Водолей

— Не дергайся, я перехожу ближе к вороту.              Набрав в легкие воздуха, чтобы что-то сказать, Дима открыл рот и вдруг поймал взгляд придвинувшегося ближе Калигари. Показывая, что он внимательно слушает, тот приподнял бровь, продолжая ловко подшивать украшенный бисером лацкан своего старого пиджака, пришедшийся Диме почти впору.        — Что?              Дима шумно выдохнул и поджал губы:        — Да ничего.              Слегка мотнув головой, чтобы отбросить упавшие на лицо пряди челки, он опустил глаза с целью оценить объем оставшейся работы. Калигари был сосредоточен на иголке, с которой, несмотря на длинные подрагивающие пальцы, управлялся очень умело — количество мелькающих бисеринок, нанизываемых на иглу и прихватываемых ниткой к ткани, стремительно сокращалось.        — Мне начинает казаться, что эта идея не так уж хороша. — Когда кажется — креститься надо, — прошелестел Калигари.       Дима озадаченно застыл, не зная, как на это реагировать. По мере подъема его рук к вороту черного пиджака лицо мужчины напротив становилось все ближе, отчего в животе Дубин чувствовал отчетливое покалывание, сигнализирующее о вопиющем нарушении личного пространства со стороны спокойного, как удав, Калигари.              Тот, словно услышав Димины мысли, сдержанно вздохнул, отчего тот ощутил на коже дрожание воздуха и быстро повернул голову в сторону зеркал трельяжа. В их стеклах колебались язычки пламени от маленьких ароматических свечек, расставленных среди баночек, флаконов, пудрениц, тюбиков, рассыпанных по лакированной столешнице. Дима озадаченно моргнул, только сейчас обратив внимание на обилие косметики. В квартире Калигари каждая деталь была говорящей, кричащей, но большую часть вещей Дима не мог прочитать, чувствуя раздражение — ему словно бы не хватало жизненного опыта. Откровенный мусор явно имел ценность в глазах хозяина, которая не поддавалась логическому объяснению для следователя. Рогатый череп непонятного копытного, увешанный плащами и накидками, свиток на черной стене, исписанный латынью, старая, покоцанная гитара с лопнувшими струнами и треснувшим грифом, лежащий рядом черный двуногий табурет, трость с набалдашником в виде черепа. Люстра с пустым абажуром без лампочек и свисающим с него колокольчиком первоклассника на узкой красной ленточке. Кружевная салфетка под дешевой вазой с сухими перьями чеснока — и все это была только малая часть, что Дима успел увидеть по пути из прихожей в полутемную комнату.              Калигари, сидящий почти вплотную к нему, трижды отражался в зеркалах старого трельяжа, и Дима мог беспрепятственно разглядывать его, осознавая, что никогда, по сути, и не уделял внимания его внешности. При знакомстве вынеся для себя основные факты: ровесник, южанин, фрик, он не пытался копнуть глубже, отчасти опасаясь, что некоторые подробности могут его оттолкнуть.              Сидя в его квартире в его пиджаке и чувствуя, что нос Калигари при резком повороте головы может коснуться его щеки, Дима осознавал это как никогда ясно.              Свечи пахли карамелью.        — А если я встречу кого-то из отдела? Позор ведь будет. — Ты сможешь порадоваться его насыщенной личной жизни, о которой не подозревал, — протянул Калигари: — И прям-таки позор? — Ну да, — неуверенно ответил Дима. — Стыдно, что увидят, как ты отдыхаешь? — Скорее где, и… — И с кем, — Калигари слегка улыбнулся. — Я не это хотел сказать. — Да? –мужчина вдруг резко приблизился к его шее, сомкнув на нити зубы, и Дима дернулся в сторону, ощутимо напрягшись. Калигари выпрямился и сплюнул в сторону кусочек откусанной нитки. — Эй, спокойно, — Дима увидел опасение в черных глазах и попытался расслабиться: — Все, готово. — Там ведь будут наркотики, да? — голос Димы прозвучал жалобно, словно у мальчишки, узнавшего, что на тусовку придет нравящаяся ему девушка, которую он до смерти боится встретить. — А что, попробовать хочешь? — довольно ухмыльнулся Калигари, копаясь в косметике на столике. — Да ты издеваешься, что ли? — Дима вспыхнул: — Я полицейский! — Это единственное, что тебя останавливает? — Конечно, нет! — А что еще? Мораль, наверно? — Я не собираюсь пробовать. Если случится облава… — Облава… — Калигари хохотнул. — Что смешного?       Его собеседник открыл палетку теней, кистью попробовал смешать на коже два оттенка, удовлетворенно хмыкнул и поднял глаза на Диму.        — Когда я предложил показать наш маленький особый мирок, ты согласился, сказав, что это будет полезно для расширения кругозора. Ты пришел сам, я не заставлял. Ты надел этот пиджак и разрешил мне его подшить. А теперь ты ищешь повод сбежать. Тебе страшно, правильно? Дима сощурился: — Нет. — В первый раз всегда страшно, — обратная сторона кисти мягко поддела подбородок Димы, вынуждая того приподнять голову; легким движением опустила очки на кончик носа. — Н-нет! — Дима схватился за оправу. — Макияж? — Да ты… — Дима кашлянул: — Обойдусь. Спасибо. — Ну ок, — не выказывая удивления, Валентин задержал глаза на напряженном лице Дубина и развернулся к трельяжу. — Ты точно уверен, что пойдешь, или я зря сейчас подшивал тебе одежду?       Его вопрос прозвучал отстраненно и холодно — Дима смущенно поправил очки, посмотрев на свое отражение в зеркале, одернул полы пиджака и поймал взгляд Калигари. Тот подводил веки угольно-черным карандашом, не отрывая широких зрачков от Димы, и ожидал ответа.        — Пойду, — хмуро отозвался тот, и Калигари перешел к правому глазу, рукой заслонив улыбку. — Тебе понравится.

***

      Ещё за несколько метров до уже знакомого Диме клуба он почувствовал слабый в морозном воздухе сладковатый аромат кальянного табака, смешанный с горьким сигаретным дымом стоящих на улице гостей. Дверь под неоновой вывеской распахивалась, выпуская и впуская людей.       Им пришлось немного подождать, чтобы уступить дорогу компании густо накрашенных красивых барышень с блестящими вокруг глаз маленькими стразами, похожими на мгновенно заледеневшие на холоде слезы. Завидев Калигари, учтиво придержавшего им дверь, они наперебой с ним поздоровались — кто-то на лету даже успел шумно расцеловать его в обе щеки, скользнув по Диме оценивающим взглядом. Тот напряжённо проводил их глазами. Лицо Калигари не выражало ровным счетом ничего с момента, как они вышли из его квартиры и сели в такси, заранее им вызванное; пожимая руки и целуя в щеки встречающихся им в узком коридоре знакомых, он ни разу не улыбнулся.       Нервно поправив высокий ворот облегающего черного бадлона, закрывающего шею до самого подбородка, Дима перешагнул порог следом за ним.       В сумрачных комнатах клуба люди не шли — они проплывали мимо в полусне-полудреме, вырывались из густых клубов кальянного дыма, пронизанного синим светом потолочных ламп и лазеров, поблескивали серебристой, чёрной, фиолетовой чешуей костюмов и платьев, звенели украшениями и смехом. Дима вдруг испытал неприятное чувство пустоты в животе — он и впрямь чего-то боялся. Сомнения в правильности своих действий последний раз настигли его, когда он, поколебавшись, позвонил в дверь квартиры Калигари несколько часов назад. Предпочитая всегда оставаться в тени, теперь он чувствовал себя как впервые выступающий на сцене мальчишка, словно слепящий свет всех софитов был направлен ему в лицо, хотя на самом деле на него не смотрел никто, кроме его спутника.       Дима опустил глаза на пиджак, одергивая его, и понял, что на него не оглядываются. Блестящий пиджак не выделял его из общей массы и гармонировал с костюмом Калигари, следящим за ним из-под полуприкрытых век. Дима не видел этого, с плохо скрываемым любопытством впитывая в себя окружающую обстановку.       Войдя в главную залу с сияющим вдоль стены большим баром, они замедлились. Каждые несколько шагов Калигари ловили встречающиеся им по пути люди, с легкостью признающие в статной фигуре своего знакомого. Они приветственно кивали, оборачивались, поднимали бокалы, жали руки или совершали традиционный невесомый поцелуй в обе щеки. Старательно отгоняя мысль, что их продвижение вглубь клуба внезапно стало напоминать торжественное шествие в тронном зале, полном придворных, Дима невольно выпрямил спину, стараясь сохранить достойное лицо. Теперь на них смотрели почти все, и этому могла быть только одна причина.       Калигари не заглядывал сюда уже давно.       Внезапно стало ясно, почему он усмехнулся, когда Дима попросил его надеть что-то более простое, чем тот костюм с перьями, чтобы не привлекать к себе, а значит и к сопровождающему его Дубину, излишнего внимания. Калигари здесь знал каждый, и будь он в перьях, а не в черной рубашке и приталенном бархатном пиджаке глубокого синего цвета, выглядящем довольно неброско на фоне остальных костюмов, то это не изменило бы ровным счетом ничего — разве что, возможно, люди вели бы себя развязнее.       Время здесь тянулось медленнее. Играла расслабленная музыка. При словах «ночной клуб» Дима представлял себе потные полуобнаженные тела, тесноту и оглушающую музыку — неприятный опыт из юности стал меркнуть на фоне того, что он успел увидеть здесь. Причудливо одетые люди перемещались по залам, танцевали под приятные, не выносящие барабанные перепонки, ритмы, пили и… общались? Небольшой элитный круг. Четко ограниченного обозначенными рамками танцпола не было, пары — Дима покосился на несколько замеченных им однополых пар, тут же внутренне себя одернув — танцевали среди своих плотных компаний, которые все составляли, похоже, большую семью.       Под потолком собирался плавно утекающий в бесшумную вентиляцию кальянный дым, длинная стойка бара сияла мягким лазурным светом; у дальней стены, в некотором отдалении от редких столиков, окруженная раздвинутыми синими портьерами стояла неизменная ультрамариновая софа, на которой Дима заметил девушку в знакомом синем платье. — Пойдем, — Калигари подтолкнул его в спину. — Я давно с ней не виделся. — Может… Может сначала выпьем? — неуверенно спросил Дима, кивнув в сторону бара. — Я думал, ты совсем не будешь пить. — Странный вывод, учитывая то, куда я пришел. — Учитывая то, куда ты пришел, может, ты и потанцевать захочешь? — Диме в его словах послышалась насмешка. Он бросил на него злой взгляд, снова ощутив укол неприязни к происходящему, и, ничего не ответив, двинулся к стойке через толпу.       От коктейлей он отказался и сразу принялся за виски со льдом, пока Калигари, пойманный за руку очередными знакомыми, расставлял перед ними в ровный ряд шоты серебряной текилы. — Давай еще, за наш счет? Где ты пропадал? — услышав подтверждение своих догадок, Дима отвел взгляд от танцующих людей, расшевелившихся под более энергичную музыку, и посмотрел на спутника. Он стоял почти вплотную, прижатый к Диме с другой стороны одетыми в золотистые платья подругами. Взяв со стойки стеклянный шот, он мазнул по Диме масляным взглядом темных глаз, коснулся губами запястья стоящей рядом девушки, слизав с него соль, и опрокинул в себя текилу. Поежившаяся то ли от приятного зрелища, то ли от прикосновения девушка поднесла к его рту дольку лайма; Дима снова поймал его неуютный пронизывающий взгляд и вдруг подумал, что Калигари будто проверяет, пьет он или нет.       Он растягивал свой стакан виски как мог, покачивая его в пальцах и глядя то на тающий лед, то на танцующих, к которым присоединился и Калигари. Народу стало словно еще больше, зал заполнился до отказа, но благодаря текучке возле бара, Дима мог беспрепятственно облокачиваться на стойку, не боясь, что его побеспокоят. Никто не толкался, и люди вокруг были подчеркнуто вежливы друг с другом, несмотря на шум, веселье и витающий в воздухе сладкий резковатый запах чего-то запрещенного, который Дима уловил еще с улицы, но не сумел сходу распознать.       В какой-то момент он потерял Калигари из виду. Утащившая его девица в золотых перьях и жемчуге, походившая на кинозвезду двадцатых годов, также пропала, и Дима понял, что ему, наверное, следует порадоваться за спутника. Развернувшись к залу спиной, он со стуком опустил стакан на стеклянный бар. — Повторите, пожалуйста. — Виски со льдом? — неулыбчивый бармен с сердитым взглядом подведенных черным глаз махнул второму и тот из-под стойки выудил янтарную бутылку. Чтобы слышать друг друга, им обоим приходилось говорить чуть громче — в зале поднялся гул.       Дима прочистил горло, еще раз оглянувшись через плечо. — Двойной, пожалуйста.

***

— Я думала, он подойдет поздороваться. Нельзя же настолько стесняться, — ровные белые зубы нахмурившейся Иры клацнули о деревянный мундштук. Выпустив дым через нос, она неспешно протянула руку к столику у софы, чтобы стряхнуть сигарету в резную пепельницу из слоновой кости. Проводив взглядом упавший пепел, Валентин снова пристально посмотрел на нее и заметил сползший вперед замочек на серебряной цепочке. Он протянул руку и, едва коснувшись кончиками пальцев кожи, осторожно и быстро поправил украшение, проследив цепочку по ее длине до кулона, легшего в декольте. Ира приняла жест заботы как должное, приподняв подбородок, чтобы не мешать его рукам, и снова затянулась; ее глаза тревожно уставились в одну точку где-то на другом конце зала. — Наверно, он надеялся, что ты нас вообще не заметишь. — Я его не вижу, — с раздражением откликнулась Ира. — Боишься, что он тут под прикрытием? Не переживай, он не настолько хитрый. Он слишком честен, чтобы так стесняться при просьбе провести его сюда как гостя, а не к тебе на аудиенцию. Когда дело доходит до его личного интереса, а не работы, он из строгого следователя превращается в неуверенного ребенка.       Валентин откинулся на спинку софы, положив на ее спинку руку, и отпил из бокала с коктейлем. Глазами окинув толпу и не заметив там Димы, он продолжил исподлобья наблюдать за танцующими. Ира смотрела в ту же сторону из-под тяжелых полуопущенных век. — Нет, он не будет нас трогать не по этой причине, — Ира медленно выпустила табачный дым изо рта, вдыхая его носом, отчего тот на пару мгновений превратился в медленный переливающийся водопад.       Задумчивая пауза затянулась, Валентин не торопил ее с ответом. Он этим вечером совершенно не собирался никуда торопиться. — Он чувствует, что мы ему пригодимся, потому и пришел набраться опыта, посмотреть на изнанку жизни, которой не видел. Он же только недавно стал полноценным следаком. — Волнуешься? — С чего бы? — усмехнулась Ира. — Скажи лучше, зачем ты его привел? — Он попросил. — Что значит «попросил»? Может, настоял? — Именно попросил. — Ты же понимаешь, к чему это ведет. — К долгой и крепкой дружбе между полицейским и… — он запнулся и насмешливо обнажил клыки в горькой улыбке: — Мной? — Как ты старательно избегаешь этого слова, — с недовольством отметила Ира. — Не ведет это к дружбе, не с твоей стороны точно. — Пожалуй, я сам смогу… — Едва ли. — Ты видишь его насквозь, конечно, — с ленивым ехидством ответил Валентин, явно не расположенный к спору. Он не любил таких столкновений с Ирой, но знал лучше, чем кто-либо другой, что она не может оставаться в стороне. — Я всех вас вижу насквозь, и не думай, что я не поняла, зачем он здесь. Сколько твоих случайных дружков оказывалось у нас? — Дружков?.. — Не перебивай меня. Так сколько? Ноль? Ты сам говорил, что не желаешь мешать работе, — несмотря на резкий посыл, тон ее был до удивления ровен. Постороннему наблюдателю и в голову не пришло бы, что Ира чем-то недовольна. — Когда вдруг мама стала против того, чтобы ее дети приводили своих друзей поиграть? — Доиграешься, — она стряхнула пепел: — Он выглядит как невинный потерянный котенок, и я все прекрасно понимаю.       Валентин поднял глаза от бокала и, проследив направление ее взгляда, увидел, наконец, стоящего у бара Диму. Он действительно выглядел абсолютно потерянным — волосы разлохматились, ворот, который он постоянно поправлял, не давая тому сползти, загнулся с одной стороны.       Он не ушел. Калигари чуть не произнес это вслух. В руках что-то затеплилось, несмотря на холодный бокал, и потекло по венам к сердцу. Я бросил его у стойки совсем одного в месте, которое он заранее ненавидел, но он все равно не ушел. — С такой ангельской внешностью и искренней верой в справедливость и правосудие он не протянул бы долго, если бы не его исполнительность, — голос Иры дотянулся до его ушей откуда-то извне: — …Валя?       Улыбаясь, он тряхнул головой. На миг в его голове поднялся белый шум, перекрывший все происходящее вокруг и заставивший отключиться. — Ты прав, я вижу людей, но я не гадалка. Я не могу прочесть по его морщинам, что он сделает с тобой и нами всеми, если ты оступишься. Он полицейский, Валентин. Мне кажется, что ты забыл об этом.       Он повел плечами. Ему не нравилось свое полное имя, особенно произносимое Ирой в контексте ее пафосных речей, когда она начинала полоскать ему мозги. Он прекрасно понимал, что она чувствует за него ответственность; что все, что она говорит — верно, но часть его все равно протестовала так, словно он был подростком, уверенным в своей безоговорочной правоте и приходящим в бешенство от упреков. — Хватит нравоучений, Ир, — ровно сказал он. — Я не поучаю тебя, а предупреждаю. Тебе двадцать пять лет, ты и без меня поймешь, что делать, — мундштук снова стукнул о зубы. Ира зажмурилась, вытягивая в сторону Валика ноги, свободные от лежащих под софой туфель, и мягко ткнула его в бедро, будто прогоняя: — Хотя мне иногда и кажется, что не поймешь. Он не просто не из нашего круга — он находится на диаметрально противоположной стороне. Я боюсь, как бы ты не оступился, пока гуляешь посередине, вот и все. — Не бойся.       Он выдержал ее долгий взгляд. Ира отвела глаза первой, уступая, и Валентин почувствовал облегчение. Не прогоняет, а подталкивает. Она снова коснулась его ногой. — Но он же тебе нравится, — негромко сказал он. — Меня больше беспокоит, что он нравится тебе.

***

— Какой это стакан? — раздался над ухом чей-то голос и Дима вздрогнул от неожиданности, не успев среагировать, когда виски выскользнул у него из пальцев. Рядом стоял Калигари. Он оперся на барную стойку, отпив из Диминого стакана, оказавшегося у него в руках, и поднял бровь в ожидании ответа. — Какая разница? Бровь поднялась еще выше. Дима выхватил у него виски. — Четвертый. Я должен отчитываться, сколько я пью? — Не должен, но отчитался, — Дима в изумлении поднял на него глаза.       Калигари опять над ним насмехался. — Я не издеваюсь над тобой, — вдруг сказал он и глаза Димы стали еще шире. — Если ты вдруг об этом подумал. Хватит воспринимать мои шутки как нападки, я вижу, как ты словно становишься наизготовку каждый раз, когда слышишь подобное. — Я не… — Проявление заботы от мужчины не означает попытки покровительствовать.       Дима моргнул, тут же подумав о Громе, и почувствовал, как у него начинают гореть уши.       Калигари был уже явно навеселе, но Дубин этого почти не чувствовал — видимо, они шли наравне. Его мысли скакали в голове как солнечные зайчики, одна сменяя другую, и все вокруг казалось размытым и туманным, не только от дыма или темноты. Он очень давно не пил. — Знаешь, мы слишком мало знакомы, чтобы так разговаривать, — возмущенно выдал он, тут же чуть не поморщившись от двусмысленности своих слов, прозвучавших, как отмазка, как если бы ему что-то предлагали, а он пытался отказать. Сомнения, неудобство от сидящего слишком близко Калигари, пытающегося его накрасить, смущение— все тут же хлынуло в мозг и чуть отрезвило его, немного прояснив общую картину.       Калигари стоял вплотную, левым плечом касаясь его левого — Дима облокачивался спиной к стойке, а он — лицом.       Он слишком поздно заметил у шеи его руку. Движение было мимолетным, но он успел ощутить прикосновение пальцев к коже, когда Калигари, едва заметно наклонив голову, поправил ему ворот бадлона. — Расслабься уже, — негромко сказал он, и Дима скорее понял, чем услышал это — либо музыка стала громче, либо в ушах застучало.       Четыре стакана. Если учесть, что последние три были двойными, то… Дима поморщился, почувствовав стыд перед самим собой. Он действительно собирался расслабиться, но не таким образом.       Если бы не виски, Калигари, наверное, получил бы за такую вольность в ухо. Диме стало страшно, затем снова стыдно за свой страх, и снова стыдно. Он еще не дошел до конечной точки опьянения, последний виски еще не подействовал на мозг и тело, но если у него уже возникают такие мысли—       Он попятился, хотя идти ему было некуда. Неловко навалившись на стоящую рядом барышню, он извинился и тут же взволнованно дернулся, когда следивший за ним безотрывно Калигари обвил длинными пальцами запястье и увлек за собой в толпу. Музыка, действительно ставшая громче несколько секунд назад, затихла и сменилась не медленной, но менее ритмичной мелодией. Вокруг ненадолго стало посвободнее: уставшие улыбающиеся люди двинулись на улицу, чтобы покурить, пока другие возвращались в зал к началу медленного танца. Сквозь туман Дима все же решил для себя, что это был не он — скудные познания в клубной музыке тем не менее помогали ему находить оправдания тому, что молодой мужчина только что вывел его в толпу с намерением с ним потанцевать. — Тебя тут все зовут Валентином, — некстати ляпнул Дубин, остановившись почти вплотную и чувствуя себя максимально зажатым, хотя своим жестом Калигари явно хотел помочь ему снять напряжение. Дима знал, что он не танцор. Пытаясь оттянуть время, он торопливо пробормотал спутнику прямо в ухо — тот неожиданно наклонился, чтобы лучше слышать, и Дима губами случайно мазнул его по мочке: — Зачем тебе псевдоним, если не для этих людей? — Правильно, он не для этих людей, — он глазами показал на окружающих: — Валик, Валентин для близких, Калигари — для скрытности. Это не псевдоним, а лишь попытка обезопасить. По той же причине Ира — Шарлотта, и остальные наши… — он помедлил: — Тоже скрывают имена. — Остальные ваши? Чем вы занимаетесь?       Взгляд Валентина похолодел. Он всмотрелся в лицо Димы, пытаясь найти мотив его интереса, и многозначительно покачал головой, намекая, что если Дима не понял сам, то об этом говорить не стоит. — Расслабься, — повторил он. — Расслабься уже наконец. — Я… я не знаю, как это, — честно сказал Дима. Моргнув, он растерянно посмотрел ему в глаза. — Честно говоря, я действительно хотел расслабиться сегодня, потому что люди обычно приходят в клубы отдохнуть и выпить… Но я не люблю клубы, а в бар одному не сходишь, Гром не пьет, а с Лилей как-то… С ней несолидно бухать.       Калигари сощурился. Казалось, с момента как он украл у Димы виски, он ни на миг не отрывал от него взгляд. От этой мысли Дима час назад почувствовал бы только стыд и страх. Недавно нахлынувшие на него эмоции отступили.       Теперь он ощутил, как внизу живота потянуло. — Неудивительно, что ты не можешь расслабиться, — Калигари бережно снял с него очки, понимая, что Дима не будет сопротивляться после того, как позволил вывести себя в центр зала. Их понемногу теснили люди, отчего Калигари с трудом удалось убрать очки во внутренний карман Диминого пиджака. — Почему неудивительно?       Без очков Дима выглядел растерянно. Покрасневшие от дыма глаза. Выбившийся из неумелой укладки локон, упавший на лоб.              Калигари шумно вздохнул. — Постоянно думаешь о том, чтобы не доставить кому-то неудобств, боишься отказывать, потому что не всегда бываешь уверен в том, что тебе на самом деле нужно… — Ира научила, да? — Чему? — Калигари чуть заметно улыбнулся. — Этому, — просто ответил Дима: — Она всех насквозь видит. — Возможно, — он неожиданно рассмеялся. — Ты, видимо, давно тут не был, — заметил Дима, покосившись на его белые зубы. Зрелище смеющегося Калигари повергло его в легкий шок. Из-за странного изгиба губ и острых клыков он едва ли смог бы поверить, что он искренне смеется, а не скалится, если бы увидел его улыбку, будучи трезвым. — Последний раз — когда ты заглядывал к Ире. — Да? — Дима усмехнулся, вспомнив тот вечер: — Твой костюм меня тогда несколько удивил, честно говоря. — На то и расчет. Только жлобы приходят в скучной повседневной одежде. Не в рубашке же сюда… — Калигари осекся, опустив глаза на грудь и осознав, во что он одет. Дима впервые увидел на его лице такое выражение неподдельного сожаления о сказанном. Ему явно стало не по себе.       У Димы закололо в груди. — Но ты же пришел в рубашке. — Только потому, что ты меня попросил. — Я думал, что так мы будем незаметнее для окружающих, но… — Только чтобы тебе было проще от мысли, что на нас будут обращать меньше внимания.       Теперь стало не по себе Диме.       Он не танцевал — он не умел танцевать. Это все толпа. Это все немного покачивающийся рядом Калигари. — «Мы»? — негромко переспросил тот после небольшой глухой паузы, вырывая из контекста диминой фразы слово, о котором тот уже успел пожалеть.       Между ними повисла тишина. Менее неловкая, чем раньше, но ощутимо неприятная. Дима почувствовал, как кто-то ткнул его в спину локтем и обернулся; размытое пятно позади было похоже на ту девушку в золотистых перьях. Дубин рассеянно окинул взглядом танцующих вокруг людей. — Тебя никто здесь не увидит, — откликнулся на его перепутанные мысли спутник.       Калигари стоял неприлично близко.       Дима не успел вдохнуть, чтобы набрать смелости оттолкнуть его, как их стиснули с двух сторон, и руки молодого мужчины оказались у него на поясе. — Что ты делаешь? — Дима дернулся и, схватив спутника за ворот одной рукой, другой сгреб его за шиворот, попытавшись встряхнуть, но худощавый Калигари устоял. Дима мгновенно вспыхнул так, будто к его лицу поднесли зажженную спичку, ощутив в обеих ладонях полусонную слабость, и понял, что несмотря на свое явное физическое превосходство и возможность вырваться и сбежать, он просто не сможет этого сделать из-за ватных ног. — Я видел, как ты дрожишь.       Валентин осторожно коснулся носом его уха и коротко выдохнул. Дима оцепенел от ужаса, осознав, что все еще крепко держится за лацкан и ворот чужого пиджака. Они медленно начали покачиваться в танце, следуя движениям стиснувших их людей. Дубин толком не мог сфокусировать взгляд на узких и резких чертах его лица. Его расширившиеся глаза, темные в синем дымном мраке зала, встретились с угольно-черными зрачками Калигари, слившимися с каймой шоколадной радужки, поблескивающей от синих огней.       Его выражение было нечитаемо.        — Расслабься, — повторил он. Дима понял, что никогда больше не сможет воспринимать это слово нормально.       С пояса одна его рука переместилась на Димину шею; пальцы неспешно завернули высокий ворот, опустив его и разгладив. Еще немного отодвинув ткань и положив ладонь на обнажившуюся кожу, Калигари хищно припал к ней губами, большим пальцем требовательно надавив снизу на Димин подбородок, заставляя того откинуть голову.       Дима никогда не ощущал таких мурашек. Холод покрыл все тело, пролетев по рукам, и замер в онемевших кончиках пальцев. Кулаки сжались сильнее. — Я… — Помолчи, — хрипло оборвал его Калигари, и Дубин осекся, с сипом втянув в горящее горло воздух. Казалось, он вжался в него каждой клеткой тела в ответ на прикосновение. На талию ощутимо давила его рука; в ребро впивался сгиб дужки лежащих во внутреннем кармане очков: — Ты думал, я ничего не видел?       Какого хера… Какого, черт возьми, хера…       Сняв руку с пояса Димы, он зарылся ладонью в его волосы, коснувшись сложенными вместе пальцами основания затылка и раскрыв всю пятерню в светлых волосах, немного липких от воска. За первым поцелуем в шею последовал второй и третий. Калигари прихватил зубами светлую кожу, оцарапав губы Димы щетиной.       Диму трясло, и Валентин это чувствовал. Дима не пытался даже зажмуриться, ошарашенно следя за размыто-синими лучами лазеров, разрезающими плывущий в воздухе дым.       Приоткрыв глаза, Калигари сощурился от дотянувшегося до него с другой стороны залы голубого света, и увидел возлежащую на своей софе Иру.       Поймав его взгляд, она вложила в рот мундштук и плотно сжала зубы. — Дима! — раздалось в толпе.       Дубин отпрянул, с внезапно возникшей силой оторвавшись от Калигари, обескураженного внезапным окликом не меньше него. Не видя без очков ни выражения его лица, ни окружения, Дубин трясущимися руками выудил из внутреннего кармана и нацепил прыгающую в пальцах оправу, продолжая пятиться и озираться. — М-мне… Мне надо выйти, — выдавил он. Медленный танец — теперь Дубин был убежден, что это был именно он — заканчивался.       Ошарашенный не меньше него Калигари остался там, где был, замерев, как статуя; он хмуро оглядывал людей вокруг в поисках того, кто кричал, походя на замершую в стойке борзую.       Между ними снова сомкнулись ряды плеч, и он потерял Диму из виду.

***

      Выскочив на улицу без пальто, абсолютно растрепанный и помятый, со сбившимся воротом на пылающей шее, Дима поперхнулся ледяным воздухом. Февральский мороз обжег лицо, широко раздувающиеся ноздри и глотку; он громко закашлялся, приходя в себя.       Звали не его. Он понял это еще до того, как надеть очки и в последний раз зацепить оторопевшим взглядом приоткрытые губы, за секунду до того касавшиеся его кожи.       Дима резко опустился на корточки, закрыв голову руками. От его ладоней шел едва заметный пар, будто он выскочил из парилки. Кто-то совсем рядом спросил, все ли у него в порядке, участливый женский голос предложил принести воды. Задрав голову, Дима помотал ей из стороны в сторону — если в клубе все плыло от дыма, то на улице совершенно точно никакого дыма не было — и только теперь осознал, насколько он пьян. — Нет, спасибо, все хорошо, — пробормотал он: — То есть, все плохо, но не… в ту сторону.       Девушка засмеялась, и Дима невольно улыбнулся.       Не в ту сторону.       Он снова заломил руки.       Что?!              Голова пульсировала от перемешавшихся образов здоровающегося с ним Калигари, сидящего рядом в «Райдо» Калигари, стоящего, сидящего, танцующего, пьющего воду, смотрящего украдкой, подшивающего проклятый пиджак, касающегося шеи… Живот опять скрутило, но не от выпитого. Диме было плохо.       Дима почувствовал на языке мерзкий горький вкус: он не мог винить Калигари, потому что он тоже этого хотел. Он знал, на что шел. Он знал, почему Валентин так на него смотрит.              И все равно испугался.        — Эй, — на плечи мягко приземлилось его пальто. — Живой?              Следом за пальто на воротник лег шарф. Дима инстинктивно вцепился в подкладку, натягивая пальто на плечи и кутаясь в него. Теплее не стало.        — Да, — изо рта вырвалось облачко пара.              Он слышал, как щелкнула крышка зажигалки.        — Предлагать не буду.        — Я не курю.        — Я знаю, потому и не буду.        — Зачем тогда предупредил? — Дима обернулся. В животе стало горячо от злости, когда он увидел его невозмутимое лицо.       Зажав в зубах сигарету, Калигари молча протянул руку. На его плечи был наброшен объемный черный плащ. Шарф и шапку он не надевал из принципа. Дима вспомнил, какими горячими были его ладони и поежился — с такой температурой тела он, видимо, и в шортах не замерзнет.       Дубин покосился на требовательно открывшиеся ему навстречу пальцы, и принял помощь, поморщившись от заплясавших перед глазами звезд. Валентин, приподняв подбородок и слегка отвернувшись, чтобы не насыпать пепла Диме на голову, привлек его к себе, и Дубин уткнулся щекой в его грудь. — Зачем было это представление? — негромко спросил он. — Какое? — Калигари сквозь зубы выдохнул табачный дым, не задевший Диминых волос, обеими руками поправляя на его плечах съехавшее пальто. От этих действий тот опасно покачнулся и для надежности машинально схватился за бархатный пиджак, потянув его на себя; ловким движением Валентин едва успел удержать на плечах Дубина одежду и одновременно вынуть изо рта сигарету, угрожавшую выткнуть ему глаз. Они устояли. На секунду замерев, чтобы убедиться в надежности их положения, Валентин краем глаза успел заметить влажные от холода глаза Димы и приоткрытые губы.       Дима смотрел на него, цепляясь за пиджак так, словно Валик мог убежать. — У меня ведь девушка есть, — вдруг сказал он. — Да неужели, — с усмешкой отозвался Калигари: — Нету у тебя девушки. — Почему ты —       Запах духов и травы дотянулся до них раньше, чем они услышали голоса. — Валик! Солнышко! Где ты был? Тебя все заждались тут, а Иру хрен расколешь, где тебя искать! — их окружили какие-то девицы в шубах. Одна из них была в высоком белом парике, Дима, моргнув, подумал, что уже видел ее… Или не ее… Но точно похожую. Странно. От них тащило смесью алкоголя, парфюма и сладкого дыма. Дима забыл название вещества. А может он никогда и не знал его, а лишь притворялся, чтобы убедить себя в своей опытности?       Он помотал головой, тщетно пытаясь сфокусировать зрение и разглядеть девушек, с обожанием смотрящих на Валика, как вдруг ощутил на затылке ласковое и требовательное касание чьей-то ладони с длинными ногтями, приятно царапнувшими кожу головы. По шее побежали мурашки, Дима резко повернул голову и увидел ласкающую его руку одной из барышень.        — Твой? Такой милый, прелесть, — девушка надула губы и рассмеялась, посмотрев на Диму. Он заметил ее синее каре и проколотую переносицу, и вытаращил глаза на Калигари. В плывущем тумане происходящего вокруг сюра он увидел его напряженное лицо. Одна из девушек коснулась его щеки, и он прикрыл глаза, едва прижавшись, словно бы от удовольствия; другая слегка ущипнула за ухо; третья потянувшаяся рука вытащила из его рта сигарету.              Почему он это терпит? Большая часть тех, кто контактировал с Калигари сегодня, вела себя максимально развязно. Кроме меня. Дима опять ощутил, как заливается краской от внезапно проскользнувшей мысли.        — Вот завалили его вопросами, даже ответить не даете!        — Так пусть отвечает! Ничего, не торопимся.              Взрыв смеха.        — Как там Сомнамбула, расскажи! Мало того, что сам не ходишь, так и ее не видно больше.        — Да, да, расскажи про Нами! Я по ней соскучилась.        — Хорошо, — протянул Валентин. Дима чувствовал, как он напряжен — одной из рук Калигари до сих пор приобнимал его за плечи, прижимая к себе.        — Неразговорчивый ты сегодня, — одна из девушек снова надула губы.        — Прошу простить, я немного перебрал. Нужно проветриться, — послышался ответ, сопровождаемый широкой лучезарной улыбкой. — Отвезу домой друга и сразу вернусь, не скучайте.        — Сильно же ты перебрал, раз не хочешь говорить.        — Друга? Разве это не…        — Нет, — отрезал он, потянув Диму за собой. От неожиданности тот запнулся на ровном месте. — Наше такси! Расцелую вас позже, дамы.        — Каково коварство, прямо похищение Ганимеда! Не думала, что ты такой!              Провожаемые смехом, они поспешно направились к черной машине, мигнувшей фарами снаружи прохода, который вел из двора-колодца на улицу. Дима старался идти в ногу со спутником. Его пиджака он так и не отпустил; Калигари в свою очередь придерживал его за плечи.        — Сомн… Сомнамбула? У тебя есть девушка? — пробормотал Дима, со второй попытки выговорив сложное слово.        — Нету у меня девушки. Садись.              Открыв Диме дверь машины, точно приехавшей не за ними, и даже не будучи до конца уверенным, что это такси, Валентин расставил руки, чтобы поймать сползающего в сторону Дубина.              Тот, жарко дыхнув Валику в губы, провалился во мрак салона.        — Любанский переулок, дом семнадцать. Плачу вдвое.

***

                    Дима очнулся так резко, словно из омута пьяного сна его кто-то вытащил за шиворот. Только приподняв веки, он сразу зажмурился. Перед глазами был измятый край его белоснежной подушки и несколько прядей упавших на лоб светлых волос. Голова ощутимо кружилась, но его не тошнило. Значит, он дома, и никуда догоняться не ездил.              Надеюсь, я ничего не писал Лиле.              Дубин, не глядя, протянул руку, чтобы найти на тумбочке за кроватью свои очки и больно ударился костяшками обо что-то деревянное. Зашипев от боли, он приподнялся на локтях и застыл, чувствуя как кровь в жилах заледенела.              Он увидел знакомый трельяж с рассыпанной по нему косметикой, темно-фиолетовые стены комнаты, кружевную салфетку на лакированном столе, на котором вместо вазы с чесноком стоял хрустальный граненый графин, и —              И лежащего рядом мужчину.              Сердце стукнуло так, что Диме показалось, будто оно остановилось. В животе образовался вакуум.              Он был не дома. И Лиле ничего он не писал.              А еще он совершенно ничего не помнил.              Рядом лежал мужчина, Дима и без очков узнал широкие плечи и крепкую спину; под лопатками начинался узор из черных витых линий, охватывающий всю верхнюю часть немного смуглого торса и продолжающийся на руках. Калигари лежал отвернувшись, со спрятанными под подушку ладонями. Дима отбросил свое одеяло, отчего простыня, которой был укрыт Валентин, немного сползла, обнажив его до пояса. Он зашевелился, шумно вздохнув, и медленно приподнялся на руках, напрягая их и плечи, чтобы потянуться, будто кот; Дима в панике схватил со стола свои очки и графин с водой, надеясь, что Валик не заметит, что за ним следили.              Рассыпанные до того по подушке длинные черные волосы Калигари все так же неторопливо заправил за одно ухо, поворачиваясь к Диме и лениво моргая.        — Позволишь? — тихим низким голосом произнес он, подождав, пока усиленно не обращающий на него внимания Дима утолит жажду. Внутренне сжавшись от звука его голоса, Дубин вздрогнул, посмотрел в немного опухшие, с плохо смытой подводкой, черные глаза, и подал графин, вытянув руку как можно дальше в сторону Валика.              Диван, на котором они лежали, был придвинут одной стороной к стене — именно с этой стороны Дима себя и обнаружил. Не зная, как слезть, он обессиленно прислонился спиной к темным обоям и попытался успокоиться. От липкого синего света из окна, за которым зрело февральское утро, простыни, подушки и чёрные гладкие волосы Калигари казались голубоватыми. Проследив, как от мощных глотков дёргается его кадык, как Валик отводит от губ горлышко графина и движением головы отбрасывает упавшие на глаза пряди, Дима вдруг заметил несколько скользнувших вниз капель воды — Калигари пил так жадно, что несколько этих капель попали на губы и, немного, на шею и грудь, побежав по коже.              О господи.              Дима резко сложил перед собой руки, нервно постучав пальцами по одеялу, а затем и вовсе сцепил их.        — Выспался? — промочив горло, Калигари больше не говорил таким томным хриплым тоном.        — Что вчера было? — хмуро спросил Дубин.        — Хочешь сказать, ты ничего не помнишь? — с напускной грустью в голосе спросил Валентин.        — …что?              Калигари расстроенно поджал губы, и Дима запаниковал. Да нет, не могли они…        — Расслабься, товарищ полицейский, — Калигари мгновенно вышел из образа и ухмыльнулся: — Я никому не расскажу.              Одним легким движением он поднялся с дивана, придерживая на бедрах простыню, и вышел в соседнюю комнату, смежную со спальней, оставляя Диму одного. Тот оцепенело пригладил волосы и обвел комнату глазами.              Схватив аккуратно сложенную на стуле одежду, Дубин вылетел в прихожую в поисках ванной. Заперевшись, он быстро умылся, пальцами расчесал волосы, снова плеснул в лицо ледяной воды, чтобы отогнать похмелье, и, наконец, удосужился посмотреть на себя в зеркало.              На шее горели два синеватых кровоподтека.              Забыв, как дышать, Дубин нацепил очки, приблизился к зеркалу, с открытым ртом разглядывая засосы, и ощутил, что начинает вспоминать.        — Твою мать… — он спрятал красное лицо в ладонях, нависнув над раковиной. Отступать было уже некуда. Он слишком долго играл с этим, и, видимо, проиграл окончательно. Он вспомнил синий зал и поцелуи в шею. Пылая от стыда, Дима уставился на себя, словно не узнавая отражение.              Он натянул водолазку, расправив ворот до предела, чтобы закрыть шею, и надел брюки, пытаясь успокоиться. Случилось и случилось.              Вот только что теперь делать, было неясно.              Подождав, пока кровь отхлынет от лица и вернется в кончики пальцев знакомым покалыванием, Дима сдвинул очки наверх и вышел из ванной комнаты в сторону кухни, делая вид, что усердно вытирает лицо после умывания. Сердце колотилось как бешеное. Калигари уже стоял там, что-то тихо напевая, одетый в черные свободные штаны и такую же майку. Дима отнял полотенце от лица, еще не зная, что хочет сказать и как вообще себя нужно вести после произошедшего, как вдруг заметил, что черные татуировки Валентина на руках шевельнулись и поползли куда-то вверх, к шее.        — Очки надень, — насмешливо посоветовал Валик.              Дима мимолетным движением коснулся дужки, и оправа упала со лба на переносицу. Калигари исподлобья смотрел на него, держа в одной руке чай, а другой мягко поглаживая тыльной стороной слегка согнутого указательного пальца кожу большой черной змеи, кольца которой дважды обвивали его шею, а хвост оплетал левый бицепс. Рептилия медленно качнула головой, ткнувшись мордой в пальцы Валика и тот снова посмотрел на нее, словно извиняясь, что отвлекся на чужака.        — Это что, змея? — тупо выдавил Дима. Его сердце явно не справлялось с нагрузкой, выдавая от пугающего зрелища нечеловеческое число ударов в минуту. Он подавил желание схватиться за него и без сил рухнуть на табуретку.        — Знакомься — это Нами. Или Сомнамбула, если тебе будет угодно.        — Сомнамбула? — что-то знакомое. В затылке вспыхнуло ощущение гладящих его женских рук с длинными ногтями. — Моя девушка. Хочешь познакомиться поближе?        — Нет! — выпалил Дима, только-только опустившийся на табуретку возле стола, где его уже ждал кофе. — Спасибо, мне хватит потрясений. — Вспомнил все-таки.        — Кое-что помогло, — сердито вскинулся Дубин, оттягивая ворот кофты. Валик приблизился и опустился рядом на колени, бесцеремонно отталкивая руку Димы и вглядываясь в синие синяки от поцелуев сам; голова змеи оказалась в опасной близости от очков. Дубин заметил ее слишком поздно, отшатнулся, вздрогнув всем телом, и приложился головой о стену.        — Черт, черт, черт… — он взвыл от боли в мозгу, и без того нывшем от вчерашнего перепоя, и согнулся, чтобы уткнуться лбом в колени. — Зачем так резко? А если она укусит?        — Она не ядовитая.        — Лучше бы сказал «нет, не укусит», от того, что она не ядовитая, легче мне не стало, — жмурясь, он выпрямился, избегая смотреть на хозяина квартиры.              Рука Калигари легла на его ногу.        Дима замер, парализованный вчерашним ощущением приятной беспомощности.              Валик, уже собравший волосы в неаккуратный пучок, молча провел ладонью по внутренней стороне чужого бедра, невольно сдвинувшего колени вместе от затеплившегося в животе возбуждения. Замерев, он посмотрел ему в глаза, загипнотизированный пронзительным взглядом. Во рту пересохло, и Дима облизал губы.              Калигари потянулся к его лицу, не моргая и не дыша. Дима, почувствовав, как в сердце закололо, прерывисто выдохнул, ощутив, как его дыхание коснулось чужого рта, и невольно опустил веки.              В следующую же секунду Калигари уже стоял на ногах, ладонью отодвигая от лица ревниво закрутившуюся вокруг его шеи Сомнамбулу. Дима распахнул глаза, снова начиная краснеть. Он все еще сидел, чуть наклонившись вперед, с чуть приоткрытыми губами. Закусив нижнюю, он покосился на кофе, на украшенную узорами спину отвернувшегося Валика и мельком заметил его улыбку.

***

             Его бегство было стремительным. Сломя голову, Дима просто бросился в прихожую, быстро оделся, прохлопав себя по карманам, и выскочил на улицу, очнувшись уже дома.              Проспав до самого вечера, он почувствовал себя лучше.              Лежащий у кровати телефон был перевернут, и Дубин не торопился его поднимать, опасаясь обнаружить оповещения о новых сообщениях или звонках, но, наконец решившись, ничего там не обнаружил. Задумчиво покусав губу, он упал на спину, поднимая телефон над головой, и открыл в мессенджере чат с контактом «Валентин».