Раненый

      Непроглядный, вязкий туман застилал молочной пеленой все улочки небольшого города на окраине штата Мэн. По скатам железных крыш грохотал дождь, скатываясь по водосточным трубам и выливаясь на асфальт грязной водой. Она хлюпала под резиновыми подошвами сапог, вместе с холодом и сыростью забираясь под одежду. Промокшая до нитки куртка сковывала движения, волосы липли ко лбу. Из рассеченного виска текла кровь, заливая правую часть визора. Собственное тяжелое дыхание отдавалось в голове Солдата-76 рокотом, но он отчетливо слышал позади себя глухие шаги и плеск зловонной воды под ногами наемников «Когтя». Семь или восемь человек, не успел сосчитать. Джек свернул в темный переулок, потом в другой, под ноги то и дело попадались жестяные банки да разный хлам, мешая бежать. Левая рука, держащая винтовку, отдалась тупой болью. Кажется, сломана. Она скользнула вниз по мокрому металлу, пришлось сжать пальцы на ствольной накладке, и боль усилилась, а времени на остановку нет: сзади — вооруженные до зубов оперативники, с которыми так неудачно пересёкся Солдат-76, помешав им накрыть оружейный склад, а впереди запутанные, грязные переулки.       Шаги позади стали громче, отчетливее. Джек сбивчиво выдохнул, чувствуя, как ноги все труднее переставлять. То ли он стареет, то ли его ранили сильнее, чем он думал. Моррисон не услышал, но остро почувствовал, как в паре метров от него появилась человеческая фигура, выбежав из бокового закоулка. Щелкнул затвор, Джек уклонился вправо, и оглушительный выстрел рассёк воздух над его головой, обжигая разбитый висок. Визор пошел помехами.       По асфальту заскрипели подошвы, Джек развернулся, с силой ударил прикладом винтовки стрелявшего. Глухой треск ломающихся костей, и наемник, выронив оружие, падает в груду мусора. Моррисон втягивает носом воздух, пропитанный запахом гнили, морской соли и осенней сырости, слышит всплеск воды, короткие, частые шаги. Оглядывается. Стены многоэтажных домов зажимают с двух сторон, а впереди виднеется еще один поворот. Неудачное место для боя, стрелять сложно, прикрываться еще сложнее.       Джек срывается на бег, старается передвигаться тише, но в теле ужасная слабость и дышать больно. Только жаловаться Солдату не приходится, всю жизнь на проклятой войне. Позади еще трое — точно, слева слышны голоса, кажется, четверо, не разобрать, мешает шум дождя. В переулке возникли две высокие фигуры, облаченные в черное. Один из наемников с плазменной пушкой, у второго винтовка старого образца. Джек целится, но прицел сбит, и по визору снова помехи, стреляет три раза рискованно, почти наугад. Грохот выстрелов и крик боли волной прокатываются по переулку, затихая в треске дождя по крышам. Остался с винтовкой — это не страшно. Джек делает рывок до смежного переулка, перекатывается и прижимается затылком к холодной кирпичной стене. Пули впиваются в мусорный бак и стену перед ним, на асфальт сыпется кирпичная крошка, мешаясь с грязью. Пальцами вытирая с визора кровь, Солдат-76 вдыхает глубоко и вслушивается в пулеметную очередь. Сердце колотится где-то в горле. В какой-то момент все утихает и, не давая противнику перезарядиться, Солдат выбирается из укрытия, целится доли секунды, про себя отмечая, что визор сбоит еще сильнее, спускает курок. Выстрел разрезает мглу и с грохотом мажет по стене дома. Наемник уклонился, словно только этого и ждал. Черт!       Слишком поздно отходить назад, Джек отчетливо видит еще четыре фигуры, дуло винтовки, направленное в его сторону, светящиеся в темноте «глаза» на масках наемников «Когтя» и ощущает присутствие еще одного человека. Он его не видит, думает — снайпер. А потом гремит выстрел.       Моррисон чувствует кожей холод и влагу, по лицу крупными каплями скатывается вода, течет по губам, а на вкус как металл. Значит кровь, меланхолично думает Джек. В ушах звенит, перед глазами расплывчатая темнота, и он не чувствует в правой руке тяжесть оружия и пальцы тоже не чувствует. А потом приходит боль, резкая, сильная, она разрывает кожу, давит на грудную клетку, вытесняя внутренности, ломая ребра. Солдат про себя замечает, стреляли не из винтовки. Джек смотрит сквозь алое марево в чернильное небо, на ржавые крыши и облезшие, покрытые граффити стены, а в голове болезненная пустота. Он поднимается, знает — так надо, облокачивается на правую руку, с хрипом встает. Тяжелый удар в голову, и Солдат падает на грязный асфальт. По визору расходится паутина трещин, и отчего-то его в этот момент особенно жаль, хороший был. Джек лежит лицом в воду, рот наполняет вязкая горечь, и в нос бьет запах гнили. Он поздно вспоминает о ранении и о биотическом поле, но не чувствует привычную тяжесть устройства на ремне.       Голова гудит, словно после контузии, перед глазами все плывет. Сквозь разбитое стекло Солдат видит только подошвы чужих сапог, сквозь шум крови в ушах слышит короткие разговоры и ощущает холод приставленного к затылку оружия.       Джек ждет выстрела, но его не следует. Неожиданно металл исчезает, приглушенные крики, всполохи пулеметного огня, непонятная какофония звуков вперемешку со статическим треском дождя на долгие мгновения наполняют переулок, а потом все стихает. Перед тем как закрыть глаза, Джек видит обитые железом мыски сапог и темноту, плавно окутывающую и колыхающуюся вокруг него, словно дым под порывами сильного ветра. В какой-то момент он перестает ощущать холод. Сознание уходит медленно, оставляя блаженную пустоту.

* * *

      Тихо.       Четкая мысль сформировалась в сознании с трудом. Голова чувствовалась невыносимо тяжелой, словно была наполнена свинцом. Джеку казалось, будто он всплывает со дна океана. Его тело, вытесняемое водой на поверхность, наполнялось ощущениями. Болью. Она возникала резкими вспышками, растекалась по мышцам, словно змея, обвивая кости, впиваясь острыми зубами в кожу, плотным кольцом сжимаясь вокруг головы.       Обрывки воспоминаний, окрашенные в холод и сырость, вытеснили все трезвые мысли, настойчиво вгрызаясь в подсознание и принося лишь невыносимую тянущую боль в затылке.       Где-то вдалеке раздался тихий скрип, словно старое дерево прогнулось под чужими шагами. Джек напряженно вдохнул и ощутил непривычное давление на грудь. В нос ударил сильный запах лекарств и сырости, которая обычно наполняет старые деревянные дома. Моррисон сосредоточился на этих ощущениях и постарался открыть глаза.       Не с первой попытки, с трудом и через боль, давящую изнутри на глазные яблоки, он смог разомкнуть веки. Перед Джеком была непроглядная мгла, которая постепенно принимала очертания невысокого деревянного потолка и одинокой лампочки. Такие, кажется, перестали производить еще до Омнического кризиса.       С трудом повернув голову на бок, Моррисон наткнулся мутным взглядом на собственную куртку. Она аккуратно висела на спинке стула в углу комнаты, рядом лежала винтовка. То, что его оружие было здесь, буквально в двух метрах от него, успокаивало. У той же стены Джек заметил размытые очертания старого кресла, около изголовья койки, на которой он лежал, был низкий столик, заваленный пластиковыми упаковками из-под медикаментов, бинтами и вещами, дать определения которым, Моррисон был не в состоянии.       Снова раздался скрип, и пусть не четко, но были слышны приглушенные шаги человека. На этот раз ближе. Джек затаил дыхание, прислушиваясь. Неожиданно по полу растеклось яркое пятно света, льющиеся из щели под дверью. Спустя минуту тишины, Моррисон предпринял неловкую попытку сесть. Тело не слушалось, в легких была неимоверная тяжесть, а мышцы казались ватными. Мужчина с трудом пошевелил пальцами на левой руке, и та отдалась острой болью. Слабость во всем теле наводила на мысль о том, что без сознания он провел несколько суток. У Джека еле-еле получилось поставить подушку, чтобы опереться на нее спиной.       Дыхание сбилось, а тело умоляло о покое — ведь только так боль отступала, но Джек игнорировал все: и туман в голове, и давление на грудную клетку, и невыносимую резь в правом боку. Опустив глаза вниз, Моррисон наткнулся взглядом на белые бинты. Они, словно вторая кожа, покрывали его тело от правого плеча до кончиков пальцев на левой руке, спускались вниз по торсу и терялись где-то под тонким одеялом. Джек почувствовал минутную панику. Совладать с собой оказалось не просто, одурманенный лекарствами разум отказывался слушаться.       Джек поднял правую, частично не пострадавшую руку и коснулся холодными пальцами бинтов на голове. Устало откинулся назад на подушку и, прикрыв воспаленные глаза, постарался сосредоточиться на мыслях, словно песок, утекающих сквозь пальцы. Совершенно ничего не помнящий, не в состоянии встать, Моррисон чувствовал себя пропащим.       Раздались громкие шаги за дверью, и полоска света на полу дернулась и исчезла. Джек сглотнул, вслушиваясь в то, как человек по ту сторону двери медленно приближается, как с тихим треском опускается дверная ручка, и как поскрипывают старые петли. На пороге появилась высокая мужская фигура, размытые очертания которой казались до боли знакомыми. У Моррисона внутри что-то дернулось и оборвалось, заставив его забыть о боли и беспамятстве.       Мужчина замер на пороге и долго смотрел в сторону кровати, его глаза поблескивали алым в темноте. Потом он неторопливо закрыл дверь и дошел до старого кресла, сел и снова поднял свои незнакомые глаза на Джека, смотря с ядовитым безразличием.       — Зря шевелишься. Тебя не слабо потрепало, — постаревший с годами голос, болезненно ударил по перепонкам, разбавляя вязкую тишину.       У Джека внутри что-то сжалось, затянулось тугим узелком на шее, мешая дышать. Его голос сильно изменился, огрубел, стал тихим и хриплым, но Моррисон знал каждую ноту, ловил знакомые интонации, и сейчас, не заглушаемый маской, он казался отголоском прошлого, похороненного десять лет назад.       — Габ… — начинает было Джек, но не может произнести и слова. Во рту сухо, а горло невыносимо жжет, словно он вдохнул раскаленный песок.       Габриэль сидит в кресле и долго смотрит на то, как Джек сгибается, заходится жутким, сухим кашлем, хватаясь за бинты на груди и болезненно стонет сквозь хрипы, а потом со вздохом встает, медленно подходит к кровати. На столике среди пачек из-под лекарств и бинтов находится кувшин и жестяная кружка, в которую Рейес наливает воду. Габриэль протягивает её Моррисону, но того совершенно не слушаются руки, и Рейсу приходится придерживать жестянку, пока Джек пьет большими, нервными глотками. Моррисон пытается сидеть ровно и подавить кашель, рвущийся из груди, неотрывно смотрит на Габриэля мутными глазами сквозь полуприкрытые веки. У Джека все тело напряжено, и пальцы впиваются в мягкую ткань постельного белья.       Прошло десять лет с того дня, с оглушающего взрыва, с въевшегося в кожу пепла, с двух могильных плит. Пять лет с тех пор, как они узнали друг друга. Джек во время боя сорвал чужую маску да так и застыл в руках с нею, а Жнец, наемник и террорист, оказавшийся Габриэлем, смотрел без удивления, с леденящей ненавистью на лицо под расколотым визором. Три года с их последней встречи. Они тогда не говорили, целились из оружия, смотрели в маски друг друга, но никто так и не выстрелил. Джек от чего-то колебался, а Габриэль в какой-то момент опустил дробовик и, превратившись в черный дым, испарился в мексиканских переулках.        — Лежи, — произносит Рейес, и голос у него не выражает ничего, кроме мировой усталости и отрешенности. Оставляя кружку на столе, он отходит обратно к креслу.       У Джека так много вопросов, что он теряется, не зная с какого начать. Затылок отдается тупой болью, и Моррисону приходится откинуться на подушку — тело настойчиво требует покоя. Он внимательно рассматривает Габриэля, тот впервые без плаща и маски. На нем простая одежда, и при себе у Рейеса нет никакого оружия, но не это привлекает внимание Джека, а его лицо. Покрытое новыми глубокими шрамами, въевшимися в кожу ожогами, с дикими глазами, блестящими в темноте красными всполохами, и с длинными, вьющимися волосами, которые обрамляют высокие скулы и спадают на плечи. Последнее кажется странным и чужим. Моррисон не может признать в человеке перед собой Габриэля Рейеса — это кто угодно, но только не он.       Джек ощущает, как тяжелое молчание и вязкая тишина, нарушаемая лишь его собственным рваным дыханием, давит на череп и дает свободу мыслям. Долгие пять лет Моррисон считал, что ненависть, которую он испытывает к этому человеку, выжгла в нем все: воспоминания, прошлое, человечность, оставив только горькую пустоту да жажду мести. Скрываясь под визором, Джек был уверен, что сможет убить его при первой возможности. Но то ли время затушило пожар в душе, то ли задушить в себе все чувства, от привязанности до горькой любви, оказалось сложнее, чем Моррисон мог предположить.       Джек не хотел ворошить гнилое прошлое и беспокоить старые раны, но с каждым днем после того, как Моррисон узнал о том, что Рейес жив, недомолвки с самим собой стали его губить. Он долго размышлял над этим по ночам за бутылкой крепкого алкоголя, по дороге от одного безымянного города до другого и решил, что не чувствует к этому человеку ничего: ни ядовитую ненависть, ни тяготящую привязанность. В душе у Солдата тогда стало пусто, как в бесконечных, выжженных диким солнцем, прериях. И Джек за долгие годы даже привык к этому одиночеству, к глухой тоске по былым дням, к тяжелому грузу вины. Привык и к тому, что ненависть и месть, на короткое время ставшие смыслом его жизни, постепенно поутихли, из пожарища превратившись в слабый, еле мерцающий огонек, который сейчас отчего-то грозился потухнуть совсем.       Габриэль выглядел уставшим, потрепанным и покоцаным, словно старая брошенная собака. Он не стремился уйти от внимательных серых глаз Джека и отрешенно смотрел в ответ.       — Рейес, — неуверенно начал Джек, не узнавая свой голос, севший, тихий, напоминающий шелест. В грудной клетке заскребся кашель, но мужчина упрямо продолжил:       — Что ты… Что происходит?       Габриэль никак на вопрос не отреагировал, только напрягся всем телом.       — Рейес? — настойчиво повторил Джек. Молчание человека перед ним начинало действовать на возбужденные нервы.       Резкий скрип дощатых полов заставил Моррисона вздрогнуть. Габриэль поднялся на ноги и направился к двери.       — Уходишь? — Джек сел, опираясь на руку, весь правый бок пронзила острая, сильная, до темных пятен перед глазами, боль. Габриэль не остановился, даже не оглянулся. Чертов мексиканец.       — Снова? — Джеку подумалось, что это прозвучало слишком отчаянно, но ему стало в один момент все равно. Ему было необходимо поговорить с Габриэлем, остановить, взглянуть в глаза, ставшие чужими, заставить послушать. Может быть слишком наивно спустя столько лет, но Джек упрямо продолжал верить, что все еще можно изменить. Он не мог больше видеть кровь на своих руках, ему надоел въевшейся в кожу запах пороха и гари и черные следы пепла на лице. Свою войну он проиграл десять лет назад, направив оружие на родного человека, а новая была не его. Моррисон хотел покоя, хотя бы мнимого, и сейчас, когда Габриэль был так близко, Джек не мог позволить себе просто отпустить его, дать снова растворится черным дымом.       Он выпрямил спину, оперся на обе руки, хватаясь бледными пальцами за край кровати, чувствуя, как все тело полыхает под тугими бинтами, и боль растекается ядовитой кислотой. Джек напрягся до дрожи в мышцах, заставил себя опустить слабые ноги на холодный пол. Сквозняк пробежался по влажной от испарины коже, больно кусая ступни. Перед глазами все поплыло, и если бы не чужие сильные руки, он бы упал.       Над головой раздалось недовольное испанское шипение, и настойчивые пальцы обхватили за плечи, не касаясь бинтов.       — Лежи, Моррисон, — Габриэль заставил Джека опуститься на постель. Его холодные руки принесли мнимое успокоение.       — Ты не в том состоянии, чтобы о чем-то говорить, — Рейес стоит несколько долгих мгновений рядом, внимательно смотрит на покрытое испариной лицо Моррисона и бинты, на которых расцвели едкие красные пятна. Джек сжимает зубы и дышит глубоко, пытаясь унять тугую резь. Габриэль отходит, гремит чем-то на столе и через минуту возвращается с наполненным жидкостью шприцем.       — Не шевелись, — тихо произнес мужчина, с аккуратностью вводя иглу под бледную кожу. По мышцам растекается холод, и с груди исчезает давящая тяжесть. Джек дышит медленней, чувствуя, как немеют пальцы на руках.       Габриэль поднимает сползшее на пол одеяло и терпеливо укрывает им мужчину на постели. Моррисон молчит и смотрит, словно сквозь мутную воду, на Рейеса. Сознание с каждой секундой становится все более тяжелым, бесформенным и настойчиво тянет Джека в небытие, но он моргает, пытается ухватится за тусклую реальность и, безнадежно вскидывая руку в сторону Габриэля, неожиданно ощущает чужие пальцы, слабо обхватившие ладонь.       — Не смей уходить, — Моррисон, упрямый в своем желание, говорит тихо, но настойчиво, — Я должен столько тебе…       Джек хочет договорить, но язык не слушается и все тело становится ватным, мягким, и он почти его не чувствует, только ощущает, как рядом прогинается матрац под тяжестью чужого тела и тихий, хриплый голос произносит:       — Я знаю, Джек. Я не уйду.       А потом медленно наступает темнота, не холодная и тяжелая, как прежде, а наполненная тусклыми образами, воспоминаниями и неясной, умиротворенной легкостью.

* * *

      Джек медленно открыл глаза. По низкому потолку из светлых досок бегали золотистые блики, и утренняя тишина, изредка нарушаемая поскрипыванием старого дерева, наполняла комнату глубоким спокойствием. Джек долго бездумно смотрел на яркие пятнышки света, и мысли, остатки вязкого, глубокого сна, перетекали в сознании. Моррисон подумал о том, что его разбудило. Скрип ли половиц, или один из озорных бликов скользнул по лицу. Джек прислушался к собственным ощущениям, но кроме тяжести в теле и умиротворения на душе, ничего не почувствовал. Моррисон прикрыл глаза и вдохнул чуть душный, пропитанный запахом старого дома и лекарств, воздух.       Воспоминания, словно медленная река, ясным, смиренным потоком потекли сквозь сознание, оставляя смутное чувство недосказанности. Моррисон вспомнил и грязные улицы, и наемников «Когтя», упрямо преследовавших его по небольшому городку на окраине штата Мэн, и драку, и оглушительный выстрел. Джек вспомнил и ту обжигающую боль, и ломоту до судорог во всем теле, что была, когда он пришел в сознание. Эти воспоминания, покрытые мутной пеленой, содержали в себе столько неясных эмоций, что Джеку по началу стало дурно от них. Он плохо помнил эту ночь и, открыв глаза, решил, что разберётся со всем этим позже. Сейчас ему до удушья хотелось пить.       Джек постарался сесть. Левая рука ныла, правый бок неприятно пульсировал и голова была тяжелой, как после длительного сна, но той боли, которую он помнил, не было. Моррисон сел на кровати и огляделся. Комната показалась смутно знакомой. Светлые деревянные стены, открытая настежь дверь, низкий стол, заваленный вскрытыми упаковками из-под лекарств, бинты, жестяная кружка да потрепанное кресло. Джек замер, чувствуя, как что-то неясное скребется на грани сознания. Память вернулась неожиданно, словно волна, накрыв Моррисона. Он будто снова увидел нечеткий образ человека, алеющие глаза, почувствовал холодные пальцы, услышал хриплый, уставший голос.       Джек обхватил голову руками, не зная, что ему делать со всеми этим. В висках забилась боль, и воздуха стало мало. Габриэль, впервые за долгие десять лет, был так близко, а Моррисон его отпустил. Снова. Джек несдержанно ударил ладонью по кровати, и всю руку от запястья до плеча сковала острая резь, но не обращая на это внимания, он впился пальцами в белые простыни и постарался прокрутить в голове все с самого начала.       Габриэль его спас, и это факт. Не убил, пошел против организации, на которую работал, и вытащил из тех чертовых переулков. Джек опустил взгляд на грудь, покрытую плотными, белоснежными бинтами, и, аккуратно проведя по ним рукою, с болью подумал о том, что Рейес его не просто спас, а выходил. Менял повязки, колол обезболивающее и, наверное, был рядом, пока Моррисон валялся в бессознанке. Джек был в смятении.       Он не понимал и не хотел понимать, зачем все это было нужно Рейесу. Простил после стольких лет, пропитанных ненавистью и жаждой мести, после всех страданий, что причинил ему Джек? Решил отойти от дел «Когтя», но ради чего? Моррисон не хотел об этом думать, но мысли появлялись раз за разом, словно пули, вгрызаясь в черепную коробку и причиняя страдания.       Джек лжет, старается убедить себя в том, что этот человек ничего для него не значит. Но слишком давно они знакомы и слишком многое их связывает, и вместе с тем между ними огромная пропасть, с годами лишь ставшая шире. Моррисону всегда мешала никому не нужная мораль, записанная на подкорку, и остатки того, что нормальные люди называют благоразумием. Джек не хочет думать о том, что его давным-давно не интересует разваливающийся на части мир, солдатский долг и месть за организацию, ставшую незаконной. В глазах людей он — преступник, в глазах былых друзей — мертвец. Без семьи, без родни. Ни солдат, ни наемник, просто эгоистичный старик, который хочет пожить ради себя.       Джек тяжело вздохнул и расслабил побелевшие пальцы, до того плотно сжимавшие ткань. На душе стало горько и тоскливо. Мог ли он когда-нибудь подумать, что будет настолько одинок.       Моррисон потянулся за кружкой на столе, она оказалась наполнена водой. Жидкость смочила рот и сухие губы, скатываясь блестящими капельками по щетинистому подбородку и жилистой шее. Джек отставил жестянку и, скинув одеяло, свесил ноги с кровати. Он с неуверенностью опустил их на деревянный пол, и сквозняк коснулся ледяными пальцами ступней, лаская влажную кожу. Каждое движение сопровождалось неприятными тянущими ощущениями. Не боль, скорее онемение, как после укола обезболивающего.       Джек посидел так какое-то время, приводя в порядок мысли, прислушиваясь к мирной тишине и собираясь с силами, чтобы встать. Оперевшись правой рукой на кровать, Моррисон неловко поднялся на ноги. Тело ныло, болели ослабевшие мышцы, и перед глазами у Джека все плыло. Держась за стену, он медленно, прихрамывая на правую ногу, добрел до стула с одеждой. Снял со спинки куртку. Она была чистой и сухой, на правом боку виднелся шов от нитки и синяя заплатка на левом рукаве. Джек медленно, чуть неуклюже надел сначала один рукав, потом второй, стараясь не тревожить раны под бинтами. Возможно, стоило еще полежать, но Моррисон не мог оставаться на одном месте, не выяснив, куда делся Рейес.       Надел штаны, чуть не упал, оступившись, застегивать их не стал, только куртку поплотнее запахнул и остановился, смотря на винтовку. Оружие, местами покоцанное, стояло у стены. Джек колебался несколько секунд, а потом развернулся и, опираясь на стену, медленно побрел в сторону двери.       Дом был небольшой и одноэтажный с низкими потолками и светлыми досками, пропитанный запахом хвои, отсыревшего дерева и старости. Он напоминал Джеку дом его шкодливого детства, когда он еще мальчишкой жил на отцовской ферме в Индиане. Моррисон, обойдя его весь, остановился на скудно обставленной кухне. Здесь, на столе он нашел пластиковую упаковку из-под дешевой лапши и пустую сигаретную пачку «Winston». Габриэль любил такие сигареты. Носил постоянно с собой и вся одежда у него ими пахла, горьким смолистым запахом. Джек покрутил упаковку в руках и аккуратно положил на место.       Моррисон добрел до двери, ведущей на улицу, да так и замер перед мутным зеркалом висевшим на стене. На него смотрел старик с выцветшими серыми глазами, колючей, недельной щетиной и рваными рубцами через все лицо. Белые бинты, плотно покрывающие голову, почти сливались с серой кожей и бесцветными, торчащими в разные стороны волосами. Моррисон постоял несколько минут, разглядывая себя, а потом отвернулся от грязного стекла и открыл дверь.       Джек зажмурился и несколько раз моргнул, пытаясь привыкнуть к яркому утреннему свету. Он шагнул на прогретое дерево террасы и, вскинув голову, долго смотрел на простирающиеся перед ним зеленые просторы и чистое, высокое небо. Джек медленно пошел вперед, ступая по старому, скрипучему дереву. Он спустился по низким ступенькам, хромая на правую ногу, нерешительно ступил в холодную, влажную от утренней росы траву. Мелкие гравийные камушки и сухая опавшая листва закололись под босыми ступнями. Моррисон пошевелил пальцами ног, чувствуя стылую почву и холодящую влагу. Все ощущения казались ему давно забытым сном, а дышать полной грудью было легко. Свежий, чистый воздух наполнял все его существо, расслабляя ноющие мышцы, принося необыкновенную ясность в сознание.       Игривый ветер принес откуда-то с севера запах осени, морской соли и колючей воды. Вглядываясь в безмятежные, зеленые просторы колыхающейся травы, смотря сквозь желтеющую рощу вдалеке, Джек видел, как серебрится вода на горизонте. Атлантический океан, далекий и буйный.        Моррисон медленно побрел по гравийной дорожке, поросшей травой. Закутался плотнее в куртку и втянул голову в плечи. На улице было по-осеннему прохладно, и ветер ледяными порывами трепал короткие волосы. Но холод этот был приятным. Он освежал и бодрил, словно крепкий кофе ранним утром.       Джек остановился, заметив размытые следы антигравов впереди. Он провел по ним взглядом, по примятой траве и по дороге, пока та не скрылась за поворотом и невысоким клёном. Моррисон прислушался, но кроме шелеста листьев и шума пронизывающего ветра, ничего не услышал. Природа была прекрасна в своей увядающей, ласковой тишине.       У Джека озябли босые ноги, и замерзли пальцы рук, но он все стоял, смотря на дорогу, на туманную линию горизонта и седые, рваные облака. Умиротворение наполнившее его, мешалось с осязаемым чувством тревоги. Моррисон спиной почувствовал чужое присутствие. Тяжелый взгляд давил на затылок, заставляя сутулиться. Джек прикрыл глаза, успокаивая сердце, заколотившееся где-то в горле. Он постоял так с полминуты, а после, не поднимая головы, медленно повернулся.       Первым, что увидел Джек, было сухое дерево террасы и потёртая обувь. После джинсы, разношенная спортивная кофта с плотным капюшоном, из-под которого на плечи и широкую грудь спадали длинные, вьющиеся пряди. Они тлели алым на концах, источая черный дым. А потом была смуглая кожа, усеянная новыми и старыми, хорошо знакомыми Джеку, шрамами, расчерченные царапинами губы, глаза с заплывшими чернильной мутью белками, неоновыми кольцами зрачков. Габриэль стоял совсем рядом, возвышаясь над Джеком, и смотрел пронзительно холодно.       — Уже ходишь? — хриплый голос смешался с шумом ветра, и Джек не сумел понять, ирония ли проскользнула в словах Рейеса или хорошо скрытое беспокойство.       Человек перед ним не выглядит угрожающе, от Жнеца в нём разве что дикий взгляд, но и Габриэля, его неулыбчивого, острого на язык, упрямого Гейба, в этом человеке было до ужаса мало. Моррисон теряется и смотрит, не отводя глаз, пытаясь придумать, что ответить, но в голове до боли пусто. Он почему-то вспоминает, как сидел вечерами в пустом мотеле, всматривался в старые фотографии, на которых они самые счастливые люди среди той, оставшейся в прошлой жизни войны, и думал, что скажет при встрече. У него было много слов, правильных, наполненных ненавистью и состраданием одновременно, а сейчас — ни одного. В голове туман, в теле ужасная слабость, а на сердце старая, пропитанная спиртом и кровью, боль. Джек хочет сказать этому человеку слишком много и ничего одновременно. А Габриэль стоит, облокотившись на перила террасы, и совершенно никуда не торопится.       — Зачем? — спрашивает Джек, и голос у него сиплый от молчания, — Зачем все это?       — Ты постарел, — вместо ответа тихо произносит Рейес, и взгляд у него становится на самую малость мягче.       — Зачем? — настойчиво повторяет Моррисон, только имя произнести не решается. Ему отчего-то кажется, что этот вопрос самый важный. Габриэль тяжело вздыхает, и вместе с воздухом из его рта вырываются клубы едкого дыма. Он достает из кармана пачку «Winston», такую же, что лежала в доме, на кухонном столе. Вытаскивает зубами сигарету, прикуривает зажигалкой, пряча её кончик в смуглых ладонях.       — Я отошел от дел, Джек, — произносит Рейес, выдыхая черный дым вперемешку с сизым, и собственное имя режет Моррисону слух. — На том складе одна из местных группировок Новой Англии* хранила оружие, патроны и взрывчатку. Я надеялся разжиться чем-нибудь полезным, а там ты. Думал, пристрелю и концов потом не найти, да вот расхотелось что-то.       Габриэль молчит, затягивается, потом добавляет тише с горькой иронией в голосе:       — Они мир разрушить хотели. Мир, который мы с тобой, чёрт возьми, строили. У тебя даже что-то получилось.       Джеку становится невыносимо тоскливо, и в человеке перед собой он неожиданно видит Габриэля. Побитого жизнью, прошедшего ад и настрадавшегося сполна за эти десять лет, но всё равно сохранившего в себе остатки человечности.       Моррисон ничего не отвечает, подходит к террасе, неловко хромая, подымается по ступенькам и останавливается в паре метров от Рейеса. Габриэль напрягается всем телом, взгляд становится жестче.       — Ты изменился, — тихо говорит Джек и думает, что их общение выходит не самым худшим образом. Это даже походит на человеческий диалог.       Моррисон подходит ближе, но Габриэль неожиданно делает шаг назад, отходит дальше.       — Не надо, Джек, — его глаза полыхают и весь он слово рассыпается, сквозь одежду просачивается дым. — Не стоит приближаться. Меня здесь и так не должно было быть.       Джек не двигается, только сильнее впивается пальцами в куртку, а потом замечает за спиной Рейеса машину. Совершенно неприметный, слегка побитый пикап стоит у развалившегося сарайчика, и в багажнике лежит дорожная сумка и оружие, а на траве валяется брошенный чёрный брезент. Моррисон неожиданно понимает, что Габриэль не собирался ждать, пока он придет в сознание, собирался уехать, не оставив после себя ничего, да видно Джек его планам помешал.       Моррисон колеблется, но потом спрашивает, хотя и знает, что вряд ли получит ответ:       — Куда поедешь?       — Тебе это знать не следует, — Габриэль делает последнюю затяжку, выбрасывает окурок в траву и зачем-то добавляет:       — Знаешь, «Коготь» своих агентов так просто не отпускает.       — Значит я снова буду тебя искать? — после минутной паузы тихо интересуется Джек.       — Ты остался таким же неугомонным придурком, Моррисон, — цедит сквозь зубы Габриэль, но в его голосе совершенно нет злости, только усталость.       — Я хотел поговорить, — слова у Джека вырываются сами собой, и он понимает, что не контролирует себя, — Все было так чертовски глупо, неправильно. Все эти десять лет — одна сплошная ошибка. Я вспоминал о тебе, я искал тебя, чёрт подери, по всему земному шару. Сначала честно хотел убить, а потом стало всё равно. Плевать. И сейчас я совершенно не горю желанием снова разыскивать тебя где-то между Иллинойсом и Аризоной.       Моррисон умолкает, вдыхает колючий воздух и пытается успокоиться. Он всегда был слишком вспыльчив.       — Я вообще-то собирался на север.       Джек поднимает глаза на Рейеса и не может понять, действительно ли слышит в его голосе усмешку. У Моррисона на душе становится спокойнее. Приходит осознание того, что вероятно это их последняя встреча. Он сомневается жалкие несколько секунд, а потом произносит, не смотря на колыхающуюся фигуру:       — Когда-то я только хотел, чтобы мы могли быть счастливы. Я чертовски виноват в том, что все это случилось с тобой. С нами.       Слова звучат уверенно, и Джеку становится действительно легче. Он знает, что вины Габриэля во всем этом дерьме не меньше чем его, а еще знает, что никогда не будет жалеть о сказанном.       Северный ветер колышет траву, гоняет пожухлую листву и воет в щелях между досками. Джек слышит каждый шелест, каждый шорох и ему кажется, что проходит вечность, а Рейес все молчит. Моррисон мысленно усмехается, а на что он собственно надеялся, и неожиданно ощущает мимолетное прикосновение к собственным израненным ладоням.       — Я виноват. Мы оба виноваты, — хриплый голос звучит совсем рядом, и Джек вскидывает от неожиданности голову, смотрит с недоверием. А Габриэль прямо перед ним, незаметно улыбается краешками расчерченных шрамами губ. Улыбка эта отчаянная и болезненная, словно ему до одури больно и хорошо одновременно.       — Представляешь, нам понадобилось десять лет для этого. Ну, не идиоты ли.       Джек пытается улыбнуться в ответ, глаза отчего-то начинает щипать, и он жмурится, часто моргая.       — Значит… Поедем в Онтарио? — тихо спрашивает Моррисон, крепче сжимая чужие, дымящиеся пальцы, как тогда ночью в безумстве. Только теперь он отчетливее ощущает их холод.       — Я скучал, Джек, — негромко, на выдохе произносит Рейес, и его ладони растворяются в руках Моррисона. Джек чувствует прикосновения к своей спине и мимолетное тепло от беззвучного дыхания, когда Габриэль кладет голову ему на плечо. И Джек обнимает в ответ, стягивая капюшон и зарываясь пальцами в длинные, густые пряди.       — Я тоже, Габриэль. Я тоже.