Comeback

      08.03.18.       Антон ждал церемонию награждения, стоя на своём шестом месте, и не переставал коситься на весело болтающих Фуркада и Бё. Пожалуй, хорошо, что сегодня он не доехал до бронзы — выдержать этих двоих было бы слишком тяжёлым испытанием. Их откровенно счастливые улыбки раздражали, даже бесили. Два победителя, сменяющие друг друга на золотой и серебряной ступенях пьедестала, никого и близко не подпускающие к своим позициям, смотрящие на всех свысока. Да, на Олимпиаде их скинули с подиума, их растоптали, но не он. Не он, потому что… Плевать. Всё закончилось и началось снова. И он с ними ещё повоюет!       Сердце бьётся размеренно, как часы. Не пропускает ударов, не частит. Ледяное механическое сердце. Ему всё равно.       Когда Йоханнеса позвали на церемонию, Антон проводил его равнодушным взглядом и слегка поморщился. Самодовольное выражение раздражало. Вообще Йоханнес раздражал. Начиная с дурацких шуточек, заканчивая веснушками. Понаблюдав за награждением победителя, Антон усмехнулся и перевёл взгляд на трибуны, принялся рассматривать российские флаги. Он даже не вздрогнул, когда услышал имя Мартена Фуркада. Он давно уже не вздрагивал от этого имени. Лишь равнодушно хлопнул пару раз в ладоши, соблюдая этикет.       Сердце пропускает удар. Один, второй. И снова выстукивает ровный ритм. Оно свою работу знает.       Оставшись один, Антон ждал, когда же, наконец, прозвучит его имя, и улыбался. Открыто, радостно. Он был счастлив снова соревноваться, и шестое место для начала вполне удовлетворяло. И ему совершенно не мешали щекочущие взгляды с серебряной ступени пьедестала. Были ли они на самом деле, или просто обветренная кожа реагировала на повышенную влажность, Антона не интересовало. Он дождался своей очереди, помахал болельщикам лыжами, холодно улыбнулся Йоханнесу, не глядя, сунул руку Фуркаду, тепло поздравил Эрика.       Сердце бьётся. Спасибо, что всё ещё бьётся. Неважно — как.       И, принимая цветы и поздравления от Майгурова, он всё никак не мог перестать чувствовать, как огнём загорелась кожа на тыльной стороне ладони, когда Мартен провёл по ней большим пальцем. Это раздражало, выводило из себя. В конце концов, они давно расстались! Да, пусть инициатором разрыва был он сам, но ведь Фуркад согласился сразу! Ни словом, ни взглядом, ни прикосновением не воспротивился, не попробовал остановить. Даже не спросил «почему», сразу согласился! Значит, всё правильно!       Всё-таки оно не выдерживает. Сжимается болью, гулко стучит в висках. Равнодушная прямая спина не оставляет шансов.       Антон ушёл с церемонии, не оглядываясь, помахивая букетом, весело болтая с Лессером. Первую гонку после такого длительного перерыва можно считать удачной, и есть ещё время сбить спесь с этих ублюдков. Он докажет им, что их олимпийское золото — не настоящее! Докажет уже через несколько дней. В эстафете, в масс-старте. И потом — в Холменколлене, в Тюмени. А может быть, и в следующем сезоне.       В который раз собираясь из осколков, сердце снова начинает биться. Натужно, с трудом, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Заглушая своим рваным стуком бьющийся в душе вопрос: Почему?       У него бы получилось всё, что он задумал — отдохнуть, освободить голову, забыть. Если бы Макс не включил телевизор. Зачем тому понадобилась пресс-конференция с призёрами спринта, Антон не знал, но почему-то не решился попросить внимательно слушающего Цветкова выключить этот кошмар. И тоже стал слушать. Просто потому, что заняться было больше нечем.       — После победы в масс-старте вы назвали Свендсена и Шемппа своими лучшими соперниками, но как же Йоханнес Бё, который в этом сезоне выигрывает у вас столько раз?       Антон внимательно рассматривал трещину на потолке и думал только о том, что гостиницы в Контиолахти отвратительные. Совершенно отвратительные.       — О, вы сами ответили на свой вопрос! Я не могу назвать лучшим соперником того, кто слишком часто побеждает, — Антон был бы рад не слышать в этом голосе улыбки, но он слышал. Слишком хорошо знал, чтобы не расслышать хоть малейшее изменение эмоций. — Йоханнес мой худший соперник! Мой ночной кошмар!       — А как же Антон Шипулин? — проклятый Занин! Проклятый Губерниев, который наверняка его подбил! Проклятый «Матч», который за всё это платит! — Его вы не считаете достойным соперником?       Тишина. Жёсткая, колючая, забивающая уши и ноздри тишина. Сердце молчит. Оно знало, что этот вопрос зададут. Ещё миг — и оно разобьётся. Снова. В который раз.       Антон не выдержал, вгляделся в экран, ловя каждое изменение на этом до боли знакомом лице. В который раз помимо воли отмечая, каким потерянным выглядит француз последние четыре месяца. Мартен побледнел, сглотнул, тяжело вздохнул.       — Антон… — вышло хрипло, Фуркад замолчал, прокашлялся, зачем-то закрыл глаза. — Мне сложно подобрать слова, чтобы меня правильно поняли. Я говорил про лучших соперников, потому что они заставили меня бороться, заставили меня становиться лучше, побеждать их и себя. Антон заставляет меня выходить на трассу. Каждый новый сезон. Каждую гонку. Он не соперник, он стимул.       Осколки сердца колышутся на ветру. В этот раз им уже не собраться. В этот раз нет. И теперь только их перезвон, вместо ровного стука. Навсегда.       Мартен пожал плечами и очаровательно улыбнулся. Ошеломлённые журналисты никак не могли придумать, что ещё спросить. Антон резко поднялся с кровати, схватил куртку и вылетел из номера. Это было слишком. Уже слишком.              02.12.17.       Антон шёл рядом с Мартеном, глубоко засунув руки в карманы, втянув голову в плечи, и злился. Он не слушал, что говорит Фуркад — был уверен, что тот психует по поводу своего обидного второго места. Антон думал только о том, как тяжело ему сегодня было на лыжне и как это всё непривычно. Да, проигрывать в Эстерсунде для него классика жанра, но не с такими ощущениями! А ведь это важнейший сезон! Что пошло не так? Что?!       Сердце испуганной птицей бьётся в груди, предчувствуя поражение. Самое страшное, самое неисправимое. Смертельное.       Мартен внезапно схватил его за руку и заставил остановиться, развернул к себе.       — Антон! — тихо, даже как-то умоляюще, позвал он, вглядываясь в серые глаза. — Что происходит, Антон? У меня такое ощущение, что ты не со мной. Не слышишь, не отвечаешь, не позволяешь поцеловать. Что с тобой?       Шипулин равнодушно пожал плечами и отвернулся, рассматривая пустынную улочку:       — Ты говорил о своём проигрыше, так ведь? Или я что-то упустил? Прости, задумался.       Если бы он смотрел в этот момент на Мартена, то увидел бы, как изменилось лицо француза. Как потускнел взгляд, как опустились кончики губ, и как побледнела обычно смуглая кожа. Но Антон не видел ничего.       Сердце сжалось болью и страхом. Остались ли ещё шансы?       — Нет, — ещё тише ответил Мартен. — Сначала я спрашивал тебя о самочувствии, потом пытался поддержать, потом молчал. А когда устал молчать, сказал, что я соскучился по тебе. Но ты не ответил.       Антон покачал головой, вздохнул и засунул руки поглубже в карманы.Ещё недавно он тоже отчаянно скучал. По теплу, по улыбкам, по прикосновениям, по поцелуям. Вот только всё с самого начала пошло не так. Ужасные результаты ещё в Шушене отравили всю радость от встречи, а золото Олимпиады, к которой он готовился почти четыре года, вдруг потускнело, отдалилось, стало гораздо менее вероятным. И присутствие рядом Мартена, который без золота точно не останется, почему-то стало раздражать.       И сам Мартен, похожий на побитую собаку, жалеющий его, проигрывающий сам, раздражал тоже. До крайности, до невозможного, до идиотского желания погладить по голове, пожалеть, поцеловать в висок. Но позволить себе это Антон не мог. Не девчонка.  — Давай расстанемся, — равнодушно сказал он, рассматривая старую покосившуюся вывеску давно закрытого бара. Так похожую сейчас на него.        Птица в груди рванулась, закричала, в последний раз ударила крыльями и затихла. Вот и всё. — Что? — Мартен безуспешно пытался поймать взгляд Антона, нервно облизывая губы.  — Давай расстанемся, — повторил Антон, переводя взгляд на француза. От его опрокинутого лица сразу стало тошно. Сколько же можно? — Надоело! Не могу больше! Мы — мужики и соперники, а не бабы с яйцами! Какое, к чёрту, «я скучаю»? Какое «не переживай, всё наладится»?  Я хочу бороться и побеждать, а не распускать сопли на твоём плече!!        Действительно всё. Птица знает, о чём он. Птица понимает. Она не может, не хочет соглашаться! Но ему…. Ему, наверное, так лучше. А птице уже всё равно.       Запал закончился так же резко, как и возник, а вместо него пришло дурацкое желание обнять. Прижать к себе, всё-таки поцеловать в висок и извиниться.       Мёртвая птица в груди медленно осыпалась пеплом, оставляя после себя пустоту. Есть ли хоть один шанс из тысячи, что она — феникс?       — Хорошо. Давай, — лицо Мартена изменилось в долю секунды, растерянность сменилась равнодушием, потухшие глаза заледенели, губы сжались в тонкую линию. — Удачи тебе завтра в преследовании.       Развернулся и ушёл, даже не пожав руку. А Антон ещё долго стоял, не двигаясь, рассматривая старую вывеску. Ржавая, облупившаяся, потерявшая половину букв и смысла, она была действительно похожа на него. Или он на неё.       Встречный порывистый ветер выдувал пепел из груди. Даже если это и был феникс, то скоро возрождаться будет не из чего.              15-16.12.17.       Когда у него спрашивали, поедет ли он на Олимпиаду под нейтральным флагом, журналисты, он отвечал, что ещё не решил. Когда спрашивали коллеги по команде, он отшучивался. Когда спрашивали друзья, он лишь тяжело пожимал плечами и молчал. Когда он спрашивал себя сам, то понимал — дело не во флаге. Дело в том, что не позовут. Понимание очень медленно проступало с самых задворок сознания, заполняя собой мысли и чувства. Весь смысл последних четырёх лет его жизни рушился, становился прахом, пылью, ничем.       А по ночам ему снилась ржавая, облупившаяся вывеска, едва различимые буквы на которой складывались в два простых и таких жутких слова: «Давай расстанемся».        Ледяное сердце не стучит. Ледяное сердце разобьётся, если будет стучать. Оно не знает ужаса и страха, не знает одиночества и боли, сочувствия и сопереживания. Оно просто кусок льда, и этим всё сказано.       Наблюдая за Мартеном во Франции, Антон всё чаще ловил себя на мысли, что проиграл. Проиграл не медали, не место в кубке мира, не поездку на Олимпиаду. Он проиграл свою жизнь. Поставил всё на кон ради заветного золота и всё потерял. Так ли уж плохо, когда есть человек, который не будет обсуждать провал, а просто обнимет? Так ли уж это по-женски — просто уткнуться в грудь, растворяясь в нежности обычно грубых рук? Так ли уж стыдно самому ласково провести пальцами по чужому лицу и поцеловать в висок?       Но ведь он согласился. Мартен согласился сразу. Не пытался отговорить, не задавал никаких вопросов. И на следующий день был счастлив своей победе, вёл себя так же, как всегда. А потерянный взгляд мог и показаться. Показаться, как и много раз потом.       Вот только улыбка не казалась. Как и болтовня с Бё, и объятия с Шемппом, и счастливый смех. Значит, всё правильно? И это вовсе не проигрыш?       Ледяное сердце. Ледяные улыбки. Ледяные объятья. Важно только одно — не смотреть. Не дать льду растаять, обнаружив под собой пепел. Пепел, из которого уже не возродится пламя.       Антон не обрадовался третьему месту, несмотря на то, что это первый подиум сезона. В чём тут было дело, он и сам не знал. В том ли, что это вовсе неважно теперь, когда Олимпиада, похоже, не светит. Или в том, что сегодня между ними будет норвежец. Или, может, совсем уж глупо — в том, что вчера Мартен даже не посмотрел в глаза, пожимая руку. В том, что именно вчера пришло осознание — всё правильно. Всё так, как и должно быть. Только гонки, только победы. И скрип старой, ржавой, облупленной вывески.       Когда Мартен уронил букет, Антон не задумался ни на секунду — машинально поднял, машинально вручил, уже мысленно шагая к своей бронзовой ступени пьедестала. Но их пальцы встретились, прошибая током до самого сердца. Антон поднял глаза и столкнулся с взглядом Фуркада. Секундная задержка, которую не в силах уловить камеры. Боль в карих глазах. И бессмысленный вопрос, заевший старой пластинкой в голове. Правильно? Правильно?       Ледяное сердце не стучит. Не бьётся, не болит, не задерживается и не бежит вперёд. Ледяное сердце не причиняет неудобств. Вот только оно умеет таять.              23.01.18.       Растаявшее к чертям сердце снова стучит, как бешеное. Разрывается, разлетается, сгорает, превращается в пепел. И из этого пепла вновь никто не воскреснет. Потому что теперь уже нет смысла. Нет цели. Нет надежды.       Когда на пороге возник бледный Андрей Сергеевич и спросил, читал ли он новости, Антон понял сразу всё. И первая, самая позорная, мысль была о том, что они с Мартеном не увидятся полтора месяца. Глупая, недостойная, совершенно неправильная мысль. Такая обжигающая, такая болезненная.       — Тох… Ты это… — Крючков отводил глаза и тяжело сглатывал. Антон не хотел ему помогать. — Мы будем бороться! Подадим апелляцию, добьёмся допуска! Всё будет, Антон!       Шипулин расхохотался. Истерика, набирающая обороты с самого начала сезона, наконец-то нашла свой выход. Ржавая вывеска закрытой эстерсундской пивной перестала скрипеть.       Ветра нет. Пепел лежит тяжёлой кучей, не шелохнувшись. Ни звука, ни вздоха. И ни одного слова, которое смогло бы преодолеть расстояние и разъединение. Даже «люблю» не победит это пепелище. Даже оно.       Антон целый день тупо обновлял телефон. Родители, сёстры, друзья, болельщики, даже Дашка Домрачева. Никто не молчал. Кроме того одного, единственного, от кого хотелось услышать слова поддержки. И тишина снова и снова отвечала на вопрос «Правильно?». Правильно. Абсолютно. Но почему-то смириться с этим ответом было всё сложней и сложней.              09.02.18.       Антон проснулся в пять утра и больше не смог уснуть. Холодный ветер проникал в приоткрытую форточку, от него леденели пальцы и стыла душа. Горячий кофе не помогал разогнать ни кровь, ни мысли. Ноутбук грузился с трудом, интернет зависал. Антон матерился, хотя до начала пресс-конференции оставалось ещё полчаса, а надежды на положительный исход было меньше одной сотой процента. Но не ждать было невозможно. Звук входящего смс Антон проигнорировал.       Сердце — действительно птица-феникс. Оно воскресает тогда, когда кажется, что всё выжжено навсегда. Когда не остаётся ни надежды, ни веры, ни желания жить, оно вдруг снова начинает биться. Рвано, спутанно, неритмично. Но живо, по-настоящему. И кажется, что непрозвучавшее «люблю» всё ещё не запоздало.       Осознав решение CAS, Антон внезапно для себя снова истерически рассмеялся. Знал. Не надеялся ни на секунду, не собирал сумку в Корею, не проверял расписание гонок, не рассчитывал время, на которое придётся отходняк от акклиматизации. И совсем не скучал.       Когда телефон напомнил о непрочитанном смс, Антон уже почти успокоился. Вытер выступившие слёзы, спрятал в глухую кладовку памяти бережно очищенную от ржавчины вывеску, принял решение достойно отбегать оставшиеся этапы. И руки, поднявшие смартфон, дрогнули только от того, что затекли. Только от этого.       «Может быть, ещё не слишком поздно сказать, что я люблю тебя?»       Ржавый скрип. Стёршиеся буквы. Правильно? Точно правильно?              20.02.18       Антон внимательно разглядывал фотографию с награждения призёров масс-старта, прошедшего накануне. Полчаса назад он был готов ответить Мартену на его смс, поздравить с пятикратным чемпионством, искренне, честно, от души. Но он зашёл в интернет. И завис. Ему было, в целом, понятно, что это — просто один из стоп-кадров. Но слишком удачный. Слишком. Не может такой возникнуть на ровном месте.       И вместо поздравлений получилась усмешка.       «Поздравляю, Чемпион всего и вся. Рад, что твоя любовь так быстро прошла, и ты на этой Олимпиаде не один. Привет Симону».       Глупое сердце-феникс бьётся в бешеном танце. Радуется там, где в пору вешаться от тоски. Ревность — не показатель любви. Но сердце этого не знает. Оно просто счастливо бьётся, впервые за столько месяцев вспомнив ритм. Пускай. Пускай ещё чуть-чуть. Немного можно.       Антон закрыл вкладку с фотографией только тогда, когда выучил её назубок. Ехидный взгляд Шемппа, закрытые глаза Мартена. Это то, что станет его окончательным стимулом побеждать в оставшихся гонках. Они ещё увидят настоящего Шипулина на трассе. Это будет лучшим ответом и на отстранение, и на все варианты перевода Фуркадовских интервью, и на эту фотографию. И на молчание в ответ на смс.              08.03.18.       В Контиолахти было холодно, а Антон выскочил из номера, накинув куртку лишь на тонкую футболку. Мороз пробирал до костей, но возвращаться в номер не хотелось. Сколько раз за эти четыре месяца он сомневался в том, что прав? Сколько раз Фуркад подтверждал его правоту? Дурацкая эстерсундская вывеска давно очищена от ржавчины и снова покрылась ею. Антон был уверен, что если бы не предложил расстаться в тот вечер, то на следующий день это сделал бы Мартен. Иначе не был бы так холоден. Иначе не отпустил бы так просто. Иначе вернул бы через неделю.       Но ответ на пресс-конференции не укладывался ни в одну из теорий.       Антон шёл по узким дорожкам гостиничного парка, не замечая, как волшебно серебрится снег. Как много он сейчас бы отдал за то, чтобы вернуться в мёрзлый Эстерсунд. Вглядеться в лицо Мартена, плюнуть на стереотипы и просто поцеловать Фуркада в висок. Именно тогда, когда так хотелось. Теперь уже поздно. Теперь уже, наверное, Шемпп исполнил эту его мечту.       Осколки сердца звенят, ранят, но оно всё ещё верит. Оно считает, что всё можно исправить. Глупое. Глупое сердце. Разве сегодняшний пьедестал ничего не объяснил?       Когда на плечо ему опустилась тяжёлая рука, Антон вздрогнул. Развернулся резко, утонул в горячем взгляде, забыл, как дышать, и только скрип старой вывески заставлял трепыхаться сознание.       — Антон, может, поговорим? — голос Мартена срывается, и это само по себе странно.       — О чём? — усмехнулся Антон. Он давно уже понял, что нет ничего страшного в том, чтобы быть слабым рядом с тем, кого любишь. Но лишь в одном случае — если любовь взаимна. — О Симоне? Можно.       Глупый смех не прогнал напряжения с лица Фуркада.       — О том, что ты не ответил на моё смс, — Мартен снова хрипит, но даже не пытается откашляться, просто глотает широко открытым ртом холодный воздух.       Антон смотрел на него и думал, как здорово было бы сейчас нахрен обо всём забыть и просто целовать эти приоткрытые губы. Но разве это возможно?       — Я ответил, забыл? — Антон с трудом отвёл взгляд от губ француза и уставился в пространство. Туда, где качалась на ветру призрачная ржавая вывеска. Спасение. Якорь. Забор. — Пожелал вам счастья, чего ещё ты от меня хочешь? Шафером не буду, не надейся!       Осколки рассыпаются в пыль, превращаются в пепел… Вера, надежда, любовь. Всё — зря.       — Я люблю ТЕБЯ, Антон. Не будь идиотом, пожалуйста, — Мартен уронил руку с его плеча и тяжело сгорбился.       И снова этот потухший взгляд, опущенные уголки губ. То, что так раздражало четыре месяца назад. То, что так ранит сегодня. Может быть, он ошибся? И продолжал ошибаться все эти четыре месяца? Может быть, правдой было не молчание, не улыбки, не холод, а то, другое? То, чему он не мог найти объяснение — растерянная улыбка, боль в карих глазах, нежное прикосновение пальцев.Старая вывеска напомнила о себе скрипом, и Антон неожиданно понял, что текст на ней уже давным-давно другой. Едва различимый в январе, всё ещё облупившийся в феврале, очень четкий — сегодня. «Comeback» — Антон, я помню твои слова про баб с яйцами, но я устал. Ужасно устал, — Мартен опустил голову и засунул руки в карманы. Он был похож на шарик, из которого выпустили воздух, и Антону стало жутко. — Можешь считать меня бабой, но я без тебя не могу. И мне за это не стыдно. В любви не может быть ничего стыдного!       Скрип. Бесконечное желание поверить, страх ошибиться, боль Мартена и какое-то абсолютно идиотское упрямство перемешались в душе, и вместо рвущегося наружу «и я без тебя не могу» он почему-то сказал:       — А как же Шемпп? И все эти интервью? И твои лучшие соперники? А? — к концу фразы он уже кричал, выплёскивая из себя все обиды, страхи, боль и злость. И кричал бы дальше, но Мартен поднял голову. Больной, переполненный отчаянием взгляд, перекошенный рот. Антон задохнулся.       Тяжело сглотнув, Мартен снова опустил голову, молча отвернулся и пошёл по заснеженной дорожке, шаркая ногами, поднимая облачка светящегося снега.       Антон отчётливо видел, как вместе с этим снегом осыпается и свежая краска с ржавой таблички, и осколки чужого сердца. Ещё немного и не останется ничего. Совсем ничего. Ни любви, ни Мартена. Ни его самого….       — Стой!! — заорал он и бросился догонять человека, без которого никакой ценности не имеют все медали мира. Рядом с которым не важно — слабый ты или сильный, ноешь ты или смеёшься. Потому что он примет любым. Почему он не понял этого раньше?       Догнав Мартена в несколько прыжков, он схватил его за руку, развернул к себе, всмотрелся в карие глаза, разглядел каплю надежды, блеснувшую и сразу погасшую. И улыбнулся. Счастливо, легко. Как не улыбался уже четыре месяца и шесть дней.       — Как же я без тебя устал, Марти, — прошептал он, крепко обнимая Фуркада, наслаждаясь почти забытым, но таким нужным теплом. — Как же я без тебя не могу.       И, почувствовав, как Мартен крепко обнял его в ответ, вжался всем телом так, что не понять, где заканчивается один и начинается другой, Антон, наконец, сделал то, о чём так давно мечтал. Поцеловал Мартена в висок.       Могучий огненный феникс расправляет крылья. Бьёт ими уверенно, ритмично, легко.       Старая вывеска сияет свеженькой краской и больше совсем не скрипит.