Культура жестокости

      Некоторые воспоминания всегда будут приносить боль. Как бы перед зеркалом ты ни улыбался, кривя измождённые от тоски черты, повторяя мантру: не тревожит, не беспокоит, уже не болит. Они — незаживающие воспаленные раны, навечно украшенные швами с тонкими серебряными нитями и вспухшими нарывами, которые время от времени чудовищно болят, пульсируют, словно из них вот-вот вырвется фонтан нечистот вперемешку с кровью и густым бледно-желтым гноем. Но реальность менее красочна и гротескна: только сиротливая слеза, запекшаяся на щеке и хриплый крик в пустой квартире; только преследующий страшный сон в темных тонах с запахом крови; только смутный тревожный образ, таящийся во мраке, неизменно вызывающий дрожь и приступ рвоты. Этой запредельной и невыносимой боли никто не заметит. Она так причудливо тиха. Гной не брызнет, крик утонет в стыде, останется на растрескавшихся губах, пораженных хейлозом. Не комильфо рыдать в таком возрасте, да и показывать свои уродливые шрамы, выпрашивая жалости. Грубо отказывают в сочувствии ранам, выставленным напоказ. К тому же никто не разделит, не поймет боли и отчаяния, не найдет даже трагедии в произошедшем. «Верится с трудом, может, ты приукрашиваешь, ведь ты такой своеобразный человек», — полуутешение, полуобвинение, звучит уверенно и слегка снисходительно, даже кроется улыбка в уголках красиво очерченных малиновых губ; все это — слова, сказанные глядя прямо в глаза, без стыда и капли сочувствия. Все равно, что сказать: «Пак Чимин, ты неисправимый лжец, ты же сам всегда этого добивался?» — но так, конечно же, никто не скажет. Слишком уж грубо будет звучать, так не положено, к тому же вроде бы друзья? И где то хваленое дружеское сострадание и участие? Они — бесформенные тени с одним пустым лицом на всю темно-серую массу — подбодрят: «Не сгущай краски, вся жизнь впереди». Именно поэтому Чимин перестал говорить с людьми.       Ровный нотный стан тоже не разделит чудовищной муки. Он привычно молчалив и равнодушен ко всему миру, но хотя бы настойчиво не выдает оптимистичные комментарии, не ведая полной картины, не полагает самоуверенно, что жизнь устроена проще механизма часов, что все на свете можно пережить, просто сказав себе: «Хватит ныть». Лучше уж с ним — безучастным и неживым, лишенным эмпатии и намека на сопереживание, — чем с людьми. Вычерченные ноты заменили замысловатые буквы, бесконечные нотные тетради — нудные и бесцельные разговоры по душам, музыка заменила общение и связи (в итоге вовсе вычеркнув людей), укутала в свою нежную незапачканную реальностью плоть и срослась с живым телом и душой где-то в области ребер. Чимин относительно счастлив в своем несчастье только благодаря ей.       Квартира Намджуна все так же приветлива (открыта всем встречным, всем незнакомым, всем чужим), светла, пахнет работой и пятиминутным сном, слегка не прибрана, что возвращает Чимина в другую жизнь, где легкий творческий беспорядок соблюдался всегда, являясь уже не случайностью или следствием нехватки времени, а необходимостью. В коридоре огромное количество обуви, которую никто и не думает разбирать, она выстраивается шеренгой у стены, хозяину ничуть не мешает, а Чимин спотыкается о светло-коричневый ботинок и едва не летит на пол, успевая найти опору в стене; в гостиной стол ломится под тяжестью бумаг, диван завешан одеждой, но в остальном чисто; на кухне совсем обычно: почерневшая джезва на плите, прожженная сигаретами голубая скатерть, корзинка для фруктов, в которой лежат обломки печенья (ни одного целого) и конфеты в пестрых обертках, а чашка Чимина с отколотым краешком и полустёртым рисунком полевых цветов. Кофе чуть изменился на вкус, возможно, Намджун перешел на другую марку, а в остальном возникает стойкое чувство, что Ким замер где-то в прошлом. Миновало уже почти два года. Намджун был единственным, кто не сказал: «Ерунда».       — Как у тебя дела?       Чимин рад (пускай по нему не видно: безэмоциональная маска, пустое выражение лица), что Намджун совершенно не постарел. Он, кажется, остался все тем же парнем, которого Пак знал: ямочки ярко выражены, глаза полны страсти и неземного вдохновения, словно он прямо сейчас готов сорваться с места и отправиться творить в соседнюю комнату, ненавязчивая бедность сохранена (как дань отказу от роскоши и рабства вещей), улыбка немного печальная, но это вполне оправданно, да и не портит прелести лица, и, тем более, долгожданной встречи. На Киме светло-серый свитер, и это тоже навевает воспоминания. Кажется, именно в таком он был на первом большом выступлении Чимина, но Пак не уверен: слишком свежо выглядит для такой древней вещи. Память давно играет с ним в дурные игры, додумывает множество вещей. Все поддается сомнению. Все его существо с того дня сохраняет незыблемую неуверенность, словно ум все еще отрицает произошедшее, уверует в сон и скорое пробуждение. Хорошо бы было проснуться. Потным, загнанным, утомленным, но чистым от того, что произошло. Хорошо бы заново родиться. Но время идет вперед, тело стареет, а кошмар и не думает заканчиваться.       «Как всегда», — пишет Пак мелким почерком на белом альбомном листе.       Чимин не знает, что еще написать. Огромное белое пространство нашептывает, что чего-то не хватает, но им уже попросту не о чем говорить. Дело не в том, что миновало два года, а они виделись от силы раз пять и растеряли все ниточки, все связи, все дружеские атрибуты. Дело в том, что Чимин больше не стремится к общению с людьми, и даже когда-то ценные связи сейчас для него обременительны, стягивают и давят, как на сердце, так и на мозги, удавкой. Несмотря на то, что приятно врываться в невозвратные дни, любоваться живописными пейзажами прошлого, но тревога продолжает сковывать разум, а еще обида за то, что повторению любой трепетный момент, обласканный памятью, не подлежит.       — Слышал, последняя твоя композиция получила высокие оценки. Гордишься собой?       «Наверно, не знаю, я просто делаю то, что у меня получается»       Повисло молчание. Намджун впился в последние ровно написанные слова и не желал отрываться, внимательно разглядывая каждую букву. Будто бы в них было заключено что-то особенное, какое-нибудь таинство, нуждающееся в его внимании. А может, они — ровные чуть неразборчивые буквы, растекшиеся по поверхности белоснежного листа — напомнили ему о чем-то или же толкнули в какие-нибудь глубокие и мучительные размышления. Намджун всегда думал. Этим он отличался от большинства. Еще когда они учились в школе, его называли благоразумным не по годам, потому что огромное количество времени он проводил в своих думах, в своих мирах, в отличие от того же Чимина, не сильно обремененного мыслительной работой. Интересно, а о чем он думает сейчас? Чимину хочется написать размашисто и крупно, чтобы увидел каждый: «Это не твоя вина», — но всякий раз, когда он сжимает маркер, готовится к этому откровению, рука начинает предательски дрожать. Сказать «я простил» и действительно простить — разные вещи. Все ли можно простить? Чимин знает, что нельзя, но Намджуна можно, потому что его вина совсем незначительна. Он просто не взял трубку. Разве за это можно казнить? Однако Чимин все еще не может усвоить, что время не имеет сослагательного наклонения и грезит о том, что было бы, если Намджун все же соизволил поднять трубку. Нельзя предотвратить то, что уже случилось. Надо смириться, забыться, отпустить. Рана болит ночами и лишает сна, но это все равно — не его вина.       — Ты собираешься сотрудничать с Юнги?       «Не уверен, что хочу писать музыку для айдол-группы»       — Чимин, я понимаю, что ты хочешь заниматься более интересными вещами, — Намджун долго подбирал подходящие слова, потирая руки, — но это отличный шанс. Воспользуйся им.       Чимин задумался, внимательно всматриваясь в серьезное лицо Кима с явно проступающим волнением и беспокойством. Говорит даже с легким, но ощутимым нажимом, чтобы Пак задумался над предложением, так говорят с подростками, которые не считают необходимым думать о будущем, уповая на волю случайности, которая точно улыбнется именно им. Все же стоило и догадаться, что слухи в музыкальной среде разносятся быстрее, чем создаются. Пак и сам знает, что уже не раз провалился. Глупо и с треском. Последняя композиция получила на самом деле чертовски низкие оценки, мало приятных отзывов и даже была высмеяна каким-то музыкальным критиком («настолько тривиальной и пустой работы я не видел давно»), о чем Намджун точно знает, но врет, потому что хочет подбодрить. Перспективный в прошлом композитор и пианист Пак Чимин превратился в конченого неудачника, который не может создать ни одной оригинальной композиции, отдаваясь бесчисленным самоповторам и копированию работ действительно талантливых людей. Если поразмыслить, то это даже трогательно, что Намджун спешит, спотыкаясь, на помощь, а вместе с ним и Юнги, от которого Пак меньше всего ожидал поддержки и участия, тем более после той пышной ссоры, где Мин попросил Чимина в пылу злобы умереть. Неужели он уже настолько жалкий, что люди всеми силами желают ему помочь?       «Вы все еще с ним спите? А то уж слишком щедро для Мин Юнги»       Намджун удивлен, рассержен, немного смущен, но старается не показывать этого. Плохо выходит. Он кротко кивает, сдерживая порыв высказаться, видно, как чуть приоткрываются его тонкие губы, но потом вновь сходятся, не издавая ни звука. Ясно, что у него на уме. Чимин отлично слышит это: «Пак Чимин! Ты был так талантлив! Так невероятен! А что с тобой стало сейчас? Неужели ты не понимаешь, что такими темпами ты…».       Неужели так плохо быть никем?       Пак вдруг чувствует, что ему давят на грудь. Словно кто-то положил большую ладонь и надавил, что есть сил, желая проломить грудную клетку, разбить ребра, заставив их пронзить сердце. Намджун не замечает тени боли на чужом лице, что-то монотонно говорит о шансах, о надежде, о возможности, о Юнги, который вышел навстречу, несмотря на все, что было между ними в прошлом. Чимин почти не слушает, впивается короткими ногтями в скатерть и все не может отделаться от давящей на грудь руки. Только после того, как Намджун умолкает, печально вздыхая, Чимин понимает, что за гнетущее чувство поселилось в его груди. Да, это именно оно. Не общаясь с людьми, такое быстро забывается. Хотя Пака оно никогда сильно не тревожило, наверно потому что все он делал от души с чистым намерением, порой смазанным желанием повеселиться, но с такой наивностью и детской непосредственностью, что его нельзя было ни в чем обвинить. Сейчас же им владели отнюдь не светлые и высокие чувства, а темные, безобразные, искорёженные пребыванием в одиночестве и обидой на весь мир за то, что никто не смог понять и спасти.       Да, именно так выглядит стыд.       К Юнги не хочется идти. Словно бы он не на соседней станции находится, а где-то у Нептуна обитает. Намджун заставляет, приходит к Чимину пораньше, помогает собраться, а затем тянет за собой в свою машину, все повторяя, что это возможно единственный такой шанс, последний шанс, тот самый шанс, о котором так любят снимать фильмы и писать книги, который упускать нельзя, за которым будущее, свет, надежда. Чимину честно все равно, какой у него там лимит шансов. Он чувствует, что уже ничего не чувствует. Ни к жизни, ни к музыке, ни к своей карьере. Ему плевать на то, что творится с его жизнью. Но накопленные деньги кончаются, а работать где-то на предприятии или в душном и пропитанном потом офисе его не прельщает. Поэтому приходится идти. Еще непонятно, кто кому одолжение делает.       С Юнги не хочется говорить даже с помощью альбома, жестов, пантомимы. С ним не хочется находиться даже на одной планете. У них по-прежнему слишком много противоречий, недосказанностей, тайных обид, а еще Чимин его тоже не простил, хотя вины на нем еще меньше, чем на Намджуне. Он ничего не сделал, но все равно вошел в круг непрощенных. Чимин понимает, что его кредо неожиданно стало «не прощаю никого» вместе с «ненавижу всех». Немного печалит, что стало так (особенно, когда вспоминая, как было раньше). А потом вспоминается тесная студия на мансарде, завешанная картинами, бокал красного вина, странный непривычный вкус, который скрылся за звонким смехом и открытым обожанием. Да. Все же люди заслуживают презрения, ненависти, отвращения. Руки грязные. Надо помыть.       В здании компании Чимин чувствует себя очень неуютно. Прячет руки в карманы пальто, с опаской оглядывает светлые стены, цветы в больших горшках, красочные абстрактные картины, натянуто улыбающиеся лица. Намджун идет впереди. Здоровается со всеми, пожимает руки, улыбается и кланяется, как какой-нибудь китайский болванчик. Чимин тащится позади, не желая присоединяться к приветствию. Некоторые встречные бросают на него неслучайные взгляды, уже готовят улыбку и слова, тянут руку для рукопожатия, Пак просто отводит взгляд, делая вид, что ничего не заметил. Он не видит смущения и проступившей неловкости. В карманах жарко, но риск испачкаться слишком велик.       В Юнги спустя два года мало что переменилось: привычно недовольное лицо, светлая кожа, волосы мятного цвета и все обвиняющий взгляд. Чимин думал, что сдержится (ему просто будет все равно), но все же под наблюдением темных глаз ему становится не по себе, зрительный контакт не удается, взгляд соскальзывает к полу и остается пылиться там. Пак ничего не говорит. За него отчитывается Намджун в своей веселой манере, у него хватает сил даже на шутки и сомнительные остроты, хотя на них никто не реагирует. У Юнги сложены руки на груди, линия губ выражает недовольство и презрение. Чимин уверен, что он скажет что-то, какое-нибудь броское слово, воткнет куда-нибудь иголку, чтобы проверить реакцию или просто позабавиться, такой уж Мин Юнги. Но этого не происходит. Сухо, обстоятельно, голос звучит, как у Намджуна, когда тот говорит о чем-то важном. Нет никаких хитрых интонаций, скрытых ловушек, речевых хитросплетений. Кажется, что даже взгляд Юнги чуть смягчается, становится больше равнодушным, чем недовольным или рассерженным. Чимин замечает в лице хена усталость, которая два года назад была менее явной. Юнги в отличие от Намджуна постарел сильнее.       — Он все еще не говорит? — это единственный вопрос, который задает Юнги, при этом смотря Чимину прямо в глаза, но обращаясь к Намджуну, словно Пак тут мебель или ничего не решающая декорация.       — Да, — тянет Ким, почесывая затылок. — Но важно же в нем совсем другое, верно?       Юнги вздыхает, похоже, смиряясь и с этим.       — Мы делаем альбом для моей новой айдол-группы. В стиле ар-н-би. С группой познакомишься завтра. Тема альбома «юность» во всех ее проявлениях. Конечно же, с первой влюбленностью и всем вытекающим. Довольно банально, поэтому я надеюсь, что ты сможешь привнести что-то новое. Вот, — Мин протянул стопку скрепленных скрепкой бумаг, — тут наработки, идеи, читай и включайся в работу.       По тому, как ровно и безразлично чеканил Юнги, Чимин сразу понял, что он в нем совершенно не заинтересован. Пак проглядел листы мельком, но уже заметил знакомую фамилию успешного ныне композитора, который работает над этим альбомом. Даже Чимину его имя внушает больше доверия, чем он сам. Мин явно собирается дать ему написать только одну песню, но не для того, чтобы узнать, на что он способен (Юнги явно осведомлен даже лучше Намджуна, потому что никогда не пропускает музыкальные новинки), он делает это ради эгоистичного желания своего парня. Чимин не хочет, чтобы его так открыто жалели, так откровенно показывали, что чувствуют его слабость и полное отсутствие перспектив. Это попросту унизительно. Он никогда не был тем, кто нуждался в руке, в подачке, в счастливой карте. Но сейчас все изменилось, больше никто не заинтересован в его работе и это предложение — единственный шанс остаться на плаву и вернуться в музыкальную сферу с триумфом. Юнги сам не сильно рад тому, что протягивает руку человеку, которого искренне и от всего сердца презирает. Чимин понимает, что ему тоже предстоит подыграть.       На следующий день Чимин приходит в назначенное место первым. Даже Юнги чуть опаздывает, не говоря о группе. Он показывает младшему просторную студию, оборудование (новое, качественное, навороченное), фортепиано, очередные наброски, сделанные только вчера. Он говорит безжизненным голосом, не смотрит Чимину в глаза, поэтому у Пака возникает чувство, что он — привидение, случайно оказавшееся в студии Юнги или же его личная галлюцинация, Мин хорошо управляется и без собеседника. Чимин волновался, что он захочет поговорить на какие-нибудь тоскливые темы, может, впадет, как и Намджун, в демагогию о жизни, смерти и выборе профессии, может, нравоучительным тоном будет поучать и объяснять где же Пак налажал, что опустился на самое дно, на колени перед самим Мин Юнги. Но старший учтиво молчит. Даже не спрашивает: «Как ты докатился до этого?». Хотя он-то знает.       Они практически полчаса сидят на разных концах студии и ни о чем не говорят. Чимину очень хочется написать: «Извини», — но он слишком хорошо знает, что многие вещи нельзя никак простить, поэтому слово остается в голове, маркер в кармане, а Юнги в другой части вселенной, закрытый и недоступный, каким отныне будет всегда. Группа является с большим опозданием в полном составе и в ужасно приподнятом расположении духа: кричат, шутят, кривляются, бесятся, дерутся. Мин говорил, что самому старшему из них двадцать три, а остальные чуть младше, но все достаточно взрослые, ответственные, серьезные и, конечно же, безумно увлеченные музыкой, что как бы должно быть гарантом: они в проект вложат кровь, пот, слезы, не пожалеют ничего, все до последней капли. Но видя этих неоперившихся, буйных, передразнивающихся, пахнущих терпким потом и молоком, Чимину кажется, что Мин сильно преувеличил. Они выглядят, как шестнадцатилетняя шпана, которая о жизни ничего не знает и только и может, что разные звуки издавать да школьниц за ляжки щипать. Пак понимает, что не ему придираться, но исходящая от них аура так и нашептывает, коварно улыбаясь: «Музыка — это такая ерунда». Чимин мало к чему в жизни относится серьезно (последние два года вообще нет таких вещей), но работа для него всегда занимала особое место в сердце. Несерьезность к работе он не мог простить никому.       Ребята сильно заинтересовались новым композитором. Перешептываться — это для девчонок, они горланят во все горло о том, как это необычно, что такой неизвестный парень к ним в композиторы (есть же варианты получше!). Чимину ни разу не обидно. Он сам понимает, как нелепо выглядит со стороны. Его имя на полосах не светится, о нем говорят только шепотом, да и вспоминая отнюдь не творческие заслуги, а более пикантные подробности. Он — никто. Большое ничего, не вызывающее никакого доверия. Неудивительно, что сорванцы кривят лица, морщатся, и все не могут усвоить этого знания. Юнги их успокаивает, наплетая что-то о таланте, ярком воображении и тонком вкусе, которые сейчас так им необходимы для создания потрясающего альбома. Чимин косится на Мина, подмечая, что тот даже не краснеет, выдавая такую чушь. Талант? Конечно. Скорее переоцененный неудачник, когда-то в прошлом посаженный на позолоченный стул. Юнги называет всех участников по именам, представляя, а Чимин и не пытается запомнить: лица для него все одинаковые, они сливаются в одно пятно, в одно тупое выражение. Один. Пятый. Седьмой. Одинаковые и совершенно ему неинтересные. Ни к чему занимать голову бесполезной информацией.       — А его зовут Пак Чимин, — говорит Юнги, поворачиваясь к младшему, передавая ему слово.       В очередной раз Чимину совершенно нечего сказать. А что он должен говорить? «Из-за того, что моя жизнь круто наебнулась два года назад, ебырь этого бледнолицего хмыря притащил меня сюда писать для вас уродские штампованные песенки, подтверждая тем самым мою абсолютную творческую импотенцию и вербальную нищету, при этом делая вид, что мне все это интересно, и я всем этим дико увлечен», — будет слишком длинно и Юнги «ебыря» не оценит, поэтому Чимин вздыхает, открывает новенький альбом на пружине, купленный специально для этого дня, и разборчиво пишет:       «Меня зовут Пак Чимин. Рад знакомству. Надеюсь, что мы создадим прекрасную музыку»       Невообразимое удивление застывает на семи одинаковых лицах. Возникает блаженная, тягучая, как золотистый душистый мед, тишина. Чимин наслаждается этой минутой потрясения, потому что, наконец, они все замолкают (кажется, впадают в полное оцепенение и даже не дышат), дают возможность спокойно думать и чувствовать. От шума, воплей, лишних движений у Пака снижаются когнитивные способности, и сильно портится настроение (вплоть до мыслей об умышленном убийстве всех виновных), поэтому он предпочитает работать в тишине. А птенчики, похоже, тишину умеют создавать только в критических ситуациях, когда процессоры перегружаются, перегреваются и система перестает отвечать, сияя невинно-голубым экраном.       — Он, что ли, не говорит? — кто-то отходит от страшного открытия и тихо интересуется.       Чимин ждет, что Юнги все разложит по полочкам, прольет свет на эту ситуацию, выдумает какое-то крутое объяснение (не имеющее ничего общего с реальностью), которое покорит детишек, не способных к критическому мышлению, но Мин стоит рядом, сложив руки на груди, и так же дожидается от Пака ответа. Если бы лицо Юнги не было настолько нечитаемым, Чимин бы решил, что это что-то вроде мести. В итоге Пак перевернул страницу и написал:       «Да»       Тут же началась лавина вопросов. Теперь интересно было всем. Чимин решил, что на все отвечать нет смысла, выбрал парочку и быстро написал краткий ответ, который должен был удовлетворить абсолютно всех. Раз Юнги позволяет себе безбожно врать, то чем Пак хуже? Разводить детей — это весело. Тем более они с Мином не уславливались, что все сказанное в стенах студии должно быть чистой правдой, заверенной желательно у четырех нотариусов и одного президента.       «Несчастный случай в ходе работы. Язык жестов не знаю. На музыке это не сказывается»       Конечно, ребята не были удовлетворены. Ответ раззадорил их еще больше. Будто бы они никогда в жизни не видели немого человека. Они стали задавать еще больше вопросов (причем звучали и какие-то совсем неуместные), тогда уже вступился Мин, напомнив, что они тут, между прочим, музыкой занимаются, а не интервью проводят с пристрастием. Чимин изумился, ведь казалось, что Юнги отдаст его на съедение своим дворняжкам, а тут вдруг бросился защищать, причем так, что дошел до угроз (несерьезных, но зная характер Юнги, то Чимин уверен, что он вполне может кого-то подвесить за щиколотки на несколько суток за неповиновение).       Они обсудили пару раз идеи для альбома, поговорили о уже имеющихся композициях и даже прослушали их. Чимин едва удержался от того, чтобы истерично не рассмеяться: при уже имеющихся песнях нанимать его — какой-то абсурд. Намджун головой поехал, что ли? Музыка выдержанная, красивая, мелодия запоминающаяся, но не давящая, текст впечатляет простотой, плавностью и живостью. Это прекрасная работа. Да, пару треков звучат сыровато, им не хватает объема, но это так незначительно, ведь можно поправить и довести до совершенства. В общем, выходит очень простой и душевный альбом, достойный того, чтобы его слушать. Особенно хорошо вписывается голос одного из ребят. Чимин выделяет его для себя. Навык пения, да и сам голос у него на более высоком уровне, чем у других. Ему бы в соло идти с такими параметрами. Хотя он отлично подстраивается под своих коллег: дополняет звучание, угасает, давая выделиться одному, а потом выступает красиво вперед, скрывая недостатки еще одного вокалиста. Пак не удивляется, когда этого паренька называют главным по вокалу и его щедро нахваливает сухарь Юнги. Чимину остается непонятно только одно: как он-то сюда попал? Работа над альбомом почти завершена. Выглядит он достойно, даже индивидуальность есть, несмотря на избитость мотивов. Зачем он тут? Дурака валять? Пак не понимает, но и объяснять ему никто не торопится. Он смотрит на Юнги с вызовом, надеясь, что тот расшифрует его послание, но Мин останавливается на нем редко и явно озабочен совсем другим.       После того, как ребята уходят на тренировку, Чимин решается все же поднять этот немаловажный вопрос. Возможно, ему тут нечего делать. Так стоит ли тратиться? Конечно, деньги лишними не бывают, но Пака все равно коробит от того, что он ничего не будет делать, а получать будет за красивые глаза и страдания минувших дней. Это как-то нечестно, несправедливо. Чимин не большой любитель фортуны и с опаской относится к неожиданным дарам. Он чувствует, что ни к чему хорошему это все не приведет. Лучше сейчас обрезать ненужные нити, распустить связи и не прикрываться тем, что жалко. Жалко всех.       «У тебя есть отличный композитор. Зачем я тебе? Деньги тратить некуда?»       — Я сам разберусь, на что мне тратить мои деньги, — холодно произносит Юнги, сверля Чимина темным взглядом. — С тебя нужна одна лишь песня, которая отлично впишется в альбом. Гонорар получишь приличный. Что тебе еще надо?       «Мне твоя жалость не нужна», — пишет быстро Чимин, чувствуя укол в зазоре меж ребрами.       — Она не моя, — так же ровно, таким же ледяным голосом говорит Юнги. — Намджун слишком много возлагает на тебя, я же просто исполняю его просьбу.       «Не слишком ли жирно? Ты же терпеть не можешь меня»       Юнги утомленно вздыхает. На секунду Чимину кажется, что его взгляд меняется, словно тает, чуть оживает, приобретает какую-то чувственную живость, трогательную теплоту, которых он не видел никогда в этих темно-карих глазах. Мин понимает, что слишком открывается и отворачивается от Чимина, не давая тому окончательно убедиться в том, что глаза Юнги полны жизни и чувств. Только что проступила хрупкая душа, показавшись через зеркало в ее темницу, обнажилась тайна, доступная взору Намджуна, который всегда видит суть вещей. Но Пак не уверен. Слишком уж часто он стал додумывать то, чего в жизни нет: от скуки, от одиночества, от невыносимости дней. Возможно, так причудливо упал свет, придав глазам напротив таинственный блеск. Так или иначе, спина Юнги не выражает ничего, кроме наверно сколиоза, но Пак не врач и не ему диагнозы тут ставить.       — Ты все такой же неисправимый дурак, Пак Чимин, — бросает на прощание Юнги, просит хорошо поработать и уходит.       На груди Чимина вновь появляется чья-то крепкая рука. «У Теккерея была ярмарка тщеславия, а у нас ярмарка сострадания», — уязвленно подмечает Пак и тоже покидает студию.       — Обещай, что не будешь ничего принимать.       Намджун встал в позу: руки на боках, взгляд острый (можно порезаться), тон назидательный и повелительный, а глаза горят праведным огнем, внушали бы страх, если бы Пак хорошо хена не знал. Чимин смотрит на него снизу вверх с дивана, продолжая хлебать шампанское. Он и не ожидал, что Ким заявится поздно вечером после работы, чтобы поговорить по душам и дать свои ценные наставления, поеденные молью и обработанные нафталином. Пак не обижается, потому что будь у него такой подопечный он бы тоже был чертовски озабочен его судьбой, вернее красочностью его падения и дамокловым мечом, зияющим у него над головой. Намджун чувствует беду и берет на себя ответственность. Юнги повезло с парнем: Ким его никогда не подведет. Ну, а если такое все же случится, то Мин может не сомневаться: этот парень сделал все, что в его силах и даже больше.       «Я ничего не принимаю», — пишет криво уже размякший от шампанского Чимин, а затем демонстрирует Намджуну. По тому, как недоверчиво изгибаются его брови, резче становится линия тонких губ, становится ясно, что Паку он совершенно не верит.       — Я не говорил об этом Юнги, поэтому, прошу, не делай глупостей.       Чимин злится. Тон Намджуна так и сквозит неверием. Именно так благоразумная и высушенная невзгодами жена говорит со своим мужем-алкоголиком, уже зная (видя наяву), чем обернется его очередной выход из дома, что он вернется поздно, грязный, потный, пьяный, с запекшейся рвотой на вороте куртки, абсолютно невменяемый, шумный и желающий секса. А она стерпит его. В очередной раз (тысячный, миллионный). Может, даже выйдет к нему в нежно-розовом пеньюаре, протянет худую дрожащую руку и утянет в спальню, прося, бесконечно прося слабым от бессилия голосом. Потом будет шум, возня, парочка пронзительных криков, затем характерные звуки надламывающейся от тяжести двух тел кровати, а потом тихий-тихий плач к луне и звездам под боком уже уснувшего супруга, получившего свое. Так мама Чимина поступала всегда.       Пак дважды подчеркивает свою фразу, затем обводит пару раз в овал, резко вырывает лист и протягивает Намджуну.       — Я хочу верить тебе, — печально чеканит Ким, вглядываясь в написанные слова. — Чимин, не подведи меня.       Утром Чимин оказывается в студии в очередной раз слишком рано. Менеджер — щуплый улыбчивый мужичок средних лет, — открывает ему дверь и помогает включить оборудование, без конца тараторит, говорит о трудолюбивости ребят и огромных перспективах. По тому, как уверенно и наивно звучит его голос, Пак решает, что верит он своим словам на более чем сто процентов. Уже в студии Чимин пишет Юнги, что на месте и приступает к работе. Хен даже не отвечает, но Пака это не тревожит: он опять включает уже имеющиеся композиции и листает примерную лирику. В голове пока пусто, чисто и нет никаких идей, что на самом деле — очень плохой знак. Если все продолжится в таком духе, то Чимин и аккорда родить не сможет. Тема юности обширна и чудовищно вариативна, по ней только песенки и писать, но Пак давно уже отжил свою юность, в возрасте двадцати семи лет он и позабыл, что значит быть подростком. О первой трепетной любви ему тоже совершенно нечего сказать. Все эти воспоминания остались за бортом, выцвели, потеряли форму, забылись, и хорошо бы было, если никогда не вспоминались. Но Чимин помнит что-то урывками, где-то выступает только-только распустившиеся цветки сакуры, напоминая о поездке в Японию, где-то проступает последний ряд красных кресел в кинотеатре и карамельный попкорн, от сладости которого сводит зубы. А где-то проступает зловещая ночь двухлетней давности, бокал алого вина в руке, звонкий смех, затем жар, пульсирующий в каждой клетке, тянущая боль без определенного эпицентра, чей-то тошнотворный запах и гнетущая своей молчаливостью темнота.       Теперь все воспоминания о любви носят отпечаток той ночи, предостерегая: такое может случиться вновь. Только потеряй бдительность. Только доверься больше необходимого. Только реши, что ты в безопасности. Рапира войдет чуть левее сердца. Так резко, что даже не поймешь. Успеешь лишь восхититься элегантным изгибом эфеса, а затем придется утонуть. В боли, в обиде, в отчаянии. Ничего страшного. Дно совсем близко. Падение растянется на вечность, но худшее ждет впереди, когда ночь пройдет, утихнет, рапира покинет свое лоно, а ты останешься с колющей раной, из которой что-то течет, источая губительный аромат.       У Чимина дрожат руки. Он сжимает листы так сильно, что на них появляются вмятины, бумага сминается, теряя свою презентабельность, но не возвращая Паку рассудок и чувство реальности. Он вновь потерялся в лабиринте своих воспоминаний, окрашенных в тона той роковой ночи. Проигрывает раз за разом, возвращая иголку граммофона в тот день, и вслушивается в дребезжащую мелодию собственного отчаяния. И сколько бы ни была прослушана эта осточертевшая полоса, Чимин продолжает упорно к ней возвращаться. Он ищет что-то в отзвуках, в шумах, в красках, но так и не находит того, что может подарить ему утешение. Только дрожащие звуки, раздирающие рану, давящие меж серебряных нитей, только опять боль. Дорожка кончается и за ней следует только тишина. «Доволен?» — издевательски вопрошает невидимый собеседник. Иголка вновь оказывается в начале и начинает свой унылый ход.       — О, хен, ты уже тут.       Мягкий голос разрывает связь с прошлым. Иголка издает скрип и взмывает вверх. А Чимин оказывается на стуле в окружении бумаг. Беспорядок выглядит компрометирующим. Пак быстро опускается на пол, судорожно собирая наброски, браня себя за излишнюю мечтательность, которой не место на работе (да и вообще в его жизни). Парень, возникший в дверях, вдруг оказывается рядом и помогает собирать раскиданные листы.       Нужно отвлечься. Забыться. Зацепиться за реальность. Чимин примечает красивые длинные пальцы рук. Он поднимает глаза выше и оглядывает молодое симпатичное лицо с на удивление большими глазами, в которых так и плещется наивность да детская чуткость. Имени Пак не помнит, но знает, что это тот самый обладатель чувственного голоса, так отлично вписывающегося в любую композицию. Тут парень поднимает на Чимина глаза. Старший меняет свое мнение: не симпатичный, а красивый. Парень одновременно выглядит мужественно, но с тем же трогательно и мило, довольно нестандартный изгиб губ и форма носа, но в едином ансамбле создает восхитительный эффект, пленяет и располагает к дальнейшему обожанию. Такого пристального взгляда юное дарование не выдерживает и опускает глаза в пол. Уши красные, как будто обмороженные. Он смущен. «Забавный», — решает Чимин, чуть улыбаясь.       «Спасибо», — пишет Пак после того, как все листы оказываются собраны и разложены в несколько стопок на столе. Паренек читает и кивает. «Ты один?» — спрашивает Чимин.       — Не все заинтересованы в создании музыки, — объясняет парень. — Мне вот очень интересно.       Очень трудолюбивые, ответственные, серьёзные. Ага. Юнги врет всем. Хотя, возможно, он, как и Чимин, расценивает группу как неразрывное целое и качество одного экземпляра перетягивается и на всех остальных.       «Как тебя зовут?» — Чимин решается на отчаянный шаг: разделить семерку, дав одному из них отличительную характеристику. Хотя он и так уже сильно выделяется на фоне остальных, остается это только закрепить именем.       — Чон Чонгук, — радостно докладывает парень, словно только и дожидался этого вопроса. — Юнги-хен как-то показывал мне ваши выступления. Мне очень понравилось! Особенно когда вы играли Эйнауди.       Чимин удивлен. Юнги что-то кому-то показывал. Пак был уверен, что его имя в студии Мина страшное табу, он избегает всех о нем упоминаний и использует розги или бамбук в случае, если кто-то забывает о таком важном запрете. А тут оказывается, он кому-то показывал выступления, да еще и с Эйнауди, чьи работы недолюбливает и любит покритиковать. Может, у Юнги есть злобный брат-близнец? Или Чонгук путает имена. Чимину сложно представить, как хен кому-то ставит в пример его выступления, показывает и с наслаждением рассказывает, как хорошо и точно исполнение.       «Ты имеешь в виду «Берлинскую песню»?»       — Да, — лицо мальчишки так и светится.       «Не самое мое лучшее выступление. Я немного запорол середину»       — По-моему у вас вышло отлично, — тень обиды плавно скользит по лицу Чонгука, — я даже захотел научиться играть на фортепьяно.       Это называется синдром утенка — психологическое явление, заключающееся в том, что когда человек сталкивается с какой-либо новой для него областью, он начинает считать лучшим и самым превосходным тот объект, который попался ему на глаза первым. Прямо как утенок, который только-только вылупился из яйца и последовал за своим родителем, которого увидел первым, следуя надиктованному инстинкту. Не хочется Чонгука обижать, но чтобы судить, надо иметь обширный опыт, а уже по наивному блеску глаз и этому слепому восхищению становится ясно, что ни того, ни другого у него нет. Это мило, но далеко от истины. Хорошо быть в чьих-то глазах непревзойденным талантом, мастером, богом, но Чимин-то себя знает: он не представляет собой ничего уникального, середнячок, не заслуживающий внимания и такого искрометного обожания. Но все равно содрогается сердце, кутаясь в легкую вуаль чужого признания. Чимин давно не слышал слов похвалы. Не наигранной, не причитающейся ему из-за когда-то гремевшего имени, а искренней, такой по-детски наивной и кристально чистой. Возможно, в скором времени Чонгук обретет необходимые знания, расширит свой кругозор, и Чимин в его глазах померкнет, обратится из звезды вроде пылающего солнца в точку в конце предложения, но пока этот миг не настал: он смотрит восхищенно и чуть смущенно, отводя застенчиво взгляд, почесывая шею и шумно дыша. Чимина забавляет это зрелище. Он выглядит так, будто бы в него влюблен.       Чонгук рассказывает немного о себе (хотя Чимин не просит). Ему двадцать три. Учится в академии искусств. Горячо мечтает петь со сцены и сиять голливудской улыбкой. Пак решает похвалить его голос, навык, да и вообще приложенные старания, потому что видно, что Чон отдает себя работе полностью, без остатка. Такие люди всегда добиваются многого. Про них говорят «увлеченные», «помешанные», «ненормальные», но именно их безумная страсть, не имеющая никакой меры, открывает новый мир для всех остальных. Сейчас Чонгук просто перспективный рядовой певец, но Чимин уже видит смутное очертание его красочного будущего, он уже чувствует, какой возьмет размах его крыло, как высоко он взлетит через пару лет.       Печально. У Пака ведь такое же тоже было, когда-то давно в прошлом, пока он окончательно не утратил свою музыку. Он не смог ничего достичь, потому что отодвинул музыку на задний план, отдавшись самолюбованию и фанатской любви. Так остервенело он хотел обожания, что позабыл, за что именно был любим.       — Хен, я очень хочу услышать твою музыку, — дрожащим голосом признается Чонгук, глядя Чимину в глаза.       Да. Чимин тоже этого хочет.       Юнги, конечно, был готов дать Паку время, чтобы подумать, вдохновиться, начать работать. Ничто не делается сразу идеально. К тому же творческая профессия и так далее. Но чтобы не было ни одной строчки через две недели. Такого он точно не ожидал. Мин изрядно напрягся, лицо так и горело негодованием и немым вопросом: «У тебя совсем все плохо?», — а Чимину пришлось объясняться за свою абсолютную творческую пустоту. Намджун был с ними, и Пак уверен, что именно благодаря ему Юнги его не вышвырнул к черту. Ким умел говорить красиво, умел заговаривать, умел влиять на мнения и крутить собеседником, как ему хочется. Он наплел, что время еще есть, к тому же заглавная песня уже выбрана, нет ничего критичного в том, чтобы Чимин еще немного поразмыслил, подумал, послушал треки и создал нечто совершенное. Пака замутило на фразе о «совершенстве», он опустил глаза в пол и стерпел и эту ложь. Они слишком много врут. Мир взрослых сплошь и рядом — ложь, ложь, ложь.       — У тебя еще есть время, — подбодрил Намджун, похлопывая Пака по плечу. — Не трать его впустую. Я рассчитываю на тебя.       Помимо того, что идеи отказывались рождаться, вызывая невообразимые душевные муки (нет для творца хуже проклятия, чем отсутствие возможности создавать), возник еще один неприятный фактор под кодовым именем Чонгук. Поначалу он был просто милым птенчиком, в глазах которого пылало восхищение и фанатская любовь, следовал всюду, издавал вздохи да ахи, внимательно следил, а потом спрашивал, впитывая знания как губка. Одним словом он учился и этим Чимину не мешал, но сейчас его томные взгляды стали острее, его сбивчивые речи громче, его неловкие влажные прикосновения, которые он старался сделать максимально незаметными, длиннее и развязней. И все это начало надоедать. Теперь видно хорошо, что у него за интерес. Чимин далеко не дурак. Чонгук стал прозрачным, как и его мотивы, желания и мысли. Пак читает его, как открытую книгу (да и не только он, если Чон — книга, то телефонный справочник с засаленными страницами). Только этого внимания ему и не хватало. Сначала Пак подумал, что ему кажется, все же он склонен к надуманным фантазиям и глупостям, но это быстро сокращающееся между ними расстояние, красные кончики ушей и пылающие щеки, это сорванное «Чимин-хен» и взгляд полный необъяснимой нежности, это бережное прикосновение к плечу, долгое поглаживание. Чимин понимает. Когда-то давно он испытывал то же самое. Хочется говорить, хочется быть ближе, хочется прикасаться. Однако ему это все совершенно не сдалось. Чонгуку двадцать три. Чимину двадцать семь. Чонгук — айдол. Чимин — неудачник. Им просто не по пути в этой жизни.       Пак пытается быть холодней, скованней, закрытей, меньше давать внимания, чтобы отрезвить и столкнуть с беспощадной реальностью, заставить принять неизбежность, смириться и больше не тянуться к несбыточному. Но с Чонгуком ничего не работает. Его обожание автономно. Не нуждается в подпитке в форме приятных слов или жестов, откровений и опасно близких отношений. Это, конечно, льстит и слегка восхищает, однако Чимину совершенно не нравится и изрядно напрягает. Такое внимание — лишнее. Да и откуда оно вообще взялось? Сказать в лицо Чонгуку («кончай меня обхаживать, как кусок мяса на гриле») не дает горячее смущение и страх, что с признанием проблемы избавиться от нее будет только сложнее. Остается надеяться, что Чон как-нибудь додумается до того, что ему отказывают или смирится с тем, что не получит от хена внимания. Найдет себе хорошенькую девушку или парня, будет жить счастливо и беззаботно. Зачем ему сгнивший неудачник?       — Хен, я тебе бургер принес! Ты же проголодался?       Чонгук светится заботой, щеки у него горят, а губы изгибаются в ужасно привлекательную улыбку. Чимин засматривается, кивает, отрываясь от стола, однако не торопится принимать еду, хотя он ужасно голоден, а сегодня даже не позавтракал. Это же будет каким-то негласным согласием, шагом навстречу, призрачной надеждой. Нельзя себе такого позволять. Так можно и погубить трепетного птенчика, старательно воркующего рядом.       «Я вегетарианец», — пишет Пак и поворачивает альбом к Чону.       — Я не знал, — рассеянно отзывается Чонгук, пряча бумажный пакет за спиной и все вглядываясь в буквы.       Чимин солидарен. Он тоже.       Время утекает сквозь пальцы, как песок. Чимин понимает, что нельзя больше заставлять ждать, прикрываясь отсутствием вдохновения. Юнги лопнет к херам, если он ничего не напишет, продолжив кормить сказками. Поэтому рождается многострадальная мелодия: слабая, тонкая, тревожная. Пак сидит над ней три дня, выравнивая, придавая ей большую выразительность и чуткость. Первый вариант выходит слишком меланхоличным, недостаточно живым, но пробирающим, поэтому Чимин еще раз прослушивает весь имеющийся альбом и подправляет настроение. Мелодия становится чуть более бодрой и яркой, при этом сохраняет легкий шлейф грусти.       Показывает Чимин свою работу в страшном волнении. Ему вспоминается обучение в академии. На экзамене по композиции он испытывал то же самое. Тревожно кусал карандаш, наворачивал круги взглядом по нотному стану и подсказкам, вынесенным на полях. У него дрожали колени и потели ладони, он никак не мог сосредоточиться на задании, а сухой профессор важно поправлял очки, отчитывая первого сдавшегося за отсутствие гармоничности в композиции. В тот день Чимин едва не поседел перед тем, как оказался перед преподавателем, который, однако, похвалил и даже кинул что-то совершенно неверное, вроде «настоящий талант». Пак уходил, держась за стены, и еще минут десять сидел в туалете, не веря в свое счастье.       Юнги внимательно вслушивается в мелодию. Лицо его выражает только дикую усталость. Чимин внимательно следит за каждым мускулом, выискивая знаки, надеясь, что сможет прочитать мнение только по мимике. Но рука Юнги подпирает подбородок, глаза прикрыты, лицо не выражает ничего, заставляя Чимина все глубже вступать в топь отчаяния. Мин прослушивает работу трижды, делает какие-то заметки в свой небольшой черный блокнот. Пак и тут попытается предсказать по плавному движению ручки, что за фразу хен внес в толстые строки, но и тут его ожидает крах. После прослушивания Юнги сидит с пять минут и абсолютно ничего не говорит, вглядываясь в ноты перед ним. Чимин слышит, как безумно бьется его сердце, и сжимаются легкие при каждом вдохе. Надо было поработать подольше.       — Мне нравится, — наконец выносит ровно свой вердикт Юнги. — В конце немного съехал и мне не нравится пара моментов в начале, но звучит довольно неплохо.       У Чимина сейчас случится апоплексический удар. Он старается дышать спокойней, вытирает пот со лба и вслушивается в рекомендации старшего. Поражает, как точно и по делу говорит Юнги. Пак и позабыл, что Мин когда-то тогда был невероятно перспективным композитором, но забросил это дело, решившись отдаться бизнесу. Ему пророчили великое будущее, но Юнги никогда не гнался за чужими идеалами, бережно храня и взращивая свои собственные. Ему хотелось дать возможность талантам оказаться на большой сцене. Это была его мечта. И сейчас, как может судить Чимин, она исполнялась.       — Лирику напишешь? — интересуется Юнги. — Возьми себе кого-нибудь в помощь, например, Чонгука, чтобы лучше ориентироваться. У него выходят неплохие тексты.       Чимину хочется отказаться, но после похвалы, признания и слов «отличная работа», очень сложно сопротивляться и говорить «нет», поэтому Паку ничего не остается, как согласиться и еще пару раз проклясть себя за слабохарактерность. Юнги вызванивает Чонгуку, и тот пулей влетает в студию. Он прослушивает мелодию изрядное количество раз, а потом комментирует. Конечно, жутко восхищенно и высоко, ему очень нравится. Чимин так и видит перепонки и ярко-желтенькое горлышко. Милый маленький утенок. Мин объясняет Чонгуку задачу, рассказывает, что конкретно хочет услышать, дает пару неплохих идей, и Чон тут же загорается, собираясь писать прямо сейчас. Но Юнги его останавливает жестом, призывая к спокойствию:       — Я тут подумал, может, сходим в ресторан? Позову остальных ребят и парочку менеджеров, как вам?       Опять что-то совсем неожиданное. Такого от Юнги Чимин никак не мог ожидать. В ресторан! Чего он добрый-то такой? Пак глазам своим не верит, а Чонгук уже набирает ребятам, рассказывая о щедрости продюсера. Но больше шокирует то, что Мин этому улыбается. Так тепло и довольно, как отец, глядя на ребенка. Впервые Чимин ощущает, как Юнги любит свою группу. Намджун об этом говорил, но Пак тогда не поверил, потому что это же хен, кого он там любит. Ему такие чувства чужды, как теплота, нежность. Намджун просто повернутый, поэтому к нему тянется, он просто одинокий и верный своим желаниям, когда-то его разум пожелал «хочу Мин Юнги» и с тех пор Ким ему не препятствовал. Оказывается, его воодушевленные слова о красоте души Юнги оказались правдой, как и байки о родительской любви к группе. Внезапно хен стал совсем незнакомым и чужим. Чимин смотрел на него непрерывно и никак не мог узнать. Был ли он всегда таким? Пак знаком с ним больше пятнадцати лет, но это его поражает. Неужели он всегда был так слеп к хену?       — Постойте, а ведь Чимин-хен вегетарианец, что он будет есть? — вдруг обеспокоенно спрашивает Чонгук, впираясь в Пака жалостливым взглядом.       — Чего? — изумляется Мин. — Ты с каких пор в поедание травы ударился?       Чимин смущенно отрицательно качает головой, выдавая свою ложь. Чонгук смотрит осуждающе и чуть подавленно. Он же верил. Паку хочется сгореть со стыда. Словам «все это — ради тебя» он вряд ли поверит, поэтому Чимин решает даже не объясняться, хотя по тому, как сверкают глаза младшего, он очень хочет, чтобы ему кто-нибудь объяснил, что тут такое происходит. Ему стоит привыкнуть к тому, что многие вещи в этой жизни так и останутся нами непонятыми. Не у всего должен быть ответ.       Ресторан хороший. Чимин определяет это по качеству мясных блюд. Собирается вся группа и три менеджера. Шумно, жарко и совсем не во вкусе Пака, но он слишком рад случайному успеху. Его, наконец, отпустило давящее волнение, появился немного позабытый голод и жажда. Он с аппетитом поглощал жареное мясо, заедая кимчи и другими закусками. В диалоге он не участвовал и на этом никто и не настаивал. Все говорили о клипе и его качестве, о том, что нравится и что было бы неплохо изменить. Юнги сыпал наставлениями и шутками, а еще попивал пиво. Напрягало в этом вечере только одно. Напротив Чимина устроился Чонгук и с крайне унылым видом быстро поглощал алкоголь, практически ничего не кушая. Пак так и чувствовал на коже его горячий взгляд и чертовски боялся с ним столкнуться. Это была ложь во спасение. Маленькая ложь. Такая незначительная! Так отчего у нее такие последствия?       — Хен, выпейте с нами! — вдруг раздается голос совсем рядом.       Чимин поворачивается и сталкивается с красным поплывшим лицом какого-то участника группы. Он улыбается по-идиотски и тянет ему банку с пивом. По спине Пака проходится табун мурашек, а в горле образуется тугой комок. Он нервно отрицательно качает головой, неловко отсаживаясь подальше от пьяного и его банки, но парень и не думает отступать, вдруг пытается как-то схватить Чимина за руку, продолжая тараторить о выпивке и надвигаться все ближе. Пак опять отрицательно качает головой. Золотая банка все ближе, наклоняется опасно, грозясь пролиться.       Страшно.       Словно там кислота.       Разъест до самых костей.       Сейчас прольется.       Будет очень больно.       Пьяное лицо расплывается в насмешливой улыбке все шире, а у Чимина стремительно нарастает паника. Он может уйти, когда захочет. Чимин отчаянно себе это повторяет, чувствуя, как влажные пальцы цепляются за его запястье все сильнее, как царапают короткие ногти его кожу. Раскрасневшееся лицо приближается и звучит так весело, так издевательски. Перед глазами стелется густой туман. Пака сейчас стошнит. Он может уйти. Он может уйти. Он может.       — Отпусти его, — звучит вдруг строго голос Юнги. — Да, я тебе, ему не нравится, отпусти.       Парень тут же растерянно высвобождает руку Чимина и поворачивается к Мину, оправдываясь, заверяя, что это все безобидная шутка. Ему просто обидно, что хен ничего так и не выпил. Невесело же совсем.       — Он не пьет, не трогай его, — говорит старший.       Чимин быстро встает, едва не опрокидывая свою тарелку, и уходит на ватных ногах в уборную, сталкиваясь с предметами интерьера и загруженными официантами, слыша, как его просят вернуться. Он даже не задумывается над тем, как это странно: Юнги вновь вступился за него. Пак быстро заходит в кабинку и выблевывает свое потрясение вместе с вкуснейшим ужином. Рука, к которой прикасался парень, все еще дрожит и ее сводит от холода. Мучает какое-то липкое мерзкое чувство, словно бы вляпался в слюну или слизь. Пак выходит из кабинки и направляется к раковине, включает воду и долго-долго оттирает руку, не в силах избавиться от чувства грязи и липкости. Он терпеть не может пьяных. Особенно он ненавидит, когда пьяные его касаются, пачкают. Нависают. Когда они так близко. Сам этот запах, исходящий от их тел, вызывает рвоту. Чимин споласкивает лицо, грезя смыть волнения. Сердце чуть успокаивается, руки перестают дрожать. Он мыслит трезвее и чувствует необходимость сказать старшему «спасибо». Юнги его по-настоящему спас.       Возвращается Чимин посвежевшим и к своему удивлению обнаруживает забавную рокировку: теперь на его месте сидит Чонгук. Пьяный парень раскачивается и обнимается с Чоном, продолжая подливать ему соджу и звонко (почти противно) смеяться. А он смиренно пьет. Чуть улыбается уголками губ и принимает пойло без попыток отвязаться.        — Ничего, если мы поменяемся? — спрашивает Чонгук глядя на Пака.       Старшему не хочется быть ему обязанным чем-то. Он кивает и усаживается напротив. Вечер дальше идет спокойно. Заканчивается все на довольно приятной ноте. Юнги вызванивает для всех такси, даже для Чимина, который отказывается, потому что не пьян и сам способен доехать до дома. Но Мин непреклонен. Пак поражается тому, что выпил-то хен предостаточно, но сумел сохранить трезвость ума и свою холодную рассудительность.       — Мне Намджун голову оторвет, если с тобой что-то случится, — бурчит Юнги. — Чего тебе стоит? Сел в такси и через десять минут дома. Не упрямься.       Приходится смириться. Чимин примечает момент, когда вечер покидает очень пьяный Чонгук в сопровождении своих одногруппников, которые пускают шуточки о несчастной любви, которая стала причиной его страстного желания надраться. Пак делает вид, что это его никак не касается. А разве касается? Он не виноват, что Чонгук в него влюбился. Это все горячая кровь. Чимин только не может понять, почему именно он, что в нем такого исключительного и привлекательного. Они знакомы всего ничего. Откуда эти чувства?       Такси приезжает, сияя фарами, и Пак залезает внутрь, махая Юнги на прощание. Тот кивает и закуривает. Чимин оборачивается лишь раз, чтобы убедиться, что к ресторану подъехала черная иномарка. Пак узнает ее из тысячи. Юнги докуривает сигарету, бросает в урну и садится в машину. Да. За ним приехал Намджун. На грудь снова давит сильная рука.       На следующий день Чимин идет работать над лирикой. Конечно, он взял у Чонгука номер телефона, но писать ему совершенно не хотелось. К тому же у него точно похмелье, а что говорить с таким человеком? Пак знает, что это неблагодарное, бесполезное, затратное дело, которое в итоге никогда не окупается. К несчастью, лирика пишется медленно, лениво, некрасиво. Пак пытается играть словами, вклеивать красочные метафоры, передавать огромный спектр чувств одним точным словом, но в итоге выходит какая-то тривиальная бурда, под закос на уже имеющийся в альбоме трек, который Чимин прослушал больше всего раз (который попросту засел у него в голове). Там голос Чонгука звучит как-то по-особенному нежно, приторно, как карамель, таящая на кончике языка. Чимин, руководствуясь странным звенящим чувством, возвращается к припеву уже в десятый раз, вслушиваясь в то, как расцветает в полной мере вокал Чона, захлестывая старшего щекочущим теплом. Он слушает его и никак не может оторваться. У него действительно чудесный голос, способный коснуться самой души. Успокаивает, как теплая вода, согревает, как чашка какао и не забывается, как нечто, которое всегда являлось частью Чимина.       Вдруг дверь в студию открывается. Пак ерзает на месте, выключая музыку и доставая свой растрепанный блокнот. Потом он поворачивается и чуть задыхается. Пришел Чонгук. Но не такой, как обычно. Не милый птенчик с перепонками и искрящимся из больших глаз восхищением. Хмурый, раскрасневшийся, с влажной челкой (наверно, сначала зашел в туалет). Он чуть шатается и Чимин сразу понимает, в чем дело. Он пьян.       «Ты, что ли, пил не просыхая?» — быстро пишет Чимин, вставая и направляясь к Чонгуку, брезгливо оглядывая его с ног до головы.       — Почему? — вопрошает Чонгук надтреснутым голосом. — Почему, хен?       Чимин не понимает. Он смотрит на младшего во все глаза и ничего не понимает (а может, не хочет понимать). Ему даже кажется, что это такая шутка, и он пытается улыбнуться, но Чон выглядит слишком убитым, выпотрошенным, отчаянным. Дело серьезное, но Чимин ничего не понимает.       — Ты меня, что ли, избегаешь? Да? Почему ты такой? — беспомощно спрашивает Чон, приближаясь, смотря Чимину прямо в глаза. — Что я тебе сделал?       Чимин отрицательно качает головой. Вновь заходит волнение. Запах спирта пропитывает комнату. Старший неосознанно пятится к стене, инстинктивно выискивая опору, не понимая, что сам загоняет себя в угол. Чонгук кажется таким жалким, таким потерянным, таким грустным. Паку честно хочется его пожалеть. Чон — светлый мальчик, с глазами, в которых переливаются лазурью океаны любви. Наверно не стоило его избегать. Может, надо было сказать, как есть? Он бы понял, и все бы было хорошо. Возможно, что непонимание и источаемый хеном холод, причинили ему боль. Чимин искренне не хочет, чтобы он из-за него страдал.       — Объясни!       Голос Чонгука становится резче. Расстояние стремительно тает. Чимин не успевает заметить, как нежные перышки превращаются в жёсткую шерсть, а маленький птенчик в — зубастую махину, способную одним рывком разорвать горло. Чон наступает. Его руки оказываются по обе стороны от головы Чимина. Он дышит сбито. Глаза налиты раздражением и злостью. Сердце в груди старшего готово остановиться. Это уже не тот Чонгук, которого он знал. Жалость тут же сходит на «нет», уступая место страху. Чимин упирается ему руками в грудь, пытаясь оттолкнуть от себя, но Чон не двигается с места, продолжая испепелять хищным взглядом.       — Ты мне нравишься, Чимин-хен, — рычит Чонгук. — Так почему ты со мной такой?       Чонгук бьет кулаком по стене. Чимин считает до десяти, глядя ему в глаза.       — Почему ты так со мной?       Старший не двигается. Смотрит, не моргая. Это все напоминает ему сцену из прошлого. Блевать нечем. Он вдруг чувствует, как на него наваливается страшная усталость. Такая жуткая, всеобъемлющая, трещащая в каждой гребанной клетке тела. Какого черта он творит? Хорошо, что после вчерашнего приступа рассудок чище. Воспоминания не бьют скопом. Можно рассуждать спокойней и дать еще немного времени Чонгуку прийти в себя. Но тот не хочет, продолжает распинаться в своих чувствах, продолжает зажимать, продолжает толкать Чимина к черте, за которую тот не хочет переступать. Но вот рука Чонгука пытается схватить его за подбородок (или за воротник, или просто двигается как-то ненормально быстро) и Пак не выдерживает, сжимает руку в кулак и ударяет Чонгука по лицу.       Чон явно не ожидал такого, пошатнулся и свалился на пол. Чимин смотрит на него сверху вниз и не испытывает жалости. Наоборот он чувствует ужасное удовлетворение, за то, что смог за себя постоять. Оно разгорается в груди, жжет, но с тем вызывает какое-то необъяснимое, животное наслаждение. Возникает шальная мысль ударить еще раз. Ногой, например. Закрепив тем самым успех и навсегда отстранив мелкого поганца от себя. Проходит еще пара секунд и Чимин осознает весь ужас своей случайной мысли. Он прижимается лопатками к стене и смотрит на корчащегося от боли Чонгука, которого (неужели правда?) хотел добить ударом исподтишка. Теперь Чимина тошнит от самого себя. Он вытирает вспотевший лоб, поправляет ворот рубашки. Чон все сидит на полу, опустив голову. Пак легко ударяет его мыском по голени и тогда младший все сразу понимает, поднимая на него большие влажные глаза, в которых страх, раскаяние и что-то еще, чего Чимин не разбирает.       Кап-кап.       Чонгук убирает дрожащую руку от лица. Кровь льется на пол. Нос разбит. Красные дорожки вниз, по фильтруму, по красивой форме губ и на пол. Немного крови оказывается на полу и это выкидывает Чимина в круговорот воспоминаний.       Обеденный стол, накрытый только на двоих. Тарелка с каким-то супом и чуть подгорелое второе. Пахнет алкоголем и неприятным мужским одеколоном. Два стакана воды и амариллис в разбитом горшке, из-за которого на стол сыпется земля. Она сидит напротив, повесив голову. Ее черные длинные волосы взлохмачены, ее плечи дрожат, ее рыдания звучат приглушенно, она пытается их сдержать. Она сидит маленькая, худенькая, никто бы не поверил, что она — его мать. Утирает лицо тыльной стороной ладони, но никак не прекращает рыдать. Чимин ест медленно. Он вовсе не голоден. Чимин ест, потому что слышит его гулкие шаги в соседней комнате, знает, что если не будет есть, он придет и заставит силой. Вдруг она поднимает лицо. Смотрит не на Чимина, а сквозь него, в глубину своих страхов, переживаний. Оно страшно вспухло, стало больше в несколько раз. Глаз заплыл, в нем лопнули капилляры. Синяк расползся некрасивый, практически на пол лица, синий-синий, как будто это грим. Под носом кровь. Устрашающий контраст.       Кап-кап.       Прямо на обеденный стол. Чимин смотрит на эти капли, словно они распускающиеся цветы, слышит шаги, напоминающие гром. «Только ничего не говори», — просит горячим шепотом мать напротив, опять вытирая лицо, а затем запачканные тонкие руки, синие от побоев, об фартук. Она пытается улыбнуться. Он любит, когда они улыбаются. Так они похожи на счастливую семью. В соседней комнате что-то со страшным звуком разбивается, а потом следует крик: «Я сказал, иди сюда!».       — Чимин-хен, — тянет нежно Чонгук.       Пак чувствует, что не выдерживает. Кровь все еще падает на пол. У Чимина кружится голова, кажется, он чувствует ее запах. Его мутит. Теперь ему страшно. Он сбегает. Обходит Чонгука стороной, не поворачивается на его жалостливый зов и сбегает. Паку кажется, что кто-то его зовет. Даже когда он оказывается на лестничной площадке, голос не утихает, царапая грудную клетку, протыкая гвоздями ушные перепонки. Перед глазами Чонгук сменяется воспоминанием из прошлого, словно срастаясь с ним. Пак уже не разбирает, что произошло много лет назад, а что было только что. В ванной он еще раз умывает лицо, а потом бредет в комнату. Падает на кровать и молится поскорее уснуть.       Чимин врет Юнги, что заболел. Идти в студию он просто не может. Перед глазами все еще стоит заплаканное лицо Чонгука с разбитым носом и этими пронзительными наивными глазами, так и отсвечивающими невиновностью. Паку стыдно. Он-то пьян не был, но все равно не сдержался и ударил. Причем не случайно, не чтобы отмахнуться, не чтобы Чонгук отошел: он целенаправленно хотел причинить ему боль. И у него все получилось. Чимин не представляет, как они будут работать над песней. Чон точно зол, рассержен, обижен. Ему не только сердце разбили, так еще и нос. Странно, что Юнги не звонит. Ведь такое произошло. Или Чонгук ему не сказал в качестве солидарности? Паку верится в такое с трудом. Ущемленный, обиженный, отвергнутый. Что ты захочешь сделать? Конечно, отомстить, разбить, испепелить, причинить боль равносильную (лучше превосходящую) собственной. Чимин знает об обиде и гневе слишком многое. Он не может винить Чонгука. Тот же действительно ничего не сделал. Да, подошел опасно близко, да начал пороть чушь, но это была чистая наивность, влияние алкоголя и страстное желание перестать быть в глазах человека, которому нравишься, ничем. Это было импульсивно и неожиданно, но если поразмыслить, то тот пьяный товарищ испугал Чимина сильнее.       Через четыре дня Чимин все же решается прийти в студию. Юнги встречает его довольно равнодушно, даже не интересуется, вылечился ли он. Он вручает Паку записи, дает несколько наставлений, а потом появляется Чонгук.… Выглядит он встревоженным, немного нервным, но на хена глядит все так же восхищенно и влюбленно, что неприятно ударяет Чимина в сердце. После такого он не должен так на него смотреть. «Возненавидь, — просит взглядом Пак, — я этого заслуживаю».       — Слушай, а это не ты Чонгука так раскрасил? — вдруг спрашивает Юнги, прищуриваясь, словно догадываясь.       — Хен! Не говори так! Я же сказал, что упал! — бурно протестует Чонгук.       — А я тебе не поверил, — пожал плечами Мин. — Мне интересно, что вы не поделили. Лирику?       — Он меня не трогал, — повторил уверенно Чон.       Юнги не верит ни единому слову, но все же отказывается от расспросов, решая смириться с таким положением вещей. Он только косится на Чимина пару секунд. Возможно, хочет, чтобы Пак что-то сам сказал в свою защиту, попытался придумать оправдание получше. Но ему нечего сказать. Он признает вину полностью. Но Юнги об этом знать совсем необязательно. К тому же Чонгук готов хранить эту тайну. Вскоре Мин уходит по делам, и они остаются вместе. Чимин надеялся, что успеет убраться до ухода хена, но не вышло. Чонгук сидит рядом и молчит. Точно дожидается первого хода от Пака. Фигуры на воображаемой шахматной доске дрожат от волнения и тревоги. Чимин явственно ощущает цейтнот, но промедление может надоумить Чона на что-то странное. А этого допускать нельзя.       «Прости, — пишет Чимин, — ты меня испугал»       — Я сам виноват, — покачал головой Чонгук. — Я слишком много выпил и что-то в голову ударило.       «Не очень больно?»       — Нет, ну, то есть, да, больно, но я переживу.       «Спасибо, что не сказал»       — Не волнуйся, об этом никто не узнает.       Слова Чонгука почему-то вселяют в Чимина смутную уверенность. Он говорит так страстно, с такими горящими верностью глазами, что сложно не поверить. К тому же если и скажет, то к лучшему будет. Жалкой песне Чимина в альбоме не место.       — Хен, ты ненавидишь меня? — грустно спрашивает Чонгук, глядя себе под ноги.       «Нет, но я не могу ответить на твои чувства»       — Да, — кисло отозвался Чон. — Ты наверно с кем-то встречаешься?       Похоже, что Чонгук ничего о нем не знает. То есть совсем ничего не знает. К лучшему ли это? Если бы он узнал всю о нем правду, глядел бы он так же восхищенно, так же нежно и влюбленно? Вряд ли. Это бы отвратило. Он бы начал его презирать, если не насмехаться. Чимину горько от этой мысли. Любят что угодно, но только не его самого.       «Нет»       — Тогда у меня есть шанс? — вспыхивает моментально Чонгук, наклоняясь к Чимину. Паку хочется вновь показать на «нет». Обвести с десяток раз, оторвать лист и подарить Чону на память. Но не дает. Жадность до любви. Чимина давно никто так наивно, так глупо, так смешно не любил. Он хочет продлить этот момент на чуть-чуть. Пусть Чонгук будет ближе чуть дольше. А если приблизится слишком близко, то он сможет его отрезвить. Чимин уже не чувствует страха перед Чонгуком, наоборот ощущает свое превосходство. Ситуация в его руках, потому что Чонгук маленький, глупенький, ведомый. Только-только вылупившийся утенок. Крути им как хочешь. Власть ослепляет своим блеском, своим цветом. Чимин кротко кивает. Где-то на глубине сгнившего сердца рождается желание растоптать чужие нежные чувства. Взять их, как лепестки роз, и топтать, топтать, топтать, пока не хлынет горячая кровь, заполнив собой полностью белоснежное пространство, разрушив человека перед ним, светящегося своей невинностью.       Самое время себя возненавидеть.       Почему когда тебе больно, то хочется причинить боль другим? Чимин задумывается над этим вопросом дома, проглядывая наработки лирики. В последнее время он себя все чаще пугает. Откуда в нем такая чудовищная злость, ненависть, раздражение? И почему адресатом уже дважды выступает Чонгук? Потому что талантливый? Потому что милый? Потому что красивый? Потому что светится радостью и любовью, а Чимин лишен возможности все это испытывать? Это все из-за зависти? Она делает такое с ним? Пак чувствует, что необходимо держаться от Чонгука подальше, надо выстраивать стены, замки и не подпускать его близко. Чимин не понимает сам себя: зачем он дал такую наивную надежду? Зачем воодушевил? С какой целью? Неужели действительно хочет поглядеть, как разобьётся Чонгук от своих пышных чувств?       Противно. Чимин смотрит в зеркало и ему противно. Раньше он не был же таким. Он был чище, светлее, добрее. У него тоже сияли глаза. Сейчас они — черные дыры, через которые он видит свое не исчезающее прошлое, так часто врывающееся в его настоящее. Сейчас его лицо исказилось, стало сухим и равнодушным; сердце же сгнило, в нем завелись черви, опарыши, мухи. Все это зловонье кипит и выбрасывает свои нечистоты на невинных. Как от этого освободиться? Как перестать жить ненавистью, злостью, завистью? Как все отпустить? Чимин ненавидит себя за эту слабость с каждым днем все сильнее. Интересно, а что будет в конце? Когда это чувство переполнит его существо? Он умрет? Покончит с собой?       Наверно, было бы неплохо.       Чимин застывает перед зеркалом. Там внизу в ящике лежат они. Он сам туда их положил и до сих пор их все не истратил. Никто не узнает, ведь так? Намджун запретил, но разве он узнает? Он же не ясновидец, в конце-то концов. Пак напоминает себе, что не наркоман. Только порой ему хочется немного забыться, отдаться водам спокойствия. Эти таблетки — пропуск в страну чудес, где все сбывается, где все дает ему надежду. Чимин открывает ящик и вытаскивает одну таблетку. «Только один раз», — заверяет он свое отображение. Даже оно ему не верит.       Таблетка рождает сон. Красивый сон. Чудесный сон. Такой желанный после всей этой мерзкой жизни. Там пахнет ранней весной, там горят невиданной красоты огни всех цветов радуги, там зелено-голубые теплые воды омывают щиколотки, там пионы и покачивающиеся ветки бурно заросшей сакуры. Там небо ультрамариновое и без облаков. Там Чимину навсегда девятнадцать. Он чувствует легкость, чувствует свободу и крылья за своей спиной. Ступни едва касаются ярко-зеленой травы. Он делает глубокий вдох, заполняя легкие цветами, а мысли — весной. Тут ему всегда было хорошо. Кто-то касается его талии руками, бережно переходит ниже на бедра. Чимин прикрывает глаза, отдаваясь нежными прикосновениями. Плечо горит от чужих губ, а тело содрогается от чужого присутствия. Пак знает, кого хочет видеть тут. Чьи-то руки касаются его налитого кровью члена, поддразнивают, лениво проходясь по горячей плоти. Пак чуть стонет, кусает вспухшие губы. Человек упирается в него своим мощным телом, прижимает плотно к себе, позволяя ощутить крепкую грудь и уже влажный член. Чимин извивается в плотных объятиях, толкается навстречу, желая отдаться целиком и без остатка. Хочется, чтобы коснулись ноющих от страсти губ. Он неловко поворачивается, поднимая голову. Да. Кто это может быть? Конечно же, Чонгук. Напряженная линия челюсти, приоткрытые губы, глаза пред которыми растянулась густая дымка напряжения. «Хен», — звучит запредельно низко. Чимин не выдерживает и сам касается амарантовых губ, вырывая такое необходимое прикосновение.       Просыпается Чимин позже обычного. Совершенно голый. На простыне запеклась сперма. Пак глядит на нее раздраженно и не может найти себе оправдания. Хуже чужой влюбленности может быть только собственная симпатия. Паку не хочется об этом думать, выкинуть к черту и не вспоминать, но пишет Чонгук, предлагая заняться лирикой в каком-нибудь уютном месте вроде кафе. Чимин раскалывает его в секунду: «Это типа свидание?». Конечно, он смиренно отвечает «да», тем самым признавая поражение. Пак соглашается. Сам выбирает место — торговый центр, в котором когда-то много и долго гулял. Чонгук радуется, как идиот: смайлики, сердечки и даже селка с грязной головой и бескомпромиссная улыбка. Чимин чуть сгорает, потому что знает, что никуда не пойдет. «Я сломаю тебя», — думает Пак, выключая телефон. Тут его пытается отрезвить совесть. Он задумывается. Зачем такие ухищрения? К чему такие издевательства? Чего ты этим хочешь добиться? Чимин не знает, что за чувство толкает его в эту бездну, но он хочет, чтобы Чон — это пресно-нежное, талантливое, светящееся как Сириус, — утонул в безысходности от своих пленительных чувств. Так сильно хочется сделать ему больно, так сильно хочется увидеть, как раскалывается его пестрый мирок, разлетаясь лоскутами да золотой пыльцой. Он творит что-то непостижимое, мерзкое, отвратительное. Чимин опять оказывается в ванне, вглядывается в свое усталое опухшее лицо. «Почему ты так поступаешь?» — спрашивает он равнодушно горящие напротив глаза.       Встреча назначена на три. Уже пять. Где-то внутри Чимин ликует. Чонгук повержен! Но отчего-то это совсем не доставляет ему удовольствия. Ну, кинул он мелкого наивного парня и что с того? Пак сам не понимает, чего добивается своим поведением. Зачем тогда было давать надежду? Зачем сейчас надо было так радикально обрывать связь? Почему в один момент Чимину хочется коснуться Чонгука, оказаться с ним рядом, держать его за руку и страстно любить, а в другой — изничтожить к черту, смешав с грязью. Откуда такие перемены и чего по-настоящему хочет Пак?       На часах шесть. Чимин не находит себе места, поглядывая на телефон, лежащий на столе. Сейчас бы схватить его, включить, посмотреть пропущенные и сообщения. Чонгук точно что-то написал. Наверно, спросил, почему его нет. Он же разозлился? Может, уже возненавидел за очередной прокол, демонстрирующий насколько у Чимина гнилая душонка? Пак так и не решается включить. Ходит по комнате и читает мантру. Думает о чем угодно, но неизменно все мысли возвращают к улыбчивому лицу, наивному блеску глаз и этому неистребимому обожанию. «Не надо, — отзывается где-то в Чимине. — Не надо любить меня».       Раздается тревожный раскат грома. Пак поворачивается к окну. Небо вдруг наполнилось густыми тучами, и яростно полился дождь, забив по стеклу. «Чонгук уже дома», — уверенно решает про себя Чимин. Ну, а где ему еще быть? В такую-то погоду. Прошло уже три часа. Он точно отправился домой. Завтра они, быть может, опять встретятся в студии, и он выскажет хену, как его ненавидит, как его он злит, может, даже ударит. Паку сложно представить эту сцену и кулак Чонгука, но он хочет, чтобы все вышло именно так: пусть ярость застелет ему глаза, пусть мускулы завоют в предвкушении и он обрушит свой гнев, раздражение, любовь на Чимина без остатка, разрушив в нем все это, уже сломанное, покорёженное, воспаленное. Может, этот удар сломает эту прогнившую скорлупу, она смоется вместе с кровью, источая последние миазмы, и навсегда исчезнет, дав Чимину новую жизнь.       Включились фонари. Блестящая от дождя улица заполнилась тусклым светом. Люди разбежались, как букашки по домам и только один — одинокий, широкоплечий, устремляющий взгляд в небеса, — стоит под дождем, чего-то выжидая. Чимин думает, как это странно. Разве что-то стоит таких жертв? А потом парень разворачивается.… Всего лишь шестой этаж. Этот профиль Чимин видел ежедневно и, конечно же, до сих пор не забыл. Это Чонгук. Он стоит под дождем, как брошенная собачонка и дожидается хозяина, тихо поскуливая, провожая печальным взглядом спины людей, словно вопрошая у всех них: «Куда же он ушел?».       Чимин не знает, что делает. Он накидывает на плечи куртку, хватает зонт, не переодевает обувь, успевает захватить только блокнот с маркером и вырывается наружу. На улице холодно. Воет ветер. Небеса мрачные и без конца гремит гром. Но Чонгук стоит отстраненный, незаинтересованный в причудах погоды, положив руки в карманы толстовки, и глядит кому-то вслед. Чимин подходит к нему, все еще не веря, что это не сон, а реальность. У него уже промокли ноги, он даже не чувствует влаги, хлопая мягкими тапочками по лужам. Чонгук поворачивается, будто ощущая спиной его присутствие. Замечает и улыбается. Безобидно и трогательно. Так словно, это не из-за Пака он стоит под дождем.       — Привет, хен, — хрипло приветствует Чон.       Чимин подходит вплотную и вручает ему зонт, а сам быстро пишет:       «Ты больной? Что ты тут делаешь?»       — Я волновался, что с тобой что-то случилось, Юнги-хен дал твой адрес, вот я и… — Чонгук умолкает, глядит Чимину в глаза. — Почему ты не пришел?       По глазам Чона видно, что он очень хочет какую-нибудь значимую, важную причину, чтобы оправдать хена, но Пак не хочет казаться хорошим. К черту быть хорошим! Он плохой, он отвратительный, он мерзкий! Пускай этот Чонгук его ненавидит так сильно, как только может!       «Потому, что не захотел, мне было интересно, придешь ли ты»       Чонгук долго читает. Не верит своим глазам. Его лицо чуть омрачается, глаза, кажется, темнеют от досады и обиды. У Чимина устают руки держать блокнот, но он продолжает стойко выжидать. «Пускай бьет, — думает про себя Пак, — со всей силы, ну же».       — Я рад, что с тобой все хорошо, — тихо произносит Чонгук. — Я пришел. Получается, я прошел твою проверку?       Руки опускаются. Чимин смотрит на младшего, как на какое-нибудь восьмое чудо света: волосы взмокли, губы дрожат, а глаза блестят все тем же неподдельным блеском, выражая бесконечную привязанность и готовность служить. «Распни меня», — написано жирно через все его существо. Да что у него вообще за душа такая? Откуда в нем эта сила к всепрощению? Чимин не знает: злит его это или попросту восхищает, но точно лишает слов, создавая вакуум.       — Холодно, — вдруг говорит Чонгук, а взгляд его скользит вниз. — Иди домой, я тоже пойду…       Чон протягивает Чимину его зонт и встает в пол-оборота, собираясь уйти. Нельзя это так оставлять. Чувства искрятся, как проводка, угрожая что-то взорвать. Чимин цепляется за его промокшую толстовку и дергает, качая головой, немо призывая остаться. Это так нелепо и глупо выглядит со стороны.       — К тебе? — тихо спрашивает Чон.       Чимин кивает. К нему.       Зачем? Почему? Неужели это так необходимо? Вот уже Чонгук моется в душе. Чимин сидит на диване, закинув ногу на ногу, и все еще не верит, что все это происходит в реальности. Он не мог оставить Чона на улице, не мог оставить под дождем, не мог отпустить домой. Почему он такой? Верный, милый, глупый? Откуда в нем все это? Пак привык, что все люди мерзкие, что все люди уродливые, они думают только о себе, обожают чужие драмы и трагедии, любовь их носит сугубо эгоистичный характер: в одну минуту они сгорают от страсти, а в другую бросают все силы, чтобы разрушить жизнь бывшего возлюбленного, отправив его в рдеющий ад. Но Чонгук какой-то не такой. Возможно, очередная иллюзия? Желаемое, выдаваемое за действительное? Почему он такой? Чимину страшно. Он никогда еще не сталкивался с такими людьми.       Старший лихорадочно выискивает сменную одежду. Чонгук выходит из ванной полуголый. Паку удается оценить красоту молодого тела и еще раз себя одернуть за неправильное губительное влечение. Чон с радостью принимает одежду, а Чимин скрывается у себя в комнате, не в силах больше выносить чужое присутствие. На груди тяжелеет знакомая рука, кажется, теперь она продвинулась выше и обхватила горло, перекрывая кислород. Чимин прикрывает рот руками, дышит медленно полной грудью, убеждая себя в том, что все у него в порядке с дыханием и рука не более чем очередная надуманная, не особо убедительная иллюзия. Старший старается себя занять чем-то, какой-нибудь вещью: вот чахлый цветок на столе, который он постоянно забывает поливать; вот записная книжка, куда он раньше записывал свои идеи, на которой уже собрался приличный слой пыли; вот золотые сережки, которые Чимин больше не носит, а вот и чистая футболка, которую нужно отдать Чонгуку. Пак задумывается. А что тогда он ему отдал?       Чимин выходит в гостиную с футболкой и лучше бы он не заходил. Чон сидит на диване, скрестив ноги, все еще с голым торсом, сжимает футболку и… нюхает ее? Может, кажется? Но нет, Чонгук прижимается носом к белой ткани, вдыхает запах чужого тела полной грудью, даже прикрывает глаза, чтобы лучше чувствовать. Слишком долго, чтобы быть случайностью. Он действительно нюхает его одежду. Пак стучит по стенке костяшками, отрывая Чона от его постыдного занятия. Минута тишины ощущается ужасно. Младший все еще крепко сжимает футболку, у него горят щеки и кончики ушей, глазки бегают, а лицо выражает невероятный ужас, смущение, отчаяние. «Забавный», — вновь проносится у Чимина в голове.       — Я все объясню, — начинает Чонгук, вскакивая. — Понимаешь, мне показалось, что она чем-то пахнет и я… Правда, я не хотел. Просто ты вкусно пахнешь.… То есть не подумай, что я какой-то извращенец, но правда, может, скажешь, каким гелем для душа пользуешься?       Как же это нелепо. Он серьезно думает, что Чимин в это поверит? Старший не может поверить, не может сдержаться, его прорывает на смех, он закрывает лицо рукой и садится на пол, отсмеиваясь. Почему он такой нелепый? Что за ребенок…       — Хен, ты не злишься на меня? — спрашивает тихо Чонгук, приближаясь. — Я не хотел, так случайно вышло.       Чимин встает и протягивает руку, Чон сразу все понимает и отдает ему футболку, а взамен получает чистую. Пак не зол. Вообще-то он сам виноват в том, что взял не ту вещь, заплутав в своих мыслях.       — Хен, можно мне остаться на ночь или я должен уйти? — спрашивает Чонгук, после того, как натягивает на себя футболку. — Я не навязываюсь, просто, если ты не против.       «Можешь остаться. На улице холодно. К тому же это моя вина, что ты оказался там»       — Хен, но почему ты не пришел? — опять спрашивает Чонгук, а взгляд его становится до невозможности жалостливым и печальным. — Ты меня боишься? Или я что-то тебе сделал? Я хочу, чтобы мы стали ближе.       Он слишком откровенен. Это плохо. Плохо для них обоих.       «Дело в том, что я ужасный человек, — пишет Чимин, а потом дополняет: — тебе стоит держаться от меня подальше»       — Я не понимаю, почему ты так говоришь. Ты мне нравишься.       «Ты ничего обо мне не знаешь»       — Так позволь узнать.       «Тогда ты не будешь меня так любить», — Чимин пишет это, но не решается показать. Как-то больно откровенно, он больше привык лгать, скрывать, недоговаривать. Он быстро переворачивает страницу, пишет размашисто: «Я устал, пойду спать», — и уходит. Чонгук бросает ему вслед, что завтра они могут поработать над лирикой, раз уж вместе оказались. Чимин ложится на кровать, закрывает глаза и тут же забывается знакомым сном.       Это сон по мотивам реальности. Кровать узкая и высокая, потолок в ярких пятнах едких цветов. Чимин лежит на кровати и выжидает с ужасом. Оно приближается. Слышен топот. Монстр. Пак чувствует его густой животный запах, совершенно не имеющий ничего общего с человеческим. Больше похож на запах мокрой псины или козла с примесью плесени или гнили. Мерзкий, удушающий, вязкий, оседающий желтоватой слизью на легких. Чимину страшно. Он так сильно хочет сбежать. Но тело парализовано, заковано в цепи. Это существо не человек. Где-то в реальности — да, он им был, но тут, в царстве снов — это высокое, горбатое, покрытое густой жёсткой шерстью создание, с огромными желтыми глазами с горизонтальными зрачками, как у коз. У него есть копыта, у него есть ветвистые рога, напоминающие оленьи, покрытые мхом. Морда уродливая, удлиненная, с выпуклым носом, как у кошки, с мощной челюстью и невообразимо длинным языком, который то и дело показывается из пасти. Оно умеет рычать, выстанывать и произносить одну лишь фразу: «Ну, скажи, тебе же нравится». Кошмарное создание, порождение дикого ужаса и отчаяния. Оно надвигается медленно, лениво, зная, что жертва никуда не сбежит. Наваливается на Чимина, придавливает к кровати и елозит ярко-красным языком по коже шеи и груди. Чимина мутит, он отворачивается от омерзительных ласк и просит его отпустить. Когти зверя впиваются в тонкую кожу, рвут ее, пуская кровь. Пак стонет гортанно, пытается сдвинуть ноги, оттолкнуть чудовище, но то пыхтит, толкается своим багровым уродливым членом, истекающим естественной смазкой в его живот и не дает возможности уйти.       Чимин не может сказать сколько сотен раз проигрывал в этой войне. Сколько раз лежал обессиленный под этим монстром, принимая в себя его член и подчиняясь его грубым ласкам. Вырваться невозможно. Прекратить тоже. Этот сон — проклятие. Каждый день, ложась в кровать, Чимин загадывает только одно: лучше и вовсе умереть, чем вновь оказаться на окровавленном ложе с монстром.       Паку везет. В этот раз сон короче. Он просыпается с криком, сваливается с кровати и выблевывает ужин. В нос тут же ударяет кислый запах, помогая окончательно пробудиться. Чимин встает и идет в ванную за тряпкой, убирается в комнате, а потом умывается сам. Отражение в зеркале бледное, испуганное, с красными влажными глазами. Можно открыть ящик и взять еще таблетку. Чтобы хорошо уснуть. Чимин одергивает себя, понимая, что раньше не был так зависим и терпел эти сны спокойней. Он не должен поддаваться этой тяге иначе окончательно станет наркоманом. Пока он в силах сказать себе «нет». Еще рано сдавать карты. Отражение чуть улыбается, радуясь их общей победе. А Чимин отдается вновь воспоминаниям, надеясь на этот раз отыскать в них утешение. Это произошло два года назад.       Тот роковой вечер. Лоск, блеск, элегантный банкетный зал, а затем душный и шумный клуб. Чимин отрывался, как всегда. Был для всех и одновременно ни для кого. Тогда-то все и произошло. Во тьме сверкнули два глаза, а потом появилась чья-то сильная рука, еще секунду и он говорит свое ненастоящее имя, улыбается самой честной улыбкой и выпаливает воодушевленно: «Я ваш фанат!». Чимин жадный до любви, до обожания, до горящих глаз и беспрекословного восхищения. Пак купился, порадовался, расположился к новому человеку. Он был чуть пьян, клуб чуть тесен, было темно и наверно поэтому черты незнакомца размылись, не запомнилось ничего, кроме линии хищных губ, которые гнулись как-то ненормально злобно, но тогда Паку это казалось милым дополнением, такой легкой особенностью, а не предостерегающим знаком. Тот парень был трезв, а еще много-много говорил. Слово за словом. Восхищение. Восхищение. Восхищение. Он художник, а Чимин — его личное вдохновение, муза из плоти и крови, живая и осязаемая. Он не прикасался, но Чимин чувствовал по остроте взгляда, что очень этого хотел. Его обожание, его восторги, сотни громких комплиментов. Пак растаял и согласился поехать с ним в его студию, посмотреть картины, а может и стать его моделью. Это была ужасная ошибка.       Далеко. Где-то на задворках. Глухой ветхий дом, не вызывающий доверия. «Я бедный художник», — признался он честно еще в своей машине, крутя руль и поглядывая косо на Пака. Чимину было скучно, а люди творческие всегда возбуждали в нем особенный интерес. Он хотел увидеть своими глазами, на что вдохновляет людей. Студия на мансарде пахла сыростью, плесенью и пылью. Ужасное место для хранения картин. Но Чимин не думал, он был уже навеселе, а тут незнакомец с фальшивым именем открыл бутылку вина, разлил по бокалам и предложил гостю. Пак никогда не отказывался от бесплатной выпивки. Он пил, улыбался, звонко смеялся, разглядывая картины в тусклом свете ламп. Вино отдавало чем-то нехорошим, но он был уже пьян, а человек рядом настойчив в желании заставить его смеяться.       Последнее ясное воспоминание вечера отдается колющей болью. У Чимина тогда уже кружилась голова, немел язык, он чувствовал, что ему нужно прилечь, ему нужно домой. Незнакомец продолжал разглагольствовать, а на слова Пака не обращал никакого внимания, словно их и вовсе не слышал. Чимин помнит свой звонок Намджуну. Он хотел попросить приехать, забрать его, отвезти домой. Они были в ссоре, но Чимин больше никому не решился позвонить. Но ответила только густая тишина. Ровные гудки. Ким Намджун не ответил на зов, может, потому что просто не хотел. «Может, приляжешь?» — поинтересовался хитро парень, приближаясь, хватая Чимина за плечи. Почему бы и нет?       Все остальные воспоминания рваные, расчлененные, непонятные. Уже не разобрать, что было в реальности, а что за два года нарастил сам Чимин в своих кошмарах. Было очень жарко, было очень больно и воняло. Ужасно воняло. Пака, кажется, тошнило пару раз, но это не остановило того парня. По ночам порой Чимин слышит его голос, скандирующий грозно-издевательски: «Ну же, тебе приятно?» — было ли это наяву или же это додумка Чимина уже неважно.       Очнулся Пак днем совершенно голым в телефонной будке. Все тело ломило, голова раскалывалась и тошнило. Вспухло лицо, болел живот, ноги, ребра, поясница, задница. Болело все существо. Тогда Чимин еще не до конца понимал, что же с ним произошло. Он блевал желчью и не мог даже подняться. Огромных усилий ему стоило оторваться от холодной земли, снять трубку и набрать номер единственного человека, который мог его спасти. Намджун был сонным, на фоне слышен был недовольный голос Юнги. «Мне больно, — хрипло завыл Чимин, — мне так больно». «Чимин? Это ты? Ты где?» — голос Намджуна звучал обеспокоенно, нервно. Пак не знал, где он. Где-то рядом бились волны. Пахло солью. Но удача все же улыбнулась, и он увидел указатель, назвал его Намджуну и стал ждать.       Ким не был готов к тому, что увидел. Он снял с себя рубашку, оставшись в майке, дал Чимину плед и долго не мог собраться с мыслями, наворачивая круги вокруг автомобиля. Он сказал, что нужно в больницу. Прямо сейчас. Потому что это — изнасилование. Пак покачал головой. Все не так. Он был слишком шокирован, слишком напуган, чтобы это признать. С ним просто не могло такое случиться. «Чимин, тебе нужно в больницу!» — шипел Намджун, нависая над Паком. «Нет» — только это и мог сказать Чимин. В итоге Киму ничего не оставалось, как сдаться, он, как и обещал, отвез Чимина домой. Пак добрался до кровати шатаясь, лег и уснул беспокойным сном.       Следующие две недели — непрекращающаяся борьба. Чимин помнит их размыто, словно они были сном, хотя уж скорее кошмаром. Ему было плохо, все болело, постоянно рвало, но он упрямо отказывался от врачебной помощи, ничего не ел, не хотел мыться. Намджун заставлял, впихивал ложки с кашей, помогал обрабатывать раны. «Там нужно тоже проверить, а то будут проблемы», — сказал Ким, моля Чимина отправиться в больницу, но тот был непреклонен, вжался в подушку и не собирался куда-то идти и тем более заявлять о том, что случилось. Но все же боли доконали, и он попросил Намджуна найти частного доктора. Сокджин — профессионал, не нуждающийся в объяснениях. Он провел медицинский осмотр, выписал лекарства, обнадежил. «Ему нужна психологическая помощь», — прямо сказал он Намджуну. Но как бы Ким ни старался, Чимин так никуда и не пошел.       Переживать это в одиночку было сложно. Говорить об этом с Намджуном было стыдно. Поэтому Чимин попытался поведать свою историю друзьям, подругам, людям, которым доверял, которых наивно считал друзьями по одной пьяной ночи. И лучше бы он молчал. «Слушай, но ты ведь сам этого постоянно добивался: дразнишь, флиртуешь, естественно, что такое рано или поздно должно было произойти», — Чимин опешил. Он глядел, не моргая, осознавая сказанное. То есть он виноват в произошедшем? «Ты бы меньше себя накручивал, может, тебе очень даже понравилось, нет?» — весело поинтересовался голос. «Не ломай драму только, это всего лишь секс», — сказал кто-то еще. «Со мной этого никогда не произойдет», — говорил себе сам Чимин когда-то давным-давно, смотря на то, как над матерью измывается тиран-отец.       Она всегда плакала. Она всегда искала помощи. Она просила ее спасти.       «Разве ты не сам виноват в произошедшем?»       То же самое он хотел сказать и ей, пока ничего не знал.       Ее тонкие руки, ее истошные крики, ее страстные мольбы. Она на коленях в гостиной с разбитым лицом просит его остановиться, отец нависает над ней, накручивает длинные волосы на руку и тянет назад в спальню. Чимин сидел в своей комнате и подглядывал через щель. Он и не думал ее спасать. Равнодушие вернется тебе в сто крат. Ее глаза полные слез, ее губы с запекшимся криком, одиночество ее бесконечно угрюмых ночей, боль ее жизни. Он игнорировал все. Ты могла ответить. Ты могла прекратить. Ты могла найти поддержку. Ты могла.… А почему не смог ты?       Больше Чимин не мог говорить. А ее худое лицо с заостренными чертами стало постоянно являться ему во снах и наблюдать с брезгливым равнодушием за тем, как насилует получеловек, полумонстр, вжимая в окровавленные простыни, утробно рыча и испуская ядовитое семя.       «Прости меня»       «Прости, что не спас»       «Прости, что не помог»       «Прости, что не ответил»       Наркотики не помогли избавиться от образа, но помогли смягчить реальность, расплавить ум и вытеснить горечь. Много работы и немного наркотиков, чтобы смазать болезненные будни. Пак стал их принимать по совету, по рекомендации одной угрюмой изнасилованной девушки: «Хуже уже не станет», — пообещала хмуро она.       «Чонгук, ты просто не представляешь, насколько я убогий человек», — думает Чимин, тихо заходя в гостиную, где на диване спит младший. Он лежит на животе, крепко обняв подушку, а с его красиво выступающих губ на наволочку капает прозрачная слюна. Пак садится рядом, внимательно разглядывая умиротворенное лицо. Красивый, как никогда раньше. Оказывается, что у Чонгука есть небольшой шрамик на щеке и маленькая родинка под губой, а еще у него проколоты уши. Чимин рассматривает его с пристрастием и жалеет, что он — это он, а не кто-нибудь другой. Если бы он был младше или если бы Чонгук был старше, если бы они встретились пораньше, то быть может, все могло иметь счастливый конец. Может быть, они бы смогли сильно полюбить.       Чимин собирает указательным пальцем слюну с нежных губ младшего. Смотрит на нее завороженно. В голове вспыхивает странное жгучее желание: поцеловать спящего Чонгука в губы. Он ведь не будет против? Один лишь поцелуй. Всего лишь одно трепетное касание. Пак не сделает так никогда. Не ему целовать эти губы. Он встает, вздыхая и почесывая затылок, и направляется назад в спальню. А по дороге жадно обхватывает губами палец, слизывая чужую слюну.       Чонгук встает очень рано в отличие от Чимина. Пак просыпается к полудню и все равно чувствует себя невыспавшимся, усталым и даже немного больным. Чон тараторит без умолку о том, что ему хочется сделать с песней. Старший слушает не очень внимательно, полагая, что часть мечтаний Чонгука неосуществимы и фантастичны до невозможного. Садятся за лирику они вместе, и за час стараний у них даже что-то получается, но Чимину не особо нравится результат. Звучит больно по-детски, так еще и скучно, надо что-то более серьезное, к тому же лирика не передает легкое меланхоличное настроение мелодии. Пак пытается объяснить Чонгуку эти тонкости, но тот только улыбается в ответ, страшась признаться, что вообще-то в этом не очень разбирается. Работа заходит в тупик. У Чимина как-то резко исчезают идеи. Блаженная пустота и Чон, рождающий песенки больше подходящие для детсадовцев.       — Может, позвоним Юнги-хену? Он точно нам поможет.       Чимину не хочется просить у Мина помощи. Он уверен, что хен будет рассержен на них обоих (на Пака, конечно, сильнее).       — У меня такое чувство, что ты недолюбливаешь хена, — вдруг говорит Чонгук. — Почему так? Он же хороший человек.       «Я? Скорее, он меня», — возмущенно пишет Чимин.       — Неправда, Юнги-хен считает тебя очень важным человеком в мире музыки.       «С чего ты это вообще взял?»       — Он мне сам говорил и даже видео показывал, он восхищается тобой, как и я.       Тут Чимину становится совсем неловко и невыносимо. Ладно, Чонгук который в музыке не особо смыслит, но Юнги… После всего того, что произошло. Не верится. Да быть такого не может.       «В прошлом я поступил с Юнги ужасно», — пишет Чимин, а потом понимает, что именно написал. Осознание наступает внезапно, а Чон уже подключается с дополнительными вопросами, удивленно хлопая глазами. Можно опять же соврать. Он никогда не узнает правду, но почему-то Паку хочется быть с мелким чуть-чуть откровенным. Совсем немного. «Когда-то я пытался отбить у него любимого человека», — пишет он дрожащей рукой и отводит взгляд.       — У него есть любимый человек? — удивляется Чонгук. — Я думал, что он не заинтересован в отношениях.       «Ты о нем многого не знаешь»       — Ты был в того человека влюблен, да?       Чимину стыдно. Но нет. Он не был в него влюблен. Может, что-то чувствовал, но точно не такое сильное, как Юнги. Это та самая плохая сторона, о которой и не догадывается Чонгук. В прошлом Чимин очень хотел быть любимым (желательно всеми). Юнги был его другом, его поддержкой, его товарищем, с которым он вместе учился играть на фортепиано и рос, а еще был Намджун. Пак сразу заметил, что между ними что-то происходит, какие-то особенные отношения, какие-то секреты, какая-то приторная нежность. И из-за этого приревновал. Он до сих пор не знает, что такое ударило ему в голову, что так укололо в сердце, но он хотел, чтобы любили только его, желали только его и поэтому поступил ужасно. На какой-то из вечеринок он просто взял, допил свой коктейль и поцеловал Намджуна прямо на глазах Юнги. Мин спокойно бы забил, если бы это был кто-то другой, но это был Чимин, который обожал играть с чужими чувствами, целовать в губы, а потом по-английски уходить. Юнги прощал такое поведение Чимину, пока оно не коснулось его самого. Тогда был чудовищный скандал, где Мин потребовал у Кима выбрать: он или Чимин. Намджун любил Юнги, поэтому обособился от Пака, как тот и хотел, ну, а потом произошло то, что вернуло их дружбу. Трагичный вечер, заботливый и верный Намджун. Но с тех пор с Юнги так и не вышло поговорить по душам. Чимину хочется извиниться за свое ребячество, за свой эгоизм и глупость, но уже столько времени прошло. Простится ли?       «Нет. Просто я ревновал, потому что меня так никто не любит»       — Но это же глупо, хен, — изумился Чонгук. — Тебя точно кто-то полюбил так же.       «Не думаю, я же не Юнги»       — Правильно, ты Пак Чимин и тебя можно любить за это. Я вот люблю.       «За что именно?»       — Ну, ты классно играешь, а еще ты красивый и мне кажется, что ты очень милый и… — ясно, что Чонгук сам не понимает причин своей симпатии.       «Наивный»       — Ну, ладно, вот родители же тебя любят за то, что ты Чимин? Верно?       «Нет, не любят»       — Хен, ну ты чего! Родители всегда любят, просто порой этого не видно. Вот когда ты в последний раз виделся со своими родителями?       «С отцом в зале суда семь лет назад. С матерью девять лет назад»       Чонгук опешил. Так и замер, непонимающе вглядываясь в написанные слова, будто бы Чимин написал на каком-нибудь арабском языке.       — И ты больше с ними не пытался связаться?       «Отцу я никогда не был интересен, а куда исчезла мама, я не знаю»       — То есть не знаешь?       «Она сказала, что переезжает в Японию. Разок позвонила оттуда, и пожелала удачи. Больше я ее не слышал»       Мать очень хотела вырваться из этой клетки. Бракоразводный процесс дался ей очень нелегко. На нее давили родственники с обеих сторон, уверяя, что она ничего не добьется без мужа. А он был просто чудовищен. Он хотел забрать каждую кружку, каждую тряпку, каждый вместе нажитый брелок. Отобрать у нее все до самой последней капли. Она была сильной, мужественно терпела его нападки, приходила в квартиру только с адвокатом и приставом. Чимин тогда уже не жил с родителями и видел такие сцены лишь пару раз, а сколько их было никто и не скажет. Она была измучена, сломлена, утомлена. Перед отлетом в Японию она встретилась с Чимином и о чем-то его спросила. Может, о чем-то важном, а он пропустил ее вопрос мимо ушей, увлекшись диалогом с очередным одноразовым парнем.       Они были фальшивой семьей. О детстве он помнит только рукоприкладство, что со стороны отца, который напивался, что со стороны матери, доведенной до отчаяния и неспособной больше никуда излить свои страдания. В доме правила жестокость, она сформировала настоящую культуру и закрепилась в сознании. Чимин знает, откуда в нем порой рождаются странные несуразные мысли. Они унаследованы, завещаны родительской псевдо любовью. Это клеймо, растекшееся по всей его личности. Тепличному мальчику Чонгуку с таким человеком точно не стоит иметь ничего общего.       Сердце Чимина хранит образ, где он играет дома на фортепиано (которое, когда ему будет пятнадцать, продадут), за спиной раздаются крики, бурлит очередной скандал, мать кричит, как ненавидит, отец кричит, как ненавидит, а Чимин легко переставляет пальцы, извлекая чудесную мелодию. Гремит посуда, двери, грудная клетка, но пальцы остаются на инструменте, продолжая играть вопреки всему. Потом раздается грохот — это закрылась входная дверь. Мать входит в комнату, у нее взлохмачены волосы, под глазом синяк, руки сжимает у груди. Чимин ждет от нее похвалы, потому что сейчас он исполнил композицию почти идеально, и вот осталось чуть-чуть… Удар скидывает его со стула. Ухо обдает огнем. Он оседает на полу, хватаясь за ушибленное место. Мать тяжело дышит, сжимая и разжимая руки. «Я же просила не играть сейчас!» — кричит она. Когда-то именно ее узкая ладонь держала маленького Чимина за руку в музыкальной студии в первый день, когда-то именно ее руки массировали ему плечи перед первым выступлением, когда-то именно она сказала, что он будет великим музыкантом. «Прекрати меня злить!» — вырывается из нее болезненный рев.       — Хен, я бы хотел любить тебя, — вдруг выпаливает смущенно Чонгук, сжимая руку старшего. — Если ты не против, конечно.       Чимин смотрит внимательно и пока не знает, что ему ответить.       Все же вечером Чонгук решается позвонить Юнги и попросить у него помощи с лирикой. Тот дает несколько советов и вот уже в голове Чона рождается очередная гениальная мысль, но на этот раз она действительно выглядит неплохо. Чимин крутит её так, эдак и начинает что-то получаться.       В итоге они живут вместе целую неделю, усердно работая над лирикой, порой отправляясь в студию для корректировки, а Чон отлучался каждый день на несколько часов для тренировки хореографии. Вообще, Чонгук не должен был оставаться на ночь, но так уж повелось: сначала они уснули вместе в гостиной, потом было слишком поздно, чтобы возвращаться в общежитие. Старший и не ожидал, что вообще сумеет с кем-то сжиться. Жить с Чонгуком — просто. И странно весело. Он неплохо готовит, довольно чистоплотен, у них схожий музыкальный вкус и гастрономические предпочтения, они оба любят похожие фильмы и обожают один сериал, о котором говорят часа три напролет. Чонгук простой парень, до смешного простой. В нем нет какой-то загадки, тайны, но именно его откровенная простота и наивность привлекают. Чимин не чувствует в нем подвоха и мастерски перелистывает страницы, а Чон и не пытается этого избежать, даже наоборот предлагает себя к прочтению.       Чимин же открывается с неохотой. Чонгуку много всего интересно. И музыка, и личная жизнь, и вкусы, и предпочтения. Еще его интересует, почему Пак пропал на такой продолжительный срок, а еще, почему он не говорит. Чимин был уверен, что все знают хотя бы по неправдивым слухам, что же было у него в прошлом, но Чонгук не знает ничего. Сплетнями не интересуется, газеты не читает, на сайтах не сидит. Но сейчас его просто разрывает любопытство и Чимин волнуется, что он найдет информацию в каком-то совершенно изуродованном виде. Не лучше ли сказать ему правду?       «Ты, правда, хочешь знать, что случилось?»       Чонгук, конечно, активно кивает. Садится ближе, готовясь к истории. Поначалу Чимин хочет преподнести все корректно, вылизано, спокойно, но это история априори не может быть такой. Пак перестает себя контролировать, когда иголка граммофона возвращает его в тот день. Мозги текут, рука двигается быстро; Чимин пишет все, как есть, не приукрашивая, не снабжая шутками и какими-то успокаивающими ремарками. Ты все равно не сможешь почувствовать эту боль…       «Два года назад меня изнасиловал один парень»       У Чонгука пустое лицо. Он не знает, как на это реагировать. Сжимает лист в руках и все смотрит на написанные слова. Чимин решает продолжить.       «Он меня чем-то накачал и изнасиловал в своей студии»       — Хен, я… — глаза Чона быстро бегают, скользя по буквам.       «Он представился мне не своим именем, я проверил его, и художников с таким именем вообще нет. Или я неверно запомнил. Где все это происходило — я тоже не знаю. Да и знать не хочу»       — Все, ты можешь…       «Он бросил меня в телефонной будке»       — Хен, все, хватит.       «А потом я пошел и рассказал об этом моим друзьям и они сказали, что это все ерунда и я зря себя накручиваю»       Быстро выходили буквы из-под острого маркера, а листы быстро слетали с рук Чимина, оказываясь на полу и в руках младшего. Чонгук продолжал что-то говорить, о чем-то просить, но Пак был полностью сосредоточен на своей истории и уже не мог остановиться.       «В прошлом я часто флиртовал с людьми, выбивая тем самым у них внимание и любовь. Мне сказали, что этого достаточно, чтобы быть изнасилованным. Так что я сам в этом виноват»       Чимин замечает, что его буквы уже неровные, они скачут, расплываются, в некоторых местах вздымаются вверх или опадают вниз, их трудно читать, но он продолжает. Наконец нашелся кто-то, кому можно все это рассказать.       «Мою мать постоянно насиловал отец, и я это видел и ни разу не встал на ее защиту»       «Мне было восемь, и я просто закрывал дверь, надевал наушники и делал вид, что ничего не происходит»       «Она звала на помощь, как в ту ночь звал я»       «Наверно, это карма»       «Чтобы я оказался на месте жертвы, которую никто не слышит из-за равнодушия»       «Я не слышал ее столько лет, потому что боялся»       «Я мог что-то сделать»       «Ведь так?»       «Я заслужил того…»       Рука срывается. Маркер выскальзывает из влажных рук и валится на пол, закатываясь под диван. Теперь Чимин чувствует, как сильно сжимают его запястье, и поднимает глаза. Чонгук сидит напротив и плачет. По щекам бегут слезы, опадая на криво исписанные листы. Кажется, только что он кричал: «Хватит!». Но Чимин ничего не слышал, продолжая рассказывать свою мучительную историю.       — Прошу, перестань, — надламывается голос Чонгука. — Я больше не…       Он не договаривает, срывается с места и несется в туалет. Чимин слышит, как он блюет. У него, честно говоря, абсолютно такая же реакция. Блевать от этого всего тянет. От этой истории. От этих персонажей. От самого себя. Но если Чонгук может это смыть все в толчке и больше не вспоминать, то Чимину такая роскошь не позволена, остается только ждать, что когда-нибудь вся эта внутренняя боль утихнет и тогда начнет что-то новое. У Пака какие-то черно-белые перспективы. Нет красок, нет эффектов. Бледное полотно. Даже музыка уже не дарит спасения. Она заполняет собой время, голову, но уже не является вместилищем души. Душа Чимина кровоточит, поэтому закрыта на ремонт, забита ржавыми гвоздями и прикрыта серебристой тканью, чтобы не портила безрадостный и без того интерьер. Должен ли он продолжать играть? Должен ли вообще продолжать?       — Хен, — зовет ласково Чонгук.       Чимин поворачивается на голос. Он мокрый, все еще красный и бесконечно милый. Пак готов признаться: он ему нравится, чертовски нравится. Такой плюшевый и теплый. Милый и безопасный. Хорошо бы было, но невозможно. Его действительно хочется любить, о нем хочется заботиться, его хочется радовать. Немного для него хочется и жить…       — Хен, мне так жаль, — тяжело шепчет Чон.       Чимин вытаскивает маркер и ровно пишет: «Это не твоя вина, она моя. Все хорошо. Больше я не буду тебе об этом говорить». Чонгук читает последние строки, а потом резко срывается к Чимину, сжимая того в объятиях.       — Я не знаю, чем тебе помочь, но я люблю тебя, поэтому ты можешь на меня положиться, я буду рядом, я, черт, я так люблю тебя, хен…       «Почему ты меня вообще любишь?» — так и хочется спросить Чимину, но так не хочется портить этот теплый, пропитанный нелепой любовью момент. Чонгук прижимается, сжимает крепко, и это настолько приятно, что Пак теряется в своих ощущениях, обнимает его неловко в ответ, ощущая, как дрожат пальцы. Чон, оказывается, так приятно пахнет, что просто хочется укутаться в этот запах и остаться в нем навсегда, носить на своем теле, в своих мыслях, в своем сердце. Они долго сидят, не в силах оторваться, а потом засыпают прямо на полу, все также прижимаясь друг к другу. Чимин совсем позабыл, как это приятно касаться чьих-то мягких волос, чьей-то горячей кожи, как приятно ощущать чужое дыхание и чувствовать тяжесть тела. Как это приятно быть с человеком, которому ты небезразличен. Как приятно просто лежать, переплетая пальцы. Как приятно чувствовать что-то кроме злости, обиды и ненависти.       Между ними завязываются странные, нежные, невинные и очень трепетные отношения. Они не целуются, не зажимаются, сохраняют определенную дистанцию. Они просто долго-долго смотрят друг другу в глаза и им этого хватает. Чимин чувствует будто бы ему вновь семнадцать. Такие чувства испытывают именно тогда: слишком яркие и непорочные, наивные и светлые, потому что самые первые. Все носит оттенок неловкости, смущения, любви. Формируются отношения мучительно медленно, маленькими шажками, прямиком в океан любви. Чимин знает, что, кажется это ужасно длинный путь, а потом подхватывает могучая волна, и ты поражаешься тому, каким он был коротким. Но пока они с Чонгуком только смотрят друг другу в глаза, держатся за руки, и Чимин не хочет уходить дальше, наслаждаясь каждым мгновением. Он так соскучился по банальному человеческому теплу. По руке и улыбке.       Юнги хвалит их за лирику. Довольно приятный вышел текст и без особых изысков. Чонгук улыбается хену, подмигивая. Чимин теряется от улыбки и отводит взгляд, чувствуя нарастающее волнение, ладони потеют, а мысли разбредаются. Ребята приступают к записи, а Пак присутствует на этих встречах, тут же вводя коррективы. По тому, как таинственно улыбаются остальные мемберы, становится ясно, что Чонгук им что-то сказал. Они даже приветливей стали и добродушней, о чем-то спрашивают и предлагают еду. Особенно ухищряется тот парень, что пытался напоить Чимина на том вечере: предлагает воду, дарит новый альбом и маркер, спрашивает телефон. Чонгук говорит, что даже ревнует, поэтому телефон Пак не дает.       Чимин давно не чувствовал себя на своем месте. Сейчас, кажется, он, наконец, его вновь обрел. По вечерам его до дома провожает Чонгук. Он постоянно говорит и Чимин впервые начинает жалеть, что молчит. Возможно, пришла пора измениться. Ради вот этого желторотого птенчика. Они стоят у подъезда, и Чон благодарит его за работу, за день, за то, что он есть. Пак смущается и пишет ему: «Не говори ерунды».       — Но это не ерунда, хен, — протестует Чонгук. — Ты же сказал, что хочешь, чтобы тебя любили.       Сердце бьется быстрее. Пак в очередной раз чувствует, что смущается. Маркер в руках скользкий и он едва его не роняет от волнения. «Поцелуй меня», — просит Чимин, выводя мелкие буквы, а потом поворачивает альбом к Чонгуку. Тот удивляется, кусает нижнюю губу и стыдливо отводит взгляд.       — Я, правда, могу? — спрашивает он, беря Чимина за руку.       Чимин кивает. Можешь.       Никогда еще Пак так нежно ни с кем не целовался. Без языка, без пошлости, без излишней активности. Бережное касание растаяло, как снежинка. Чонгук пожелал «спокойной ночи», натянул на лицо маску и поспешил домой. Чимин долго стоял у подъезда, глядя ему вслед. Даже когда его спина полностью растворилась во мраке улицы. Конечно, Чимин не может быть в этом уверен, но, похоже, что он влюбился.       Чимин оказывается в студии один, и кладет руки на фортепиано, плавно перебирая клавиши. Мир не заканчивается на том, что ты любишь. Мир не заканчивается на том, что с тобой случилось. Мир вообще не заканчивается. Заканчиваются лишь люди. Таков их удел. Но это не страшно. Не страшно, что завтра может не настать. Не страшно однажды проснуться никем. Не страшно падать. Не страшно медленно подниматься. Не страшно менять курс. В этой жизни не стоит ничего бояться. Она быстро сменяет позиции, как пальцы на черно-белых клавишах. Вечная погоня за чем-то лишь вернет назад, прямиком в пункт отправления. Все, что ты имеешь — иллюзия, дар на ничтожно малое время. Не бойся потерять, бойся так и не ощутить. Всему придет конец, и даже этой чудесной мелодии, исполненной нежной тоской и любовью по чему-то далекому. Сохрани этот момент, это состояние умиротворенности, гармонию между реальностью и душой, пронеси его через всю жизнь, насладись красотами, испытай невозможное. Люби. Ненавидь. Играй. Руки Чимина доигрывают последний аккорд. Звуки стихают, растворяются в тишине. Он улыбается, чувствуя, как мелодия, сделав круг, вплеснувшись в мир, возвращается назад в сердце. Давно он так не играл. Давно он не чувствовал, что мелодия идет прямиком от сердца.       — Хен, ты играешь! — раздается восхищенный голос Чонгука. — Я, кстати, тоже начал брать уроки фортепиано. Послушаешь меня, хен?       Чимин кивает. Почему бы и нет?       — Я очень старался, — предупреждает важно младший. — Совсем скоро буду играть, как ты.       Чонгук тут же приступает. Чимин только и смотрит на красивые длинные пальцы, быстро перебирающие клавиши. Никакой тебе элегантности, ловкости, такта. Но пальцы все еще красивые, движения уверенные, а еще Чон продолжает улыбаться, чувствуя на себе пристальный взгляд старшего. Пак хочет отвесить ему подзатыльник, чтобы он больше вслушивался в то, что играет, но решает, что такая мера бесполезна, тем более, когда дело касается Чонгука. Он заканчивает очень резко, явно неправильно, даже кривит лицо, но пытается сохранить спокойствие, будто бы музыканта вроде Чимина таким можно провести.       — Ну как? — Чонгук отрывает руки от клавиш, кладет их на колени и поворачивает голову к Чимину. Глаза так и блестят. Покорно выжидает рецензии.       Чимин вздыхает, качая головой, замечая, как все стремительней печалится младший. Он тянется за альбомом на столике рядом, но останавливается. Можно же и сказать? Это же Чонгук. С ним говорить можно.       — Все еще плохо, Чонгук, — тихо произносит старший, смущаясь собственного голоса, который так давно не слышал.       Чон так и замирает, открывая рот от удивления.       — Кажется, только что ты смотивировал меня играть еще хуже, хен…       Чимин закатывает глаза и все же улыбается.       Следующие две недели пролетают незаметно. Песня готова. Юнги доволен. Чимин не особо, потому что считает, что мог лучше, но Чонгук, восклицающий: «Это отличная песня», — смывает неуверенность. Пускай она будет такой. Вечером в студии они остаются с Юнги вместе, и Паку вновь хочется написать: «Извини». Теперь он хочет этого сильнее. Но все же не выходит и обещает себе сделать это завтра. Чонгук пишет милую смс, обещая, что как только промоушен закончится, он пригласит Чимина в кафе или ресторан. Пак отвечает, что и так может позволить себе поесть в каком-нибудь престижном заведении. «Но платить-то буду я!» — объясняет Чонгук, и Чимин заливается смехом.       Жизнь каким-то невообразимым образом начала налаживаться. Медленно, шаг за шагом, но все становится лучше. Чимин тогда и не хотел работать. Мог бы упустить такой шанс, такого Чонгука. Пак впервые за два года забывает о своих снах и не видит ничего, наивно радуясь пустоте. Плавно заканчивается тихая и спокойная ночь и наступает утро. Чимин просматривает в телефоне новостную ленту за завтраком, что стал делать чаще, ощущая необходимость связаться с миром сильнее, пока не натыкается на собственное имя…       «НАРКОМАН-КОМПОЗИТОР: ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАК ЧИМИНА» Внутри что-то трещит, ломается, разваливается.       «…Пак Чимин, когда-то талантливый композитор, ныне наркоман, вновь возвращается на музыкальную арену, благодаря агентству продюсера Мин Юнги…»       «…неоднократные приводы в полицию, распутный образ жизни, ужасная репутация среди композиторов, склочный характер…»       Сотня комментариев, если не больше. Негатив льется через край. Чимин старается дышать глубже. Хочет не читать, но все равно начинает крутить комментарии, углубляясь в помои.       «Мда, кто он вообще такой?»       «Ужас, а мне нравилась эта группа»       «Они же еще новички, зачем пачкаться в таком?»       «Ого, интересно, а они тоже торчки? Все в сонбэ»       «Изверг, я слышала, что он был причастен к сексуальным домогательствам. Таким людям не место в этой индустрии»       «Говорят, что он ни единой песни сам не написал, плагиатор»       «Вот и конец чьей-то карьеры, пам-пам-пам»       Сердце срывается вниз.       Чимин быстро собирается и отправляется в студию. Зачем? Он и сам не знает. Чонгук пока ничего не написал. Может, еще не знает. Надо объясниться. Или… Что надо делать в этой ситуации? Что говорить? Отчасти это правда, а отчасти нет. Откуда вообще всплыла эта информация? Кто мог такое рассказать? Пак сам понимает, что кто угодно. У него все же было много связей в прошлом. Насолить он мог любому, но такое. Зачем? Неужели недостаточно того, что он уже никто? Неужели не хватает двух лет почти полного молчания? Неужели всего этого недостаточно, чтобы как-то искупить свою вину? Чимин не знает, как добирается до студии, он влетает в здание, быстро идет по коридору и вдруг слышит знакомый шепелявый голос:       — И когда ты мне, блядь, собирался об этом рассказать?! — кричит Юнги.       Чимин замирает, понимая, что за углом с кем-то ссорится Мин.       — Послушай, я же сказал он не…       Пак сразу узнает голос. Это Намджун.       — Да плевать мне, что уже нет, почему ты мне не рассказал, когда об этом узнал?       — Юнги, пойми меня.       — Опять та же шарманка, ты заебал, Намджун. Сколько ты еще собираешься от меня скрывать? Какого черта я узнаю обо всем из статеек желтой прессы? Я же просил, чтобы ты говорил мне обо всем!       — Я не хотел тебя волновать.       — Спасибо! — саркастично выдает Юнги. — Ты забыл наверно, это я помогал ему пробиться, это я нашел ему тогда врача, это я пытался найти того ублюдка, это я учил его играть на ебанном фортепиано… Ты же знаешь, что я хочу знать, что с ним происходит, — Мин закрыл лицо рукой и отстранился к стене, прижимаясь к ней спиной. — Так почему? Чего тебе стоило сказать мне об этом?       — Чимина и без того дохера в твоей жизни, — тихо проговорил Ким, опуская голову.       — Ты ебанулся, что ли…       — А что мне прикажешь делать? Сколько лет ты с ним? Сколько лет его фанатично поддерживаешь? Порой у меня создается ощущение, что ты любишь его сильнее себя…       — Я видел, как он растет, он мне как младший брат. Что за хуйню ты там себе придумал?       — Как только появляется Чимин, все катится куда-то в бездну. Я не хотел, чтобы ты давал ему тогда работу, — Намджун отходит к противоположной стене и тоже прижимается к ней спиной.       — Он тогда совсем скис, неужели ты не хочешь ему помочь?       — Хочу, но разве сам он хочет? Ты о нем печешься, переживаешь, а он тебя предает, сторонится, как пораженного проказой. Юнги, ты слишком великодушен. Может, Чимину вообще эта музыка не нужна. Ничего ему не нужно. Я тоже за него переживаю, но гробить себя из-за него. Ты бы все равно позвал его писать песню, даже если бы узнал, что он конченый наркоман.       Пак не дослушивает, не хочет больше в этом участвовать, не хочет больше ничего знать. Он разворачивается и выбегает на улицу, направляясь домой. В висках неотступно стучит: «все из-за Чимина катится в бездну» и «Ты его любишь больше, чем себя». Дома не получается расслабиться. Чимин умывается несколько раз, выпивает кофе, но волнения так и не уходят. Он постоянно прокручивает услышанный диалог, все сильнее углубляясь в чувство вины. Пак не слышит, как отчаянно разрывается телефон в его спальне, не хочет слышать и пытаться отвечать. В голове вихрь вопросов и чувств сносит все на своем пути. Чимин не выдерживает и идет в магазин, покупает три бутылки вина, возвращается домой и, даже не раздеваясь, бредет на кухню, открывает первую и пьет прямо из горла, обливаясь красным нектаром. Он пьет быстро, расхаживает по квартире, вытирая липкое лицо и тело смоченным водой полотенцем, но беспокойство отказывается покидать разум. Чимин открывает третью бутылку и у него начинается кружиться голова, только тогда он решается перестать ходить по квартире и усесться на диван.       Мысли беспорядочные, рваные, странные. Чимин понимает, что сам во всем виноват. В том, что флиртовал со всеми без разбору, желая получить как можно больше любви, в том, что предал Юнги, поцеловав Намджуна, в том, что в пылу скуки, одиночества и глупости отправился с незнакомым парнем покорять ночной город, в том, что начал принимать наркотики, в том, что не нажил хорошую репутацию в музыкальной сфере. Только он сам виноват в происходящем, но только и делает, что обвиняет окружающих. Это не они должны делать твою жизнь лучше. Только ты сам своими усилиями можешь что-то изменить.       Отчаяние захлестывает с головой. Чимин вспоминает опять ту ночь, опять образ матери, растекшейся по полу с голыми коленками и его криком: «Отпусти». Вино разъедает и доводит до ручки. Пак вскакивает и опять начинает ходить, что-то лихорадочно искать, переворачивать вещи, опрокидывать мебель. Все в этой комнате не так. Все в этой квартире не так. Все в этом мире не так. Чимин хочет все это разрушить, растоптать, испепелить, чтобы начать все заново. Он вновь оказывается в ванной перед зеркалом, где отражение опять переплетается с воспоминанием, и в чертах лица Чимин узнает не себя, а ее: изгиб полных губ, узкие глаза, приплюснутый нос. В нем слишком много от нее (или от него?). Отражение не улыбается, глядит равнодушно с ядовитой насмешкой. Он хочет и это изменить. Кулак сжимается сам. Он бьет стекло, чувствуя, как осколки впиваются в кожу, а зеркало разваливается на куски, опадая в раковину. Теперь его нет. Отражения или Чимина? Пак не уверен. Он смотрит завороженно на сотни осколков, где отражается его испуганное, вытянутое мертвецки-белое лицо.       Раздается звонок.       Чимин приходит в себя. Кто-то звонит в дверь. Пак хлопает себя по щекам, приводя в чувство. «Все в порядке», — уверенно говорит он себе, стряхивая помутнение и вышагивая к двери, без задней мысли открывая ее незваному гостю. Что-то внутри Чимину подсказывало, что это будет именно Чонгук, и он не ошибся. Чон с макияжем и в явно не повседневной одежде. В лице явно читается испуг, а еще радость. Зачем он пришел?       — Хен, я слышал от Юнги-хена, мне жаль, что твою песню нельзя включать в альбом, — печально отчеканил младший, вглядываясь в пустые глаза Пака. — Но это ничего, Юнги сказал, что ты можешь подать на них в суд за клевету. Конечно, разбирательство займет время, но…       Чимин отрицательно покачал головой.       — Но почему? Неужели что-то из этих слухов, правда?       Пак кивнул. Чонгук ничего не сказал. Надо было что-то ляпнуть в свое оправдание, рассказать, в чем конкретно там ложь, а где кроется правда. Но Чимин устал всем что-то объяснять, пытаться себя защитить и выгородить. Он от себя так устал, что не хочет и пальцем шевелить для своего блага. Он хочет стереть себя к черту с этой страницы истории. Сменить свое невзрачное имя на чье-то более достойное. Все. Игра окончена.       — Что с твоей рукой? — вдруг обеспокоенно спрашивает Гук, хватаясь за ладонь старшего, сжимая бережно, сжимая нежно.       В итоге он сжимает не руку, а ту кровоточащую рану, которую Чимин безрезультатно пытается прикрыть равнодушием, незаинтересованностью, грубостью, обособленностью, жестокостью. Он ждал, чтобы за ним кто-то пришел. От этого ему совсем невыносимо. Гудки снятся ему каждую ночь, как и отчаянный крик матери из соседней комнаты, направленный к затянутым ночью небесам. Никто не отвечает. Никто не идет. Чимин знает, что он один. Она знала, что она одна. Они знают, что все люди одни. Такой порядок, такова эта жизнь. Твои проблемы тебе, твои печали тебе, а остальным подавай все в позолоченной обертке да не забывай улыбаться. Чимин так хотел, чтобы кто-то в тишине той ночи ответил на его мольбу и забрал его. Спас его душу. Спас его тело. Спас все то, что он так хотел в себе сберечь. Он должен был спасти ее…       Чимин грубо вырывает руку.       Он ничего не сделал, чтобы помочь ей, а должен ли кто-то что-то делать, чтобы помочь ему?       — Чимин-хен, что с тобой?       «Кажется, я умираю», — подумал Чимин, а потом схватил Чонгука за руку и затащил в квартиру, захлопнув ногой дверь. У Чона широкие запястья, даже не обхватить одной рукой. Пак цепляется за них мертвой хваткой и тащит. Младший что-то говорит и о чем-то просит, кажется что-то о ране, о крови, об инфекции. Чимин чувствует, что умирает. Ему уже ни к чему врачи, диагнозы, забота об иммунитете и попытки продлить жизнь. Они оказываются в его комнате в полумраке. Чонгук просит о разговоре, берет руку Чимина чуть выше предплечья. А Пак думает лишь об этом. Напоследок забрать все, что может, чтобы больше ни о чем не жалеть. Он делает шаг вперед, обхватывает лицо Чонгука руками, и целует в нежно-розовые губы, тут же проталкивая юркий язык в чужой рот. Несколько секунд Чон медлит, никак не отвечает, но потом словно смиряется с ситуацией и с жаром включается в поцелуй, обхватывая Чимина за талию и заваливая на кровать. Слишком быстро и слишком жарко. Они высвобождаются от одежды за рекордное время, прижимаясь друг к другу голыми телами. Пак без стеснения обхватывает мягкий член Чонгука, начиная надрачивать. Они целуются страстно, больно, слюна мешается с кровью и только сильнее разогревает интерес. Чимин сжимает их два стоящих влажных члена, проходится по ним несколько раз. Чонгук возбужден, но все же помнит о необходимом лубриканте и контрацепции, открывая ящики у рядом стоящей с кроватью тумбочки, выискивая необходимые вещи. Смазка в маленьком синем пакетике и не открытая пачка презервативов оказываются на кровати, рядом с горячими телами. Пак быстро разрывает пакетик со смазкой, неуклюже выдавливая ее содержимое на руки, а затем приставляя пальцы к тугому проходу.       Растяжка отнимает много времени. Пака это раздражает. Надо быстрее. Еще быстрее. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Чонгук просит не торопиться. Отнимает руку Чимина и сам растягивает отверстие. Пак и сам уже не понимает, куда так торопится. Наконец приготовления завершаются, в глазах Чонгука неуверенность, неловкость, он явно не хочет, чтобы все произошло сейчас, потому что чувствует, что все не так. Чимин кивает, выпрашивая продолжать, и тут же чувствует желанное давление, но и его оказывается недостаточно. Пак чувствует, как растягиваются стенки, но это не то, не совсем то, чего он хочет. Он напряженно думает, что ему надо и наконец, понимает, как все оказывается просто, хватается за запястья Чонгука и тянет руки на себя.       — Хен? — не понимает Чон, останавливаясь и вглядываясь в его раскрасневшееся лицо.       Чимин кладет руки Чонгука к себе на горло. Да, вот так.       — Сожми, — тихо просит он.       В глазах Чона стоит ужас. Иначе и не сказать. Это настоящий ужас. Он как будто сейчас закричит. Все его тело замерло, оцепенело. Пак чувствует, как пальцы младшего дрожат, но он послушно выполняет просьбу, сжимая руки на шее Чимина. Именно так. Хороший мальчик. Старший чувствует от этого жеста какое-то непостижимое удовлетворение. Только нужно…       — Сильнее, — так же тихо просит он, накрывая руки Чонгука.       Чон склоняет голову, кусает до крови нижнюю губу, зажмуривает плотно слезящиеся глаза и опять слушается, сдавливая горло Чимину. Дышать действительно тяжелее, но этого недостаточно. Нужно больше. Нужно сильнее. Пак хочет вновь попросить, но Чонгук вдруг резко отпускает руки, выходит из него и отстраняется, закрывая лицо руками.       — Я не понимаю, — заплаканно говорит Чон. — Зачем? Зачем тебе это?       Чимину не хватает блокнота. «Я хочу, чтобы ты мне сделал больно, как я делал больно другим», — вот что очень надо сейчас сказать, но Пак молчит.       — Хен, что с тобой?       В глазах Чонгука стоят слезы. Он красивый, когда плачет. Да он и вообще красивый. Чимин пытается отвлечься, потому что не хочет говорить, но глаза напротив продолжают что-то выпрашивать, чего-то желать. Чонгук единственное существо, которому у Чимина нет сил врать.       — Мне больно, — хрипло произносит старший. — Я хочу это прекратить.       — Чимин, все хорошо, это нормально, когда болит.       Чонгук приближается, берет бережно Чимина за руку, а затем обнимает, позволяя уткнуться в крепкое плечо. Пак понимает, что сам плачет, хотя ему совершенно не хочется. Все, что он мог, он уже выплакал. Слезы льются сами.       — Я буду с тобой, пока это не пройдет, хорошо? Мы что-нибудь придумаем, верно? Мы с тобой отличная команда, правда?       От этих слов только хуже. Дышать становится больнее. Чимину хочется задохнуться. Почему из всех людей на этой земле, почему из всех возможных вариантов в него влюбился именно этот, сияющий своей наивностью да глупостью, выходящих за рамки мира жестокости, подлости, насилия и беспорядочного секса? Почему именно он? Чимин не заслуживает. Откуда в нем эта любовь к нему? С чем она связана? Чимин не понимает. Не видит причин, чтобы его любить. Это так неправильно. Так невероятно глупо.       — Почему ты любишь меня? — спрашивает судорожно Пак, чувствуя иллюзорную руку на горле.       — Не знаю, просто я увидел тогда тебя и сразу понял, что в тебе нуждаюсь.       «Это не ответ», — подумал про себя Пак, крепче сжимая Чонгука в объятиях.       Утро. Солнце бьется сквозь шторы. Небо светлое, огромное, совершенно необъятное. Чон спит на животе, уткнувшись носом в подушку, знакомо пуская слюни. Чимин смотрит на него с небывалой нежностью, легко гладит по мягким волосам и щеке, обводя подушечкой пальца милый шрам, навсегда запоминая эти прикосновения. От слез у Чонгука вспухли и покраснели глаза. Выглядит очень забавно. «Совсем ребенок», — подмечает про себя Пак, а потом уводит взгляд к часам. Уже почти одиннадцать. Пора собираться. Чимин легко поднимается с кровати, надевает рубашку и джинсы. Затем он пишет записку Чонгуку и оставляет на смятых простынях, совершая самую несправедливую рокировку.       «Спасибо, что полюбил меня»       Чимин уходит. У него много важных дел. Чонгук справится как-нибудь сам. Жизнь не заканчивается на том, что ты когда-то полюбил, ведь так?       Вчера Юнги звонил с десяток раз, как и Намджун, но потом они оба прекратили, наверно поняв, что Чимин узнал неприятную новость. «Поговорим утром», — гласило последнее сообщение от Юнги. Говорить Пак больше не хотел, но все же набрал номер Мина, не рассчитывая услышать голос хена, а только лишь гудки. Но услышал: хриплый, явно не выспавшийся, чуть раздраженный. Хен, похоже, даже еще не встал.       — Прости, — тяжело прошептал Пак в трубку.       Юнги задумался, а спустя минуту неуверенно изрек:       — Это ты, Чимин?       Пак тут же повесил трубку и отключил телефон. Закончили.       Чимин гуляет по городу до самого вечера. Становится холодно и темно, город наполняется сотней огней, влекущих в цветущее никуда, воздух пропитан этой безвыходностью, чувством потерянности и одиночества. Он ходит без цели по залитым ярким светом неоновых вывесок и витрин улицам и думает. Бесконечно много думает о том, что есть он и чем является его жизнь. На нем тяжкий груз, бремя его прошлого: от матери, от отца, от того поцелуя, от того вечера, от всего Чонгука. Все это — какая-то ужасная ошибка. Жизнь идет не по тому направлению. Избавления не происходит и Чимин все еще чувствует себя вплетенным в культуру жестокости, ненависти, равнодушия, как ее венец, главный элемент. От Чимина расходятся эти ядовитые плющи, окутывая их всех: мать, Юнги, Намджуна, Чонгука. Все это не может больше продолжаться. Нужно разорвать эту цепь, этот порочный круг, чтобы больше никто не был в нее вовлечен. Пак думает лихорадочно и уже не понимает, к чему именно хочет подвести все свои размышления.       Цвет светофора — зеленый. Загорается истина. Надо все изменить. Чимин выдыхает, чувствуя настигающее его тягучее спокойствие. Цвет светофора — красный. Чимин делает шаг вперед. Он слышит шум. Он слышит сигнал и чей-то взметнувшийся к небесам крик. Он почти разворачивается, чтобы посмотреть на яркий свет фар…       «Чонгук расстроится», — думает вдруг Пак, а потом ощущает чудовищной силы удар.       На часах почти двенадцать. Юнги опаздывает. За окном пасмурно и нет никакого желания работать. Но надо. Альбом выходит через пару дней. Еще столько всего впереди. Надо собраться с духом, подготовиться, еще напутственные слова ребятам сказать, но кое-что мешает…       Мин медленно оборачивается не в силах привыкнуть к этому зрелищу и оглядывает Чимина, бездвижно лежащего на больничной койке в проводах и с трубкой во рту. Помятое лицо с уже выцветающими синяками, искореженная рука, сломанные ребра, ушибы внутренних органов, кома… На сердце опять становится тяжелее, прямо как две недели назад, когда раздался звонок из больницы, куда доставили Пака. Юнги думал, что уже не будет тяжелее, чем два года назад, когда он попросил Намджуна проигнорировать вызов от Чимина, а потом утром чуть на себе волосы не драл, ощущая, что все произошедшее — его вина. Оказывается, может.       Надо было все же послушать Сокджина и отправить его лечиться, но Мин подумал, что он справится как-нибудь сам. Всегда ведь справлялся. Никогда не скажешь, когда человек дойдет до черты невозврата. Юнги и не заметил, хотя очень надеялся предотвратить именно этот исход. Он думал об этом столько и так часто, а потом увидел лицо Чимина и как-то позабыл о том, что у него за плечами. Пак так легко пережил тогда развод родителей, так просто поехал слушать дело о поножовщине отца, так спокойно терпел, когда его бросали и предавали. «Он бы все стерпел», — думал Юнги. Поэтому проглядел момент, когда Чимин окончательно сломался. Тот звонок с утра был знаком. Мин опять не почувствовал надвигающейся беды.       Дверь вдруг громко открывается, и на пороге показывается небрежно одетый Чонгук в маске и с рюкзаком.       — Привет, хен! — слишком громко горланит парень.       — Ты можешь тише? — злится Юнги. — Конечно, он в коме, но в больнице есть и другие пациенты.       — Прости, — извиняется тихо Чон, прикрывая аккуратно дверь. — Я все сделал, как ты просил. Файлы у тебя на рабочем столе. Если не найдешь, то позвони.       — Хорошо, — кивает Мин, собираясь на выход; он тут ни к чему. — Только долго не сиди и тренировки не прогуливай.       — Я еще ни разу не прогулял, — напоминает Чонгук, усаживаясь на стул рядом с Чимином, а на пол сбрасывая свой рюкзак.       — Да, — Мин останавливается у двери, с грустью поглядывая на улыбающегося Чона, сжимающего ладонь старшего.       В тот день, когда стало ясно, что Чимин может не проснуться, Юнги очень переживал за Чонгука. Казалось, что он это попросту не выдержит. Они втроем ожидали результатов, Намджун нарезал круги, повторяя, что это все из-за него, Мин пытался его в этом разубедить, но уже не было сил спорить с Кимом. В тот раз было то же самое. Чимин постоянно от них обоих ускользает. Чонгук сидел ужасно бледный с большими влажными глазами и не шевелился. Юнги не хотел ему вообще об этом говорить, но Чон его потерял и очень переживал, слова как-то сами от волнения слетели с языка, а Чонгук безжизненно переспросил: «Простите?». Сейчас ему лучше, несмотря на то, что неясно, когда Пак выйдет из комы и, тем более что будет с ним, когда он очнется. Невозможно установить, насколько сильно пострадал его мозг, пока он в отключке. Возможно, очнувшийся человек уже не будет Чимином. Юнги надеется на это.       — Будешь ходить к нему даже во время промоушена? — интересуется Юнги, хватаясь за ручку двери.       — Ну, если появится свободное время в расписании.       — Я его буду все равно навещать, так что ничего важного ты не пропустишь.       — Спасибо, хен.       Юнги уходит, а Чонгук остается, бережно сжимая маленькую ладонь.       — Хен, я тут учусь играть на фортепиано, думаю, что совсем скоро начну играть как ты. А еще совсем скоро выходит наш альбом. Нашей песни там нет, но я каждый день ее слушаю. Мы обязательно ее потом выпустим, когда ты проснешься. Юнги сказал, что он найдет тебе хорошего врача, и тебе станет лучше. Я знаю, что так все будет. Тебе остается только проснуться…       Чимину снится сон. Ужасно стерильный, пустой, вычищенный от всего, что он знал и чувствовал. Светлые, чуть серебристые цвета наполняют этот идеальный мир. Полное спокойствие обещано каждому. Полная стагнация. Тут не происходит ничего. Тут нет никого. Пустые границы, выточенные грани, все точно, все идеально, все без жизни. Блаженная пустота. Молочное пространство, где ничего не меняется. Нет времени. Нет людей. Нет ничего. Даже звуков нет. Тишина, лишенная оттенков. Тут можно остаться навсегда и чуть дольше. Чимин лежит в белых шелках и вдыхает аромат бумажных цветов.       А взгляд его неизменно все что-то ищет в этой белой полосе, все куда-то рвется за ее ровную границу.       Наверно, он ждет.       «Кто?» — спрашивает самого себя Пак.       Кто-то же должен.