мы были знакомы с самого детства. Не знаю, как это получилось, потому что его родители уж очень неприятные. Даже моя мама про них однажды сказала, что они не хрен собачий. Я не знал, что значит это выражение, зато собак любил, поэтому решил, что это обязательно что-то плохое. Как может быть хорошим то, что не относится к собакам? Но, несмотря на то, что они были такими, Кенма всегда мне нравился. Он единственный, кто меня во всём поддерживал, защищал ото всех. Хотя мне всё равно постоянно доставалось. Особенно от его родителей. Этим летом я только начал играть в футбол. Призвания у меня пока ещё не было, поэтому я зашвыривал мяч, куда ни попадя. Кенма не разделял моей страсти, но охотно согласился быть моим тренером. Мы плохо знали, что должны делать эти люди. По телевизору они постоянно говорили по телефону и кричали на игроков. Кенма, конечно, не звонил никому, но от телефона не отрывался. Мы решили, что он так следит за тактикой моей игры, придумывает стратегии. Кричать у него тоже плохо получалось, поэтому в итоге он просто приносил мне мяч, когда тот в очередной раз улетал за забор. Сначала со мной боролись. Особенно его родители. Никто не заставлял их выставлять комнатные растения на террасу. Даже дураку понятно, что они комнатные от слова «комната», поэтому держать их нужно дома. Горшки разбил уличный кот, наткнувшись на мой мяч. Но конечно же, обвинили меня. Я пытался им доказать, что надо наказывать кота, потому что это от него мяч отскочил в горшки. Слушать меня никто не стал. Родители пригрозили мне, что больше не будут пускать к Кенме, и забрали мяч. Поэтому в нашем дворе я больше в футбол не играл. Через неделю его родители перестали выставлять цветы на улицу. Видимо, наконец поняли, что так нельзя, но мяч мне так никто и не вернул. Я иногда пытался его выкрасть, но врать я не умел. Ещё под ноги что-то вечно попадало, хотя я был очень аккуратным. Мой шум звучал очень подозрительно. Приходилось выбираться и убегать, пока родители не решали проверить своё тайное хранилище. — Может попробуем поиграть в волейбол? Я видел по телевизору, — однажды сказал мне Кенма, когда я в очередной раз провалился с попыткой выкрасть свой мяч. Мне его предложение сразу не понравилось. Волейбол — это не футбол. Это даже не подобие. Там и думать то не нужно: стоишь на одном месте и бьешь, когда мяч прилетит. Я ему тогда сразу сказал, что это дурацкая идея, но если он хочет, что я буду с ним тренироваться. Кенма посветлел от счастья. Так я начал играть в волейбол. Я говорю только про себя, потому что Кенма забросил его через пару дней, и мне ещё долго не удавалось затащить его обратно. Быть тренером ему нравилось больше, поэтому он кидал мне одной рукой мяч, не отрываясь от телефона. Я не понимал, что он там нашёл. Как-то раз он дал мне попробовать одну из своих игр, но я не понял, что нужно было делать. Рыцарь бегал во все стороны, размахивая мечом, но так ни разу и не попал по дракону. Глупая игра, и смысла в ней вовсе не было. Зачем он машет мечом, если дракон его всё равно убивает? Я спросил это у Кенмы, но он только выхватил телефон, не сказав ни слова. Больше Кенма мне ничего не показывал, а я не просил. Мне в тот день уже стало понятно, что мы с ним разные. Только почему-то меня это не оттолкнуло, а наоборот. Однажды я слышал, как взрослые говорили, что противоположности притягиваются. Я не поверил. Кенма долго слушал мои доводы, потом предложил слазить на чердак. Я очень любил это место, но бывал там не часто. Во-первых, потому что там жил дух дятла, которого съела соседская кошка. Но это было не страшно, духов я не боялся, просто нельзя было часто тревожить покойников. Я читал, что если постоянно навещать им, то потом они придут в твой дом. Родители не должны были узнать, что птицы тоже превращаются в духов после смерти. Они бы расстроились. А во-вторых, его родители всё ещё были убеждены, что чердак — это часть дома, а в дом мне проход был воспрещён. Этот закон был установлен тогда, когда я разбил им вазу. Она была жутко старая, вся в трещинах. Не знаю, почему они так сильно ругались на меня. Старые вещи нужно выкидывать, а не превращать свой дом в хламовник. Я им тогда так и сказал, а они выставили меня за дверь. Меня это не сильно волновало. Особенно сейчас, когда Кенма сам предложил мне забраться наверх. Чердака он боялся. Точнее того, кто в нём жил. Поэтому такое предложение дорогого стоило. Когда мы оказались наверху, Кенма стал копаться в коробках, а я сидел на пыльном полу и таращился куда-то вверх. Здесь было так темно, что я понимал, где Кенма только по звукам. Раньше на чердаке было окно, но его замазали чёрной краской. Видимо, его родители не хотели, чтобы мы часто лазили на чердак. Но это было объяснение Кенмы, а я считал, что они вампиры, поэтому прятались от солнечного света. Он почему-то со мной не соглашался. Кенма вообще не любил говорить ни о чём, что касалось его родителей. Наверное, боялся, что когда-нибудь не выдержит и сам скажет правду. А я только этого и ждал, поэтому не упускал возможности напоминать ему о том, что лучше им не хранить чеснок в доме. Он обижался. И сейчас он копался, громко сопя, потому что я успел спросить про осиновые колья. Я не верил, что ими можно было убить вампиров. А если и можно, то обязательно ли прокалывать сердце или надо просто попасть в тело. Кенма мне не ответил. Я сидел, не моргая, почти уже привыкнув к темноте. Передо мной вырисовывались силуэты полок, заставленных доверху набитыми коробками. Что в них было — я не знал. Кенма не любил, когда я рылся в вещах, которые мне не принадлежали. Приходилось утолять своё любопытство лишь наблюдением. Наконец Кенма вытащил из коробки две подковы и тут же сел рядом со мной. Он стащил с полки фонарик (я так и не понял, почему он не взял его раньше) и посветил на них. Подковы превратились в магниты, которые были разделены пополам двумя цветами — синим и красным. — Смотри, — Кенма соединил магниты так, что получился овал из четырёх цветных кусочков. — Так соединяются, а если красный с красным, то не получится. — Но красный и синий не противоположны, как же это получается? — удивился я, тут же проверяя сказанное Кенмой. Они и правда не соединились, но я не сдавался. Кенма задумчиво посмотрел на магниты, которые я отчаянно пытался соединить, и промолчал. Наверное, он сам не знал, что сказать. От этого ему стало некомфортно, и я почувствовал это. Кенма не любил чего-то не знать. — Наверное, то, что они притягиваются, доказывает, что они противоположны, — важным учёным голосом сообщил я. Кенме моё предположение понравилось. Ему вообще нравилось, когда я находил выход из ситуации. У него самого это не всегда получалось, зато у меня было миллион решений на каждый раз, не меньше. За это Кенма меня любил. Я отвечал ему взаимностью как мог. На самом деле он был неплохим парнем, если присмотреться. Особенно, когда выпускал из рук свой телефон и играл со мной или думал о моей очередной затее. А после того, как я понял, что мы противоположны, Кенма стал мне нравиться ещё больше. Я пока плохо понимал, как ему это сказать. Я вообще не был уверен, что такое говорят людям, но почему-то молчать больше не мог. Я долго формулировал речь, представлял как потом он меня обнимет и скажет, что я тоже ему дорог и что мы никогда не расстанемся. От этого у меня очень поднималось настроение. Хотелось прыгать ещё выше, чем обычно, поэтому я всю свою радость от этих мыслей вымещал на волейболе. Сказать ему я всё ещё не решался. Однажды в фильме видел, как парень говорит это девушке. Они сидели на берегу и смотрели на то, как солнце опускается за море. Почему-то оно стекало вниз слишком долго, словно вообще не хотело уходить.Я видел этот фильм несколько раз, но всё равно ждал, когда он ей наконец скажет, что любит её. Однако родители выгнали меня из комнаты до этого момента. Я так и не услышал, как об этом нужно говорить. Почему я постоянно забывал, как именно это произносится. Хотя Кенма был далеко не девочкой, я слышал, что любовь одинакова для всех. Я не знал, как это доказать, поэтому пришлось поверить на слово. Может, будь у меня больше времени, то я бы нашёл способ. Однако до конца лета оставалась всего неделя. А в школе на это времени не было. Мы сидели у дерева и смотрели на дорогу и машины, которые редко проносились по ней. Почти море и солнце, только серое и пыльное. Я вспомнил, что парень держал девушку за руку и положил на его ладонь свою. Кенма не обратил на это внимания. Он продолжал всматриваться в номера машин, которые проезжали мимо. Я нахмурился. Вещь была серьёзная, поэтому сообщать нужно было соответствующе. Я думаю, что парень в фильме, тоже был серьёзным, когда говорил это. Я хмурился так сильно, как только мог. Лоб уже начинал болеть, но мне казалось, что этого всё равно недостаточно. Я надел губы. Теперь я был уверен, что я могу это произнести. — Кенма, я тебя люблю, — твёрдо сказал я и закашлял, потому что проезжающая машина обдала нас столбом пыли. Когда всё опустилось, я увидел, что Кенма смотрит мне в глаза с каким-то ожиданием. Дальше что делать я не знал, потому что фильм обычно на этом заканчивался. Поэтому я тоже уставился на него, стараясь не моргать. Так мы просидели около часа. Глаза щипали, и текли слёзы, но я держался. Проигрывать я не хотел. Наконец Кенма моргнул и снова посмотрел на дорогу. Я облегченно закрыл глаза. — А что я должен говорить? — тихо спросил он. — Не знаю, — ответил я и тоже стал смотреть на машины. Я и правда не знал. Наверное, парень с девушкой тоже не знали, поэтому после этих слов ничего и не показывали. Я даже обиделся. Зачем вообще тогда такое показывать, если продолжения нет? Я поднялся на ноги, сжав кулаки. Почему-то мне вдруг стало так плохо, что я готов был разорвать всё, что находилось вокруг меня. Меня злило, что я не знал, что должно было произойти дальше. Кенма поднялся за мной и осторожно взял меня за руку. — Я тоже тебя люблю, — сказал он, не отрывая взгляда от своих босых ног. Я опешил. Наверное, девушка говорила тому парню то же самое, только это уже не показывали. Наверное, смысл был как раз в этом, чтобы люди сами поняли, что нужно говорить. И Кенма понял. Мне почему-то сделалось очень тепло внутри, как будто я только что выпил горячий чай после прогулки под дождём. Я улыбнулся, сильнее сжимая его руку в своей. Теперь говорить нужно было мне. Только что сказать, я не знал. Почему-то именно сейчас в моей голове не осталось ни одной идеи. Поэтому я просто кивнул и продолжил смотреть ему в глаза. Кенма посмотрел на наши ладони, переплёл пальцы, и снова поднял взгляд на меня. Он явно чего-то ждал. Я начал нервничать. Сейчас должно было что-то произойти, чтобы всё закончилось, как в фильме. Я с надеждой посмотрел на окна, но в них никого не было. По дороге как назло тоже никто не ехал. У меня вспотели ладони от волнения. — Куроо, — вдруг внезапно сказал Кенма. Видимо, его тоже напрягала эта тишина. — Только я правда не знаю, что теперь мы должны делать, — он недовольно вздохнул. Я понял, что если сейчас ничего не придумаю, то Кенма опять расстроится и начнёт много думать. А когда он много думает, то потом не играет со мной, а сидит в своём телефоне. А этого я хотел меньше всего. — Ну, теперь мы должны ходить за руки, вместе есть мороженое и я должен давать себе свою куртку, если пойдёт дождь, — я быстро перечислил то, что делала та пара в фильме. Кенма внимательно выслушал мой ответ, и сосредоточенно кивнул. Наверное, он тоже имел какое-то представление о том, что мы теперь должны делать, и сейчас он сравнивал наши мнения. Я терпеливо ждал, всё крепче сжимая его ладонь в своей. Парень так тоже делал на экране, когда девушка задумалась. Наконец Кенма выдернул свою руку. Видимо, я сжал слишком сильно. Он хотел мне что-то сказал, но на порог вышла его мать и позвала домой. Кенма растерянно посмотрел на меня. Я в этот момент оцепенел, боясь, что его мать что-то заметила. В фильме девушка с парнем постоянно скрывались от родителей. Я думал, что это и называется настоящей любовью. Было очевидно, что она существует, пока её никто не видит. Поэтому я очень боялся, что его мать заметила, как мы держались за руки. Но на моё счастье, она этого не видела. Его мать ещё раз окликнула Кенму и, бросив на меня недовольный взгляд, закрыла за сыном дверь. Я побрёл домой. В животе порхали бабочки и сильно тошнило. Наверное, им там не нравилось, потому что я сегодня даже не позавтракал. Но мне всё равно было хорошо. Я был рад, что наконец сказал Кенме правду, и у нас начнутся такие же приключения, как и у той пары из фильма. Как мы сбежим из дома, будем прятаться от полиции и подкармливать их собак, чтобы они нас не выдавали, как потом я украду яхту и мы уплывем за океан в другую страну, где нас никто не будет ждать. И как наши родители потом приедут к нам домой, а мы уйдём через чёрный ход, и Кенма подвернёт ногу и я буду нести его на руках, убегая от погони. Всё это я представлял уже в постели. Потом в моём воображении появился Дикий Запад, как мы скачем на лошадях, уворачиваясь от пуль, а из-под копыт скакунов падают камни в пропасть. Я бы получше продумал, как мы убежали от злодеев в смешных заячьих масках, но уснул. Почему-то мне приснились собаки, очень много, они несли меня куда-то по дороге. У двери они поставили меня и впихнули внутрь дома. Там на стуле в пустой комнате сидел Кенма. Почему-то он выглядел намного старше, чем сейчас. Он позвал меня пару раз, а потом побледнел и замолчал. Я испугался и выбежал на улицу. Собак уже не было, а в кармане у меня так и лежал большой кусок мяса.