Маленький фургон

Где-то внутри Дани радость взрывается сотнями фейерверков. Где-то внутри Данила разрастается глубина радости, которая, кажется, затмит весь Байкал. Он раскидывает свои руки в стороны, держа в одной телефон с потухшим экраном. Он выключил свой телефон пару минут назад, пока ехал на сиденье автомобиля. Выключил его навсегда, а не на время, за которое истеричный подросток сможет заколоть внутри себя свое состояние. Он выключил телефон, написав матери последнее сообщение и, засунув в последний раз в карман куртки, открыл окно и, высунув на улицу руку, радостно улыбался. Улыбался так радостно, как никогда раньше. Даже самая первая пятерка не сравнится с той радостью, которая сейчас медленно поедает его. Куча бабочек разом распахнули крылья в его животе и, незабываемо щекоча его изнутри, летали по всему телу, вызывая на губах расслабленную улыбку. Даня кричит так радостно, что готов не просто кричать на этом гребанном утесе, а прыгать на нем, скакать. Даже готов сломать его на части, чтобы наконец понять то, что он сбежал от своих родителей раз и навсегда. Чтобы наконец понять, что он начнет свою новую жизнь вдалеке от их дома, в каком-то маленьком, разрисованным баллончиком, фургоне. "Мама Полина, пожалуйста, не злись на меня, но я вместе с Ваней покидаю вас. Передай маме Лиде, что вы нас, вместе с отцами, не увидите". Данек кидает свой телефон в мутную воду озера. Кидает его туда раз и навсегда. Чтобы больше не видеть, и чтобы не было больше упоминаний о своей прежней жизни. Кидает его с размаху, под свою слишком счастливую, до жути глупую, улыбку. Время песком утекает с его пальцев, летит вниз, на тот же самый утес и, уносясь ветром над деревьями, которые тоже почему-то кажутся из прошлой жизни, исчезает навсегда где-то там вдали. Все остается позади, и сейчас существуют только двое: Иван и Данил, выкидывающие свои телефоны в озеро. Иван выкидывает свой телефон следом, предварительно написав свой последний пост в социальных сетях. Он выкидывает свой телефон, подставив руки к ветру, и Данила видит, как с его пальцев потихоньку выветриваются остатки пепла. Жаль, что кофта не скрывает эти длинные полосы, вычерчивающие вены черным цветом. Со дня их первого знакомства прошло всего пару часов. Пару минут, перевалившие уже по нескольку раз за цифру шестьдесят. Но этого было достаточно, чтобы Иван почувствовал, что что-то в нем изменилось. Это что-то распахнулось в нем жарким цветком, и, раскидав свои большие лепестки, стало греть, с каждым днем все больше и больше. Поначалу это было просто приятное тепло, разливающееся по телу каждый день. Согревающее в тогдашнее холодные осенние вечера, позволяющее ходить на улице без куртки и, раскидывая руки в стороны, ловить холодный ветер, гуляющий меж улиц в Москве. Поначалу это было чем-то невообразимым, пожалуй, слишком прекрасным. Слишком прекрасным, чтобы верить в что-то плохое. Ваня чувствовал тепло всем своим телом, чувствовал, как что-то внутри него пробегалось теплыми волнами, как когда-то бегали мурашки, и теперь просто не мог представить себе то, что когда-то он подрагивал от холода. Прошлый холод унесся ветром куда-то вдаль, прихватив за собой сомнения. Иван любил в тогдашние вечера гулять вечером по улице, без куртки, но с кофтой в рюкзаке. В одной футболке, будто для него и не существовало плохой, холодной погоды. Гулял себе вдоволь, иногда замечая краем глаза полосы на заборах, превращающиеся в слова, которых словно углем написали и ничто уже не уберет. Такие черные слова, говорящие о любви. Слишком черные, и Ваня даже понятие не имел, откуда взялись настолько темные мелки, и как они могли смешать черные и красные цвета. Это было чем-то красивым. Завораживающим и одновременно отпугивающими от себя. Ваня видел надписи через дорогу, но не решался приближаться к ним, будто стоящий барьер не позволял этого сделать. Потом все прошло не так хорошо. Это "не так хорошо" началось спустя две недели, за которые и Данила, и Иван успели привыкнуть к своему вечному теплу. Это "не так хорошо" стало проявляться сначала на пальцах. Данил чувствовал, как они горят. Будто возле них держат зажигалку, а руку не дают отдернуть, сколько бы сильно они не обжигались. Сначала Даня смахивал все на постоянные ожоги. Его пальцы постоянно обжигались об горячие предметы, но со временем привычка не замечать этого постепенно захватила парня. Но потом, когда пальцы стали отдаваться пульсацией, Даня стал понимать, что дело совершенно не в горячих чайниках. Пульсация затихала лишь под холодной водой, и, найдя такой подход к решению проблемы, Данила стал всегда держать их там, под водой. Сначала он держал кончики пальцев под краном включённой холодной воды, и даже пытался заглотнуть жаропонижающие, все еще ища в оправдание этому что-нибудь. Температуру, ожоги, или просто его организму делать нечего. Искал все, чтобы отвертеться от правды. После он начал таскать холодную воду в бутылке с собой везде. Постоянно переминал ее из рук в руки, и это вошло в привычку. Он даже катал ее по парте во время урока. Даня не понимал, что происходит, но думал, что так надо. У Вани же дела обстояли чуть хуже. Он был вынужден скрывать свои руки под бинтами. Он менял бинты раз в три дня, когда серость не поступала с другой стороны. Ваня разгадал секрет посланий на заборах. Почему они такие чёрные, с примесью красного. У Вани наступил тот период в жизни, когда пальцы начинает покрывать копоть. Черный цвет медленно покрывал пальцы, начиная с подушечек пальцев, и, потихоньку подбираясь к ладоням, останавливались там же. Для начала это (Ваня не знал, как можно назвать весь этот процесс) можно было смахнуть обычным платком. Или смыть под водой. Но дальше становилось хуже. Черный цвет настолько въедался в кожу, что его было недостаточно просто смыть под водой одним движением. Ивану приходилось отдирать его мочалкой и мылом, а уж потом убирать остатки полотенцем. Из-за этого он мог провести час в ванной комнате, и обычно этого хватало на ночь. На следующее утро Иван просыпался и, стоя посреди ванной, наблюдал за тем, как черные линии, словно художники, быстро покрывали его ладонь, и она становилась черной. Тогда Иван и стал заматывать свои руки бинтами и не снимать их, пока они не станут серыми. Обычно это хватало на три дня и, когда Иван снимал бинты впервые, на стол посыпалась куча пепла. В последующие разы Иван разматывал бинты над раковиной и, комкая их, выкидывал в поставленную мусорку и, вновь и вновь пытаясь оттереть черные руки мылом, вздыхал и поглядывал на ацетон. Все равно хуже уже не может быть. Но хуже становилось. Попытка докричаться до влюбленных не останавливалась на черной воде в раковине. Даже не останавливалось на холодной воде в бутылке в рюкзаке Данила. Все стало хуже спустя месяц, когда Данила был вынужден прыгать в прорубь, а Иван носить рубашки каждый день и каждый час, боясь того, что рано или поздно того, что пепел вылетит из рукавов. Данила прыгать в прорубь начал в октябре, когда шла вторая неделя. Все началось с того, что холодной воды в бутылке было мало. Мало настолько, что он готов был стоять под холодным душем больше часа. И, мало настолько, что прыгать в прорубь на спор казалось и не такой уж и плохой идеей. И он прыгал. Прыгал каждый день, ставя рекорды по пребыванию в воде. Прыгал прямо в одежде, чтобы при выходе на берег, он все еще смог сохранить в себе тот приятный холод. А Иван лишь носил кофты с длинным рукавом, меняя раз в три дня бинты на своих руках. Носил он кофты не просто так. Он не хотел показывать свое тело, которое по его мнению стало слишком изуродованным. Серые руки, черные запястья, ведущие вверх нескончаемые черные полосы вен. Да, его вены тоже поддались соблазну и стали чернеть. Они чернели так стремительно, что каждый день Ваня мог наблюдать переход из синего в черный на своей коже. Сначала синий цвет становился темней, потом вообще превратился в светло-серый. А дальше, с каждым днем становился все темней, пока не стал отвратно-черным. Иногда все было настолько плохо, что Ивану не хотелось видеть свои руки,и он натягивал рукава, скрывали бинты, и поднимал взгляд вверх. Спустя два месяца, когда в Ноябре заметно похолодало, Данила и Иван поняли, что так они жить не могут. Не могут терпеть все эти вечные бинты под одеждой, бесконечные прыжки в холодную воду, не боясь заболеть. Когда все вещи были упакованы в несколько сумок, а снята была неприличная для глаза сума, Иван и Данил решили исчезнуть из своей прошлой жизни навсегда. Тихое я люблю тебя разнеслось по пустым коридорам особняка и, выкинутые телефоны в озеро стали чем-то новым, как и когда-то появившееся тепло, раскинувшиеся обжигающим цветком где-то внутри.