Suffering

Кайл нервно перебирает свои нелепые тощие пальцы и мнёт небольшой лист со стёртыми уголками. Он смотрит то на низкий потолок, то на свой аккуратный почерк и облизывает пересохшие губы: всякий раз волнуется до головокружения. Будет много людей — всё же пятница — и все будут слушать его странные стихи, которые он ни за что не стал бы читать на показ, если бы это не было одним из обязательных пунктов психотерапии. Ещё в шестом классе никто не мог и предположить, что этот кудрявый еврей с идеальными отметками и блестящими артистичными выступлениями на олимпиадах резко и неожиданно начнёт заикаться и краснеть у доски. Причин действительно не было — одноклассники по-прежнему хорошо относились к нему и поддерживали аплодисментами, а учителя старались лишний раз указать на острый ум и язык, дабы не сбить юного гения с этого пути. Шейла Брофловски по десять раз на неделе вламывалась в кабинет школьного психолога с допросами и требованиями помочь её мальчику, и в конце концов мистер Маки, похудевший от стресса, загремел в больницу с нервным срывом, а Кайл попал к частному психотерапевту. Кайл чувствовал себя катастрофически никчёмным и создающим проблемы, а психотерапевт счастливым, подсчитав заработок в текущем месяце. И в следующем. Терапия продолжалась, и на каждом приёме Кайл всё больше и больше замыкался в себе. Доктор вообще-то делал всё правильно, работал по выстроенной и грамотной методике, но помимо непонятного смущения на публике к Кайлу начала присасываться депрессия, о которой он, конечно же, решил молчать до последнего и ни в коем случае не демонстрировать её дома или на приёме. Он ел овощи на завтрак, обед и ужин и улыбался так широко, как никогда до этого. Он смеялся с друзьями в классе и молился про себя, чтобы сегодня его не вызывали ни на одном уроке, чтобы про него разом забыли все учителя, чтобы его фамилия начиналась на какую-нибудь другую букву, а не вторую по алфавиту. У бога было слишком много дел, так что к мягкой, ненавязчивой депрессии подмешивалось ощущение тотальной, абсолютной ненужности. И ещё стыда, ведь он никогда не был один, всегда окружали люди, готовые помочь и поддержать — родители и друзья, раввин и знакомые из их небольшой общины — и мыслить о своём одиночестве значило признать всех этих замечательных людей несуществующими. Кайл хотел провалиться под землю, исчезнуть, больше не быть, лишь бы не тонуть в этом необъяснимом водовороте, который психотерапевт назвал переходным возрастом. На этом же приёме он и посоветовал Кайлу завести дневник для записи своих снов и стихотворений, а также дал адрес кружка начинающих поэтов. Это обещало быть дважды полезным: написание стихов помогает выплеснуть эмоции, а публичные выступления в комплексе с успокоительными препаратами так или иначе должны способствовать восстановлению прежнего состояния. Звучало убедительно, да и выбора не было — мама велела выполнять все предписания врача. Так Кайл оказался в доме номер 2/7 на улице Жёлтых пионов. Он не знал, почему её называют именно так, и в другое время непременно бы поинтересовался, но депрессия не предполагает интереса к жизни, поэтому он лишь кивнул и сунул бумажку с адресом в карман, выходя из кабинета. Он действительно подошёл к заданию серьёзно: купил красивый блокнот белого цвета с кожаным переплётом и новую ручку с красными чернилами. Ему почему-то захотелось именно такую ручку, и он обрадовался хотя бы такому маленькому желанию: было приятно, будто жизнь снова переключилась на цветной канал с чёрно-белого. Правда, это состояние продлилось недолго — ровно до того момента, как Кайл сел с покупками за стол и попытался написать хотя бы четверостишие. «От тебя не требуется поэма, напиши хотя бы десяток строк, но искренне, хорошо?» Искренне Кайлу хотелось захлопнуть блокнот и лечь в одежде под одеяло, отвернуться к стене и думать о том, что он всего лишь часть безвременной пустоты, и всё не имеет ни малейшего смысла, но нужно было хотя бы попытаться что-то написать. Он попытался. В течение трёх часов и семи минут усердно крутил тёплую ручку в пальцах и елозил на затёкшей ноге, но в этот день первый лист блокнота остался абсолютно чистым. На следующий день он сел снова, злясь на самого себя, и уснул за столом, забыв про остывший чай и поджав заледеневшие пальцы ног. Потом он пытался ещё и ещё — открывал блокнот в разных местах, в автобусе, в школе, в туалете, — результат оставался нулевым, пока мать не зашла к нему перед сном и не прижала к своей большой, пахнущей хлебом и стиральным порошком груди. Она слушала, как он тихо всхлипывает и гладила тяжелой рукой по вихрастой голове — долго, около получаса, и после Кайл перечитывал до утра своё куцее облезлое стихотворение без рифмы и посыла. Оно было почти оскорбительным для всей истории литературы, но в эпоху постмодерна сойдёт что угодно. Кайл утешал себя именно этим, хотя стихотворение не становилось менее стыдным и странным для него. Тем не менее, в своё первое посещение клуба он, надевший новую клетчатую зеленую рубашку и потёртые джинсы, до белых костяшек сжимающий трибуну, с загнанным сердцем и бисеринками пота на лбу, проникновенно читал: — Я под стеклом… я в вазе… я в столе Лежу искусственною траурною розой, Я чувствую на горле чьи-то руки и жду, пока меня швырнут на гроб… Я под землей, на бархате, без света, и нет конца и нет начала больше… под крышкой пробуждается покойник, а я едва когда-нибудь проснусь. Он почти потерял сознание, побледнел до синевы и мелко дрожал всем телом, пока осторожные аплодисменты не затопили небольшое помещение. Каким-то чудом сумел поднять голову и обвести взглядом публику — несчастные редкие три ряда, в общей сумме четырнадцать человек. Хлопали все. Кайл закрыл глаза, вздохнул и поклонился. Что-то кольнуло под ребром, и он ещё раз пристально осмотрел зал. Он был невнимателен — на последнем ряду его стих не произвёл впечатление, поскольку молодой человек с зализанной на бок чёлкой апатично расплывшись крупным телом на два стула только лишь смотрел на него и щурился. Его руки в карманах огромной чёрной куртки не шевельнулись, а сам он хрустнул шеей, не отводя цепкого взгляда. Кайл поспешил переключиться на остальных и даже выдавил жалкую улыбку благодарности, мечтая скорее сесть в свой угол и послушать других приличия ради. Мероприятие длилось невероятно долго — до одиннадцати вечера, и Кайлу пришлось звонить маме и уведомлять её, что жив и здоров. Под конец он уже ничего не слышал и откровенно спал, радуясь только тому, что не имеет привычки храпеть. Казалось, что воротник рубашки успел засалиться, а подмышки противно теплели от пота, и Кайл старался не думать об этом. Когда после окончания этого вечера он снова посмотрел в зал, то парня в чёрной куртке уже не было — видимо, поэзия двадцать первого века не могла его поразить или вызвать хотя бы тёплых чувств. Зато Кайл на удивление чувствовал себя неплохо: это не было похоже на школьное выступление, но он волновался меньше, хотя стихотворение — штука куда более личная чем доклад о состоянии Арктики в 2017 году. «Иногда чудодейственная техника клин клином имеет свои плоды. Если, конечно, не перебарщивать. Но мы попробуем, Кайл» Вначале это казалось чистым безумием и карой божьей, но после этого выступления у Кайла открылось второе дыхание, и чистые листы блокнота стремительно начали заполняться новыми излияниями души. Он писал не задумываясь, не мучаясь формой и содержанием, и в этом, пожалуй, был смысл, если каким-то образом это помогало. В минуту, когда зал рукоплескал и перешёптывался восторженно Кайл блаженно осознавал — поэт должен страдать, чтобы его творчество находило отклик в сердцах других. Через три недели он был готов страдать, чтобы так свободно продолжать писать про стёкла между мирами, сухую землю под языком и тонкую целлофановую кожу, чтобы видеть одухотворённые лица женщин с климаксом и высушенных стариков, чтобы ловить влюбленные взгляды анорексичной девицы с зелеными волосами и перманентным запахом аммиака изо рта. Через три недели его, вышедшего в туалет на пару минут, грубо схватили сзади за горло и вдавили щекой в отвратительно грязный и холодный кафель, навалились тяжело и зло зашептали в ухо: — Давай поговорим про вселенную? Про то, как она расширяется с каждым днём, или как там у тебя в стихах, а, жид? Кайл стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть от страха, зажмурился и начал дёргаться, пытаясь выбраться из-под неподъёмной туши. В голове растекался фиолетовый холод с белыми границами, о которых он писал в последнем своём шедевре, а ногти впились в ладони. Можно было закричать, позвать на помощь, но, вероятнее всего, слух дошёл бы и до матери. Кайл зажмурился крепче, чтобы не бояться мать хотя бы в такой момент, и схватил человека сзади рукой за бок, пытаясь ущипнуть изо всех сил. Толстая куртка, толстая кожа и массивная складка жира не позволили ему причинить нападавшему сколько-нибудь боли, зато он низко и глумливо рассмеялся ему в шею и неожиданно впился зубами, разводя его руки над головой и в стороны и крепко фиксируя запястья. Кайл выгнул спину и сдавленно застонал, упрямо елозя рыжей головой по кафелю и пытаясь не заплакать. Слёзы в таком возрасте — это позор, это хуже чем признаться матери в том, что избили. Горячие губы сомкнулись на месте укуса неожиданно нежно, а следом и язык обласкал ноющую шею. Кайл перевёл дыхание, готовый к новой порции боли и снова взывающий к богу. Так, на всякий случай. Вдруг у него закончились все важные дела, и он со скуки решит обратить внимание на маленького еврейского мальчика, которого бессовестно щупают в туалете поэтического клуба. Кайл неслышно всхлипнул, чувствуя странные шлепки о свою задницу, сопровождающиеся надсадным хрипом сзади, и страх резко и полностью заполнил его голову. — Нет! Отпустите меня! Отпустите! — М-м, кошерный хочет уйти?.. — возбуждённое молчание сменилось издевательским смехом в ту же секунду, и Кайла развернули спиной к стене так, что он наконец-то мог увидеть что-то помимо рисунка на кафеле. Он почти не удивился увиденному, но не потому что подозревал именно того парня в куртке с заднего ряда, а, скорее, из-за невозможности удивляться вообще в полной мере. Кайл знал и помнил прочитанные статьи про депрессию, что люди в таком состоянии часто безэмоциональны и должны быть крайне осмотрительны, чтобы не стать жертвой своей же уязвимости. Однако помнить и применять в своей жизни, разумеется, абсолютно разные процессы. Кайл впервые оказался так близко к кому-либо помимо матери и друзей, он напрягся как струна, зная, что дверь в двух метрах и стоит попробовать вырваться. Он затаил дыхание, глядя в жуткие голубые глаза напротив, и напряг колени, но остался стоять на месте, не в силах сделать решительное действие или закричать. Парень оказался крупным, упитанным и розовощёким, а высокий лоб, ровный подбородок и поразительная любовь к зализыванию чёлки на одну сторону вместе со странным и оскорбительным обращением заставили Кайла громко сглотнуть. Нет же, нет. В Америке двадцать первого века не может быть настоящих нацистов. Это же страна, где ты можешь быть защищён практически от всего! По крайней мере, так говорят по некоторым каналам. Нет-нет, это просто игра воображения. Кайл вспомнил вопрос и резко дёрнул головой, отмечая дискомфорт в зажатых словно в тиски рёбрах и инстинктивный холодок в паху, словно в предвкушении удара. — Да, пожалуйста, я хочу уйти. У него даже не дрогнул голос, хотя теперь, Кайл был уверен, он никогда не сможет говорить без заиканий и вообще заходить в общественные туалеты. Главное — это выжить, выбраться, убежать домой и закрыть дверь на все замки. И сжечь блокнот с убогими глупыми стихами, к чёрту его. И больше никогда не приходить на улицу Жёлтых Пионов. Парень осклабился и потянулся к его лицу, жадно глядя в глаза, облизнулся и цокнул языком: — А напиши стихотворение про жидов, а? Напишешь? Нет? Ну да, таланта не хватит… мразь. Кайл почувствовал дыхание прямо на губах и успел отвернуть голову прежде чем получил удар кулаков в грудь и коленом в живот. Согнулся, скрипя зубами, и сел на корточки, волей-неволей рассматривая склейки между кафельными плитами. Парень ухмыльнулся и медленно вышел, хлопнув дверью туалета. Кайл увидел чёрные массивные сапоги, и его неожиданно стошнило на пол. Его спрашивали о самочувствии, о том, придёт ли он через неделю; он кивал и отвечал односложно, сдерживая боль в груди и жгучие слёзы, которые так и не выплеснулись. Ни в этот вечер, ни в следующий. Поэт должен страдать. Кайл испортил ещё одним стихотворением лист блокнота и прокусил губу до крови. Строка «и кровь рекой течёт из вен» действительно окрасилась в красный. Кайл отметил, что это красиво и решительно вырвал все листы, несмотря на обрыв внутри. Это было достаточно больно — так, что захотелось написать ещё. Кайл запомнил последнее стихотворение неохотно, оно просто отложилось в голове, и он смог заснуть без таблеток и молитв. Кошмары ему не снились, и на утро он не был уверен в том, что происходящее не было сном или просто сюжетом для произведения. Да и если эта встреча действительно была, — плевать, он жив и сочинил не одно стихотворение, а целых два. И мама ничего не узнала. И он достаточно популярный и провокационный, если есть не только почитатели, но и ненавистники. Психотерапевт не может не заметить позитивных изменений, о чём он незамедлительно сообщает пациенту и требует продолжать ходить на встречи. Кайл заинтересованно кивает, неожиданно для себя отмечая, что и так бы пошёл, если бы это уже не было терапией. Может, назло самому себе или этому толстяку, который ничего не смыслит в творчестве и завидует таланту. Или назло маме, которая… просто назло маме. Это неважно. Кайл улыбается уголками губ, надевая свой лучший галстук и заправляя рубашку в брюки. Он выглядит как стереотипный примерный мальчик, коим и является, и это почему-то вызывает радость. Он готов сразить всех силой своего слова. Он читает без листа, не держась за опору, он не отводит взгляд и не дрожит, и он почти сразу натыкается на гадкий взгляд победителя с зализанной чёлкой. Сегодня тот в кожаной куртке, и она противно скрипит на сгибах, когда он шевелит руками. А шевелит он исправно, наслаждаясь скрытым гневом под тёмно-рыжими бровями. Кайл уверен, что появился тот, кого он по-настоящему ненавидит. Кайл уверен, что должен избить его или хотя бы попытаться. Кайл уверен, что если эта жирная скотина продолжит улыбаться и не поддержит всеобщие овации, когда он дочитает, то он просто распадётся на атомы от этой нечеловеческой ненависти. Это чувство враз ломает хрупкую надуманную депрессию, оно складывает её кусочки в аккуратные столбики высотой в многоэтажку и поджигает, и Кайл уверен, что его глаза полыхают изнутри. Этот тип просто омерзителен, он смотрит, но не открывает воодушевленно рот, он слушает, но не хлопает, он крадёт часть самого Кайла, но не отдаёт ничего взамен! Кайл никогда не обращал внимание на внешность и телосложение других людей, но теперь ему кажется, что он ненавидит жирных, ненавидит голубоглазых и ненавидит всех обладателей кожаных курток. Он абсолютно уверен, что в состоянии уничтожить это гадкое недоразумение и вычеркнуть его из своей жизни как невнятную помеху, которая влезла в его прекрасную жизнь просто так и посмела осесть грязной кляксой. Кайл уверен, поэтому он твёрдым шагом направляется в сторону толстяка, откидывая волосы со лба и сверкая глазами. Тот спокойно кивает и пропускает Кайла вперёд, а затем закрывает дверь изнутри. — Ты! Хватит приходить на мои выступления! Понятно?! — Кайл гневно тычет пальцем в гладкую куртку на груди и в следующее мгновение получает оглушающую пощёчину, от которой мгновенно отшатывается и хватается за щёку рукой. Пыл куда-то стремительно исчезает, пока парень разминает ладонь другой рукой и делает к нему шаг. Кайл сглатывает и с трудом вдыхает ноздрями — воздух становится словно бы разреженным, он застревает в горле и не поступает в лёгкие. По спине бежит единственная липкая капля пота и впитывается в рубашку на пояснице. Кайл вжимается спиной в стену и не отводит глаза. Нет, он не ненавидит голубоглазых. Парень делает ещё один шаг и резко протягивает руку. Кайл инстинктивно зажмуривает глаза, а потом морщит нос от злости на собственную трусость. Вообще-то он шёл, чтобы набить морду, а не вздрагивать от каждого шороха. Рука у парня очень крупная и жёсткая, она легко охватывает тонкую еврейскую ладонь и зачем-то подносит к губам. Кайл игнорирует лёгкое жжение в животе, но незаметно переступает с ноги на ногу, когда незнакомец мягко касается его кожи на запястье и проводит языком по ладошке. Кайл надеется, что бог занят и ничего не узнает. Парень отпускает его руку и тянется к его уху, чтобы прошептать «Эрик Картман». Кайл с удивлением отмечает, что краснеет и неумолимо покрывается мурашками, а ещё он думает, что у Эрика Картмана чертовски мягкие губы, и интересно, как они… Кайл возмущённно охает, когда его хватают рукой за горло, а другой грубо сжимают, мнут ноющий пах. Кайл закрывает глаза, потому что Эрик смотрит прямо на него, впитывает его смущение и бесстыдство, и это невыносимо. Кайл не замечает, как сам подаётся бёдрами навстречу руке и трётся о свои собственные джинсы, закусывая губу, а Эрик замечает и шепчет в ухо: — Грязный еврей. Твой маленький член поднимается, когда его ласкают через ткань, верно? Щёки горят, но через секунду левую, красную от предыдущего удара, снова обжигает кипятком, и хлёсткая обида вмиг поглощается жаркими движениями шершавой ладони на его обнажённом розоватом члене. Кайл слабо шевелит губами, прося у бога прощения за нежелание прекратить это безумие, а чужой большой и уверенный палец безжалостно дразнит головку, касается дырочки и уздечки. Кайла ведёт, и он не сопротивляется, когда его грубо тащат к полу, пробираются под футболку, покручивают маленькие соски и оглаживают низ живота с напором, вызывая стыдливые стоны и желание сдохнуть здесь и сейчас. — Что, сучка еврейская, приятно? Вижу, приятно… — пальцы в рот, Кайл чувствует, как они упираются в щёку изнутри и издевательски двигаются между сжатыми губами. Язык примерзает к нёбу, когда Кайл слышит звук молнии на чужих штанах. Он поднимает голову и видит только презрение и насмешку в ледяных глазах. Всё ещё можно уйти, убежать, закричать, но Кайл знает, что не сделает этого. Его член болезненно и выжидательно пульсирует, а тёплые мокрые пальцы хлопают его по губам: — Ну же, жид пархатый, скажи, что запал на меня. Скажи это. Или ты просто мерзкая еврейская шлюха, что готова отсосать каждому, а, Брофловски? Или как там тебя… Эрик смеётся, запрокинув голову. У него мускулистая розовая шея и толстый розовый член. Кайл не понимает, что это делает перед его лицом, он смотрит в зеркало на стене и видит свои вполне изящные черты и тощие губы, ещё он видит небольшой член, который точно поместится у него во рту, и ему, как ни странно, не хочется плакать. Ему снова не хочется ничего, но в зеркале точно он, а эти фразы без сомнения обращены к нему. —…устал ждать, идиот. Соси, мудак, — голос грубый и злой, а рука уже наматывает кудри на толстые пальцы. Кайла тошнит от осознания, от вида и запаха, от своего возбуждения и от того, что он находит Эрика Картмана красивым. Кайла тошнит, но он утешает себя тем, что поэт должен страдать. И ещё немного — тем, что эти прикосновения и голос… что он всё же наслаждается, хотя пол слишком холодный, а отвращение лезет через глотку тошнотой и недавним ужином. Он знает, что у него не получится. Эрик тоже знает, но он просовывает свой член в приоткрытые губы и прочно фиксирует рукой подбородок снизу. Кайл чувствует себя презервативом или подставкой, ещё ему мерзко и кисло во рту, но Картман оттягивает его волосы, а затем резко надевает его голову на свой член так, что яйца бьются о подбородок, а в глазах у Брофловски темнеет. Он старается не думать о том, что его имеют в рот, а он пытается не стошнить и незаметно коснуться своего члена, что ему хочется прикосновений к своему телу этих рук и этих губ, и не в этом чёртовом сортире, который вообще надо поджечь. Эрик стискивает зубы и вбивается в маленький неумелый рот неаккуратно, размашисто, вырывая отдельные рыжие волосинки и не давая откашляться, хотя еврейское лицо быстро краснеет, а губы распухают. Он представляет, как порет это маленькое тело ремнём с пряжкой-свастикой, как растягивает рыжего мальчика по всей кровати и позволяет себе делать всё, что угодно под прекрасную немецкую классику, как сминает его соски руками и впивается губами в каждый доступный участок его кожи, как называет своим любимым мальчиком, своим маленьким евреем, как целует в эти маленькие холодные губы и рассекает их ударами… Картман кончает быстро и бурно, протолкнув свой член почти в сжатую глотку, и так же быстро вытаскивает его и насмешливо тыкает им в нос, в щёки и красные губы, размазывая сперму и чужие слюни. Кайл оседает на полу, переводя дыхание и зачем-то подсчитывая слова в своем последнем стихотворении. В самом последнем, потому что больше не будет, хватит. Картман моет руки тщательно, словно это он делал нечто непотребное, оттирает невидимую грязь с каждого пальца, а прежде чем уйти, вынимает из кармана смятый бумажный шарик и кладёт Кайлу в руку: — Приходи в любое время. Стихи почитаешь. Смотрит глубоко, спокойно и на секунду прижимается губами к его виску. — Ты теперь мой, Брофловски. Знаешь, что это значит?.. И уходит, оставляя Кайла со спущенными штанами, мокрым лицом и беспрестанно подкатывающей тошнотой. В дверь, вспоминается Кайлу, дважды стучали. Хорошо, что не начали ломать. Он поднимается по стенке и без сил опирается на раковину. В зеркале хочется увидеть кого-то другого, чтобы обозвать его нацистской подстилкой и написать об этом завуалированный стих, но в зеркале он сам — помятый, с красными щеками и растрёпанными волосами. Он долго отплёвается и пьёт воду прямо из-под крана. А затем уходит из клуба, не прощаясь, но точно зная, что больше не придёт. До дома четыре остановки, хочется прогуляться. Ещё нет одиннадцати, ещё и десяти-то нет, мать точно не волнуется. Наоборот, счастлива, что сын нашёл приличную компанию ценителей высокой поэзии про ходьбу по стёклам и молоко вместо крови. Какой же бред. Кайл смотрит на тёмное небо и качает головой. Бог вечно занят, как директор крупного предприятия, которого нельзя застать на рабочем месте никогда. Только о директоре судят по его компании, и если так же судить о боге по его «компании», то это полностью провальный стартап, следует признать. Мама никогда не узнает о его мыслях, значит можно думать, как думается. Можно идти по улицам, а можно и через парк, ведь… — Ух ты. Хорошая курточка. И телефон, наверное, этот… айфон который, да? — Ещё бы. Вся молодёжь с такими ходит. Кайла быстро окружают с четырех сторон. У двух из них бутылки, у одного нож, а четвёртый пританцовывает на месте, поскольку музыка в голове громче и важнее голосов друзей. Кайл молчит и сжимает телефон в кармане. Ему почти смешно, и он боится рассмеяться. Хороший день, бог, супер. Да ладно, хватит лгать самому себе, бога нет. Его просто не существует, и он никак и никому не приходит на помощь. Забавно. Ведь некоторые умирают, так этого и не признав. Кайл неожиданно для себя хохочет до слёз, дёргает головой, пока на него не набрасываются с трёх сторон. Под шквалом ударов и голосов ему кажется, что он засыпает, просто поза неудобная, поэтому так больно, и он вертится, пытаясь лечь удобнее, пока его голова фактически едва не отлетает от шеи, а вкус крови во рту становится невыносимым. Кайл кричит от боли, пока его ощупывают, залезают в карманы, под кожу грязью, душат, смеются и наступают ему на грудь, пока его не таскают за кудри по лужам и не уходят, оставляя в грязи с рваным пальто и без одного зуба. Кайл лежит очень долго, но те, кто проходят мимо, делают вид, что им наплевать на очередного алкаша, что его не существует. Кайлу кажется, что теперь-то уже всё, это финал, но он почему-то кое-как поднимается на ноги и опускает руки в карманы, чтобы немного согреться. Палец нащупывает крохотный бумажный комок, и Кайл больше часа бредёт по плохо освещённым переулкам и подземным переходам, исписанным граффити. Дом он находит почти сразу — обычный, красный, с заурядными ступеньками и позолоченной ручкой вмето звонка. Кайл из последних сил поднимается по лестнице и прислоняется грязным лбом к двери. Если он не умрёт через секунду, он и есть бог. Через секунду он находит в себе силы постучать и поднять взгляд, когда дверь открывается. Эрик Картман в домашнем свитере и шортах выглядит странно и удивительно уместно, но всё внешнее спокойствие и вальяжность исчезают из его внешности, стоит ему встретиться взглядом с Кайлом. Картман тратит меньше секунды, чтобы осмотреть его и пугающе спокойно осведомиться, впуская в дом: — Запомнил? Кайл равнодушно пожимает плечами, хотя это и даётся с трудом, и смотрит в одну точку, пока Картман чем-то гремит на втором этаже и громко отчаянно матерится. В этом доме пахнет выпечкой и совсем не пахнет опасностью, и Кайлу здесь было бы хорошо, если бы он не умирал от обиды и боли каждую грёбаную секунду. Когда Картман, весь в чёрном и с битой в рюкзаке, протягивает Кайлу обезболивающее и плед, Кайл кивает и подаётся — почти падает — вперёд, бессильно утыкается лбом в широкое плечо и тихо просит быть осторожным. Когда Картман скрывается за дверью в ночной темноте, Кайл догадывается успокоить мать по телефону, находит в холодильнике лёд для своей головы, мармелад для своего успокоения и забирается с ногами на диван. Кайл всхлипывает и засыпает, рассыпав разноцветный мармелад. Плед мягкий и пахнет как Картман.