Ленинградские хроники

Мише становилось всё труднее. Едва хватало сил на повседневные дела. Пайка перестало хватать от слова совсем. Он еле передвигался по квартире, не то что по улице, но всё равно каждый день упорно ходил за водой да за хлебом, невзирая на недостаток сил. На дворе уже был конец января, и смертельно уставший Миша медленно шёл в булочную на Петроградской стороне, где обычно давали круглый хлеб. Он считался более выгодным, так как имел больше горбушек, а значит хлеба в ней чуть больше. Так всем казалось по крайней мере. Подсушишь ее на плите и ешь потом не сразу, а по чуть-чуть, смакуя. Но в булочной его ждал неприятный сюрприз. Хлебзавод приостановил работу и из-за этого нет хлеба. Миша думал, что вот и всё. Ему пришёл конец. Бредя по улочкам Ленинграда домой, окружённый точно такими же живыми мертвецами, Миша не понимал, что же им движет. Сил на носку воды не оставалось, поэтому на Фонтанку он нес теперь не кастрюльку, а бидон без крышки, и каждый раз вспоминал Лизу и её дядю. Он надеялся, что у них всё хорошо. Он всегда улыбался, когда образ Лизы возникал у него в голове. Девочка была бойкая, пробивная. Такие обычно далеко идут. Жаль, что живёт не в то время и не в том месте. Неся карточку во внутреннем кармане через несколько дней, Миша шагал в ближайшую булочную в его районе с ещё меньшим запасом сил. В этот день хлеба по карточкам ленинградцам не предвиделось. Миша вышел из булочной, прошёл несколько метров, опёрся о столб и медленно скатился вниз на землю. Миша, прозябший от холода и голода медленно умирал на улице. Миша не мог открыть глаз. Мише было плохо слишком долго, и сейчас, сидя на промозглой улице с закрытыми глазами, он впервые за долгое время начал ощущать непонятное тепло и видеть свет. Звуков не было, а лишь какой-то непонятный гул стоял в ушах. Он слышал голоса родителей и каких-то давних знакомых. Что именно они говорили было не разобрать, но Миша отчётливо всё это слышал, как вдруг эти непонятные отдалённые голоса прервал довольно чёткий знакомый голос: — Дядя Миша? Открыть глаза Миша не смог, несмотря на то что очень этого хотел, лишь ресницы немного шелохнулись. Что-то внутри него мешало ему это сделать, что-то внутри него нашёптывало, что легче сдаться. — Дядя! Дядя! Тут Миша! Ему надо помочь, — раздался отчаянный голос Лизы. Данил быстрым шагом подошёл к Мише и начал тормошить его. По протестующим стонам, он понял, что Миша пока что ещё жив, водрузил его на санки и они с Лизой направились в госпиталь. — К-куда вы меня везёте? — спросил Миша, не находя сил открыть глаза. — В госпиталь, — ответила Лиза, чуть не плача. — Не на... не надо, — запинаясь в словах произнёс Миша. — Домой. Пожалуйста, домой. — Ты уверен? — с недоверием спросил Данил. — Да, — кивнул Миша. — Помирать — так дома. — И не таких откачивали, дорогуша, — немного хлёстко сказал Данил, поглядывая на ревущую Лизу. Раз не в отключке сейчас, значит не умрёт, по крайней мере, сколько Даниле приходилось видеть голодных смертей — всегда так было. — Просто домой, мне большего не надо, — продолжал нашёптывать Миша, но его никто не слушал. — Да привезу я тебя домой, успокойся, — сказал наконец Данил через некоторое время, после того как Миша долго и беспрерывно продолжал повторять одно и то же. Миша ничего не ответил. Лиза помнила расположение квартиры Миши и они смогли добраться до туда. Кашин был очень удивлён тому, что Миша закрывает дверь. Почти все ленинградцы не закрывались, потому что в этом не было никакого смысла. Он пошарил у себя в кармане и протянул Данилу ключи. Даня на руках донёс Мишу до постели. — Беги в магазин, — Даня протянул Лизе свою карточку. — Попроси хоть чего-нибудь, пусть вырезают что угодно. — Я поняла, — отважно кивнула Лиза и направилась к выходу. Даня сидел подле Миши и держал его руки в своих. Следил за Мишиным дыханием, подбадривал его, рассказывал что-то. Даня рассказал, что его уволили за прогул с завода, потому что он проспал свою смену. Товарищ, который должен был его разбудить — умер. Но кого же это волнует, верно? Карточку он у себя оставил полулегально, а потому не боялся её потерять. Рассказывал о том, что теперь будет получать иждевенческую карточку и не знает, как прокормит Лизу. О том, что его друг окончательно сошёл с ума и убивал маленьких детей. Даня обнаружил тело ребёнка в ванной, Лизе об этом не сказал, лишь забрал карточки и быстро с племянницей покинул квартиру друга. Миша слушал и слушал. Это было гораздо лучше чем радио. Несмотря на созданное ощущение, что Ольга Берггольц — твой друг, это всё было немного фальшиво и по-детски наивно. Живое общение гораздо лучше. Даня рассказал о том, что его сумасшедший друг предоставлял им кучу еды и как позднее понял Даня, Серёжа выменивал человеческое мясо на бесценный хлеб и щедро делился им с Даней и Лизой. Данил и раньше догадывался, что Серёжа вероятно делает нечто незаконное, но ел, потому что и помыслить не мог, что он занимается настолько ужасными и отвратительными вещами. Лизе он сказал, что Серёжа распродаёт фамильное наследство. Лиза, к счастью, поверила. Только благодаря этому хлебу они с Лизой и выживали, а теперь у них ни жилья, ни еды. Лиза вернулась обратно через двадцать минут. К груди она бережно прижимала кулёк. — Мне дали хлеба, — с горящими глазами сообщила Лиза, — То есть мне дали немного яичного порошка, а мужчина услышав про беду, обменял порошок на хлеб. Миша не мог шевельнуться. Даня усадил его в постели и отщипнул немного хлеба. Миша съел эту ничтожную порцию хлеба за несколько часов и провалился в глубокий сон, успев перед этим поблагодарить Лизу и Даню и предложить им остаться. Миша очнулся на следующий день, когда солнце уже высоко взошло. Рядом с ним сразу же возникла Лиза. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила Лиза, смотря в глаза сонному Мише. — Нормально, — устало приподнял уголки губ Миша. — Представляешь, сегодня в шесть утра по радио передали об увеличении хлеба! — задорно сказала Лиза. — Быть того не может, — неверяще произнёс Миша. — Теперь по иждевенческой карточке получают по 250 грамм, — радости Лизы не было предела. — А где дядя твой? — спросил Миша. — Он за водой пошёл, — ответила Лиза. — Я тогда пойду карточки отоварю, — сказал Миша и начал подниматься с постели, как вдруг Лиза упёрлась в его грудь руками и уложила его в постель. — Ни в коем случае, — категорично заявила Лиза. — Ты вчера ещё при смерти был. Дядя придёт и сходит. Или.. Или ты ему не доверяешь? — глаза Лизы округлились от осознания того, что карточки-то отдавать не очень хорошо знакомым людям чревато. — Нет, — покачал головой Миша, — я доверяю вам, иначе бы не позволил тут остаться. Да и вы спасли меня вообще-то. Просто по привычке. Сам себе не поможешь — никто не поможет. — Тогда лежи, отдыхай, — сказала Лиза. Сон не шёл. Всё таки в квартире было холодно, а в животе пусто. Если бы не Данил и Лиза, то сейчас он был бы в крематории. Миша лежал на своей постели и рассматривал потолок. Вспоминалось то счастливое время, когда всё было хорошо. Сейчас казалось, что хорошо уже никогда не будет. Миша не знал сколько ещё протянет в таких условиях. Миша не знал для чего ему жить в таких условиях. Зато Миша знал, что заставляло жить других. Вера в свою страну. Вера в Победу. Вера в Сталина. Вера в то, что ты значим. Иногда Миша жалел, что не мог быть таким же. Мысль о том что его назовут "стахановцем" не приносила счастья. Миша был не готов работать за идею. Хорошо, что в СССР не так много Миш. Миша терял счёт времени. В какой-то момент, в комнату зашёл уставший Данил. — Ты как? — спросил Данил, принося чистое ведро, которое использовалось в качестве туалета. — Нормально. Спасибо тебе. Я не знаю, как я могу тебя отблагодарить, — говорил Миша, но Данил его прервал: — Всё в порядке, не волнуйся, — успокоил его Данил и присел к Мише на кровать. — Вам есть куда идти? — спросил Миша. — Найдём, — отмахнулся Данил. — К Юре попробую попроситься, он должен понять. — Юра? — недоумевающе спросил Миша. — Двоюродный брат мужа сестры, — пояснил Данил. — Дальний, да, но обещал помогать, если попросим. — Оставайтесь у меня. Подожди, дослушай, — предвосхищая Данин отказ сказал Миша, — Я тут один не выживу. Мне просто нужно помочь немного с хозяйством. — Это очень щедрое предложение, — покачал головой Даня. — Втроём легче выжить, — Миша склонил голову набок. — Я... я не уверен, — наконец сказал Данил. — Это было бы замечательно, но я боюсь, что ты не осознаёшь масштабы... — Это взаимовыгодно, понимаешь? — спросил Миша. — Тебе с племянницей — жильё, мне — человеческое общение и помощь. — Я подумаю, — после некоторой заминки произнёс Данил. — Буду принимать это как согласие, — отозвался Миша. — Я... Я собираюсь в булочную, — неловко сказал Данил, игнорируя последние слова Миши. — Я могу взять твою карточку, чтобы отоварить? — Да, конечно, — Миша залез во внутренний карман и нашёл там заветную плотную бумажку, — Держи. Даня взял карточку, бережно разгладил её и засунул куда-то вглубь пальто и ушёл. В комнате было очень холодно несмотря на то что Миша был полностью одет в верхнюю одежду. Миша вообще не помнил когда он последний раз был без одежды. Наверное это было ещё в больнице, где было более менее терпимо жить. А как же прекрасно было раньше! Миша вспоминал, как мама ругалась, когда Миша был ещё в младшей школе, что Миша натащил грязи с улицы в коридор на своих ботиках, а сейчас Миша в валенках деда лежит на постели, в которой спит. Миша вспоминал как они ходили с папой на лыжах в поход зимой, почти такой же холодной как и сейчас, а когда приходили домой мама наливала им куриного супа и предлагала горячий чай. Сейчас куриный суп мог только сниться. Миша помнил как приходил к маме на работу несколько раз, ещё до войны, и у мамы в столовой всегда в огромной такой кастрюле лежала куча хлеба. Он был бесплатным. И ведь почти всегда кастрюля была полна. Сейчас за такую кастрюлю можно было купить много чего. Вопрос только, кто продаст кастрюлю хлеба в таком городе как Ленинград? Больше всего Мише не нравились люди, которые много активничали, разнося всякие громкие высказывания с патриотичным оттенком. Людей таких сейчас было немного правда, но всё же находились. "Движение — это жизнь" — кричали они. "Большая земля спасёт" — кричали они. У Миши наверху такая соседка жила, Зоя звали. На пару лет старше самого Миши была. Миша с ней вместе кровь ходил сдавать. Миша помнил как эта Зоя упрекала Мишу, что он мужик-то советский и должен и на заводе работать, и матери помогать, и культурно развиваться, потому что в Советском Союзе все за одного! Все семья, все мы братья и сёстры, Миша! Если тебе плохо, знай, товарищи помогут! И как бы не было плохо, всё будет хорошо! Сама Зоя отрабатывала две смены на каком-то металлургическом предприятии, ну и по мелочи в госпиталях помогала. Миша её тело в подъезде нашёл в конце ноября. С неё сняли тёплые вещи и оставили труп в подъезде. Потому что в Ленинграде люди — не семья. В Ленинграде люди не семья, но, в какой-то мере, справедливое общество. Воров чужого хлеба наказывали жёстко и незамедлительно, правда воров вскоре эта расправа перестала пугать. Миша помнил мальчика, который был чуть младше его самого, который схватил чужой хлеб с весов и начал прямо заглатывать его. Очередь сразу же накинулась бить парня, да так что у него пошла кровь. Кровь попадала на хлеб, а мальчик прикрываясь рукой, продолжал несмотря на побои есть этот несчастный кусок хлеба, окроплённый кровью. Мародёров люди не любили. Мародёров тоже ждала незавидная судьба и поэтому они стремились делать свои дела как можно незаметнее и быстрее. Главное — быстрее. Из-за этого страдали не просто мёртвые, но и умирающие, потому что у грабителей не было времени проверить дыхание, а только быстро раздеть человека и побежать. Страшно было жить, страшно было умирать. Было просто слишком страшно. Человек имеет свойство привыкать ко всему, поэтому маячившее чувство страха просто было и всё. Просто перестало быть нечто таким, на что стоило обращать внимание. — Миша! Тут дед пришёл какой-то сказал, что Федотом его зовут, — подошла Лиза к Мише, — Его пропустить? — Это управдом, — Миша приподнялся в постели. — Скажи ему, чтобы заходил. — Конечно, — быстро кивнула Лиза и вышла из комнаты. В комнату прошёл дед с короткой седой бородкой, весь укутанный в одежду, которая придавала ему вид полного человека. — И кто же эта юная леди? — спросил Федот, садясь на стул около Мишиной кровати. — Эта сестра моя троюродная, Лизой звать. Теперь со мной жить будет, вместе с её дядей. — А еённого дядю как звать-то? — спросил Федот. — Данил. Ты там их запишешь в жильцы, а то карточки то не дадут. — Не дадуть, не дадуть. А Данилу лет-то сколько? — Восемнадцать, — пискнула Лиза из угла. — Значитца паспорт у нас уже имеетца. А тебе, золотце, лет сколько? — Мне девять, — сказала Лиза приподняв нос. — Уже взрослая, — по-доброму усмехнулся старик. — Документы сохранились? — Да, — кивнула Лиза. — Ты их можешь принести? — спросил Миша. — Да. Мне их дядя передал на всякий случай, сейчас принесу, — Лиза вышла из комнаты, а вернулась с бумажками, которые передала Федоту. — Елизавета Романовна Неред и Данил Владимирович Кашин, — задумчиво посмотрел на Лизу дед. — И что троюродная, да? — По матери родственники, — пожал плечами Миша, понимая, что управдома заинтересовали три разные фамилии у родственников. — Всё сделаю. На февраль карточки здесь выдам, — наконец сказал Федот, удостоверившись в подлинности документов. — Спасибо тебе, — искренне сказал Миша. Федот лишь улыбнулся какой-то, свойственной лишь старым людям, улыбкой и покинул квартиру. — Почему ты ему наврал? — очень тихо, практически шёпотом спросила Лиза. — Потому что так Федот всё обязательно сделает за просто так. Знал бы, что вы просто мои знакомые, затребовал бы что-нибудь, — пояснил ей Миша. — Понятно, — кивнула Лиза. Девочка хотела о чём-то спросить, но стеснялась, и когда Миша подумывал напрямую спросить, Лиза вдруг выпалила: — Я тут... На этом пианино можно поиграть? — А ты умеешь? — Миша приподнял брови. Лиза ничего не рассказывала о своём музыкальном образовании. — Моя бабушка преподавала игру на фортепиано, а другая, мама Данила, на духовых инструментах играет, точно знаю, — сказала Лиза. — Я не особо любила уроки музыки, но мне нравится играть. — Ну что ж, — сказал Миша, поднимаясь с кровати. — Пошли, продемонстрируешь мне свои навыки. Лиза играла довольно хорошо. Она начала с упражнений, примеряясь к инструменту, а потом неуверенно начала играть. Музыка была знакома, Вальс цветов Чайковского. Звук был немного фальшив, да и Лиза сбивалась, но всё равно Миша наслаждался живым звуком пианино, потому что у него самого довольно таки давно не было никакого желания играть. А Лиза играла от души. Она высовывала от усердия язык, когда доставала своими маленькими пальчиками до некоторых клавиш. Иногда на её лице проскальзывало выражение смутного волнения, а иногда и нечто похожее на улыбку. Миша прикрыл глаза и вспоминал как он сам, будучи очень маленьким, играл на пианино. Как его хвалила мама, а на домашних концертах хлопал даже вечно недовольный дед Василий. Когда музыка закончилась, Миша похлопал. — А сыграй ты что-нибудь, — по-детски наивно попросила Лиза. — Ладно, — после некоторой заминки согласился Миша смотря в радостные глаза Лизы. Была одна композиция, которую Миша мог исполнить в любое время дня и ночи. Не потому что была любимой, а потому что это его экзаменационная работа. — Бах - Хорошо темперированный клавир, вторая часть, — немного гнусавым голосом произнёс Миша для пущего пафоса, и опустил немного одеревенелые из-за холода руки на клавиши. Пальцы двигались будто сами по себе. Миша бы при всём желании не смог бы вспомнить ноты в голове, но мышечная память всё ещё работала. Миша погрузился в себя, в эти звуки. В голове вставали картинки из счастливого прошлого, а так как мелодия была грустной, создавалось впечатление, что это было своеобразное вымещение всей тоски, скопившейся за дни блокады. Тоска по яркому Ленинграду, полного продуктов, счастливых людей и с чистым небом. — Великолепно, — послышались хлопки и голос Данила, как только Миша убрал руки от пианино. — Долго играешь? — Относительно, — пожал плечами Миша, — С пяти лет. То есть выходит одиннадцать. — Ничего себе! Ты играешь дольше, чем я живу, — восхищённо сказала девочка, поражённая игрой Миши. Как пианистка, Лиза понимала насколько сложно играть на таком уровне. — Я сходил за хлебом. По новым нормам, мне, как рабочему, досталось 300 грамм, вам по 150. То есть у нас на троих 600 грамм, то бишь по 200 на каждого, — рассчитал Данил вслух. — Подожди, — прервал его Миша. — У меня норма хлеба 150 грамм, значит я буду есть 150 грамм. — Не глупи, Миша, — раздражённо сказал Даня, разрезая каждый кусок на три части. — Не время для пустой бравады. Я не для того тебя вчера спасал, чтобы ты сегодня от голода окочурился. — Но... — Я тебе не лошадь, — Даня пододвинул Мише кусок. — Считай, что это мой подарок замечательному музыканту за столь великолепное произведение. — Спасибо, — поблагодарил его Миша и начал медленно есть. Это было гораздо выше Мишиных сил отказываться от хлеба. Он мог отказаться один раз, считая, что это лишь из вежливости и не подразумевает положительного ответа, но когда так настойчиво предлагают дополнительно третью часть твоей порции, отказаться невозможно. — Я пойду наверное, — сказала Лиза, доевшая третью часть своего пайка. — Куда? — спросил Миша оторвавшись от еды. — К Лидии Александровне, я должна сегодня квартиры с Ваней обходить, — доложила девочка. — Будь осторожна, — кинул ей напоследок Данил, и Лиза, сказавшая в ответ "Да", покинула квартиру. В кухне повисла неуютная тишина, подрываемая лишь звуком метронома. — Откуда у вас буржуйка? — спросил Данил, стремившийся прервать неестественную тишину. — Обменяли конечно же. Вас, кстати, вписали в квартиру, я договорился, — невзначай добавил Миша. — За...зачем? — Данил недоуменно посмотрел на него. — Ты спас мне жизнь. — А ты спас жизнь Лизе. Если бы не ты, она бы умерла, — Данил замолчал, а потом продолжил говорить медленным и дрожащим голосом: — Знаешь, бомбоубежище, в которое я наказал ей ходить, завалило. Никто живым оттуда не вышел. — Это удачное стечение обстоятельств, что Лиза оказалась со мной, не более. Ты же мне действительно помог и спас меня. А кроме этого ты на меня и паёк тратишь, и за водой сходил, да и вообще умер бы я тут без тебя, — сказал после паузы Миша. Данил был на полголовы выше и шире в несколько раз, по сравнению с Мишей. И в сравнении с ходячими мертвецами на улице, Данил казался огромным. Вероятно, особенность телосложения. У Данила были серо-голубые, светлые глаза с живым блеском. Из под шапки виднелась бледно-рыжая чёлка, а лицо было усеяно веснушками. Объективно говоря, Данил не был красавчиком. Вряд ли за ним бегали влюблённые девчонки. Данил был больше похож на брата. На такого брата, который бьёт морды красавчикам за свою любимую сестрёнку. Миша похож на правильного парня, который всегда самостоятельно выполняет все уроки, слушается родителей и помогает по дому. Миша был мягким и, как успел выяснить Данил, благородным. А ещё Миша был прекрасным пианистом, который даже с окоченевшими руками мог красиво играть. — Расскажи что-нибудь о себе, пожалуйста, — Миша посмотрел на Данила своими бездонными чёрными глазами. — Что же рассказать, — Данила поправил шапку, — Ну, меня Данилом зовут. Мне восемнадцать лет в ноябре исполнилось, на фронт не забрали. Сказали, что на заводе во мне большая нужда. Так думал, что после школы в музыкальное училище поступлю. Больше и не знаю что сказать. — А на кого? — спросил Миша. — На композитора, — ответил Данил. — Потом в Петроградскую консерваторию, если получилось бы. А ты? — Тоже думал об училище. Правда на пианиста. Папа против был, но я думаю свыкся бы. Не считает музыку мужским занятием, — пояснил Миша. — Не обращай внимания. Главное, что тебе нравится музыка. Ты очень красиво играешь, — похвалил его Данил. — Спасибо большое, мне очень приятно, — поблагодарил его Миша. — Не за что, — улыбнулся Данил и Миша поймал себя на мысли, что улыбка у Данила была красивой. Миша уже давно не видел улыбающихся взрослых людей.