Булавка

Есенин кончил говорить под бурные — отчасти пьяные — овации. Зал веселился. Сам поэт ухмыльнулся неизвестно чему и легкой поступью сошел со сцены. За столиком его уже заждались. — Друг мой, что же с тобой приключилось на этот раз? — Улыбка и предвкушающий блеск в глазах Мариенгофа предостерегали: сейчас он вновь пошутит не смешно, но будет столь горд собой, что нисколько не смутится посмеиваться в одиночку. — И что, по-твоему, со мной не так? — Сергей слишком устал, чтобы опережать события и незаметно затыкать другу рот. Вместо этого поэт решил пойти у того на поводу, только чтобы побыстрей отделаться от него. — В этот сладкозвучный вечер ты фальшивишь больше, чем обычно. — Анатолия чуть ли не разрывало от самомнения о самом себе, как об отличном юмористе. Есенин кротко улыбнулся только потому, что внутренне испытывал сочувствие ко всем пассиям, которых незадачливый Мариенгоф «сражал» своим чувством юмора. Когда-нибудь кто-нибудь должен будет сказать ему, что юмор — не его стезя. Но не сегодня. И не Есенин. Сергей, впрочем, отрицать севший голос не стал, наоборот, смутился, что, оказывается, его было так легко раскусить. Горло, раздираемое гвоздями и раскаленным железом, не давало покоя поэту уже второй день. Рязанец мог похвастаться отменным здоровьем, закаленным жизнью в деревне. Но иногда даже такое «отменное» здоровье могло дать брешь, и тогда следовало ожидать великой беды. То полусонное, полумертвое, полуупадническое настроение, что поражало Сергея во время болезней, не давало ему жизни еще как минимум неделю после выздоровления. Переутомление от банального вздоха выводило поэта из себя, но злость не длилась долго — от нее он так же скоро уставал и входил в это особенное состояние меланхолии, когда мир, кружась вокруг, на тебя даже не смотрит. Зато Есенин и болел, в общем-то, редко. Глаза слезились. Витиеватую голубую радужку поразил лихорадочный блеск. Даже во время недуга этот чертенок умудрился становиться прекрасней. Есенин безразлично, как-то с тоской, отодвинул от себя рюмку с холодной водкой. Мариенгоф чуть не свалился с сердечным приступом. — Сережа, бога ради! Что же ты не сказал, что заболел?! — Анатолий всплеснул руками, выглядя раздосадовано, но в тоже время переигрывая. Вот и не разберешь этого шутника, то ли снова блещет «профессионализмом» комика, то ли правда волнуется, проследив связь между отказом Есенина пить и болезнью. Свою тенденцию «не пить», пока организм играет в театр одного умирающего актера, поэт выявил не сразу. А когда обнаружил, особого значения не придал. Ну, тошнит его от запаха, вкуса, вида — что тут такого? У кого не бывает этих порожденных болезнью замашек. Кто-то кроме апельсинов больше еды не видит, кто-то увлекается энциклопедией других болезней, кто-то сиплым голосом поет песни. Есенин же не пьет. Читает чужие стихи и смотрит в окно. И не пьет. — Нет настроения. — Поморщившись, ответил поэт. Каждая клетка тела захныкала, умоляя желтоволосого вернуться домой. Не то чтобы там было достаточно уютно и очаровательно тепло. Дом есть дом, там всяко прекрасней, чем в засушливом кабаке. — Ха! Вот те на! Я скорее поверю в чернокожего президента Америки, чем в то, что Есенин не хочет пить. — Странному забавлению Толи не было предела, что Сергей посчитал отличным поводом, чтобы уйти. — Ну, все. Я обиделся. — Поэт нарочито важно отвернулся в сторону, попутно снимая со спинки стула пальто. — Да ладно тебе, Есенин, я же шутя! «Твои шутки надо еще уметь пережить, Толя.» Вслух он, конечно же, ничего не произнес. Дома его ничего не ждало. Вернее, никто. Есенин ощутимо расстроился. За окном вечерели сумерки. Дождь неспешно накрапывал тихую песнь, и в этих еле звучных голосах Сережа умудрился выявить слова, вполне различимые для него. Рука машинально вырыла из бумаг на столе ручку. Есенин неотрывно следил за воркующими каплями на стекле, лишь шепотом решаясь огласить их молву. На шероховатой пожелтевшей бумаге появились маленькие черные буковки. Легкие заметки, которые в будущем перерастут во что-то великое и до дрожи волнительное. Вокруг быстро тускнело. Известковая тьма просыпалась в комнате. Сердце било в набат. Поэт покачал головой, усмехнулся и чуть небрежно спрятал черновики в первом ящике стола. Опираясь о поверхность стола, он встал и поплелся в другую комнату, шагая в такт провожающему его дождю. Вместе с ночными визитерами раствориться хотелось и ему. Маяковский переступил порог квартиры, пребывая в чрезвычайно озабоченном состоянии. Кто-то украл его стихи. По обыкновению футуристы собрались в **** кафе, чтобы просто отдохнуть от городской суеты, обсудить несусветную чепуху и, конечно же, похвастаться литературными достижениями. В помещении было накурено до чертиков перед глазами. Сизый дым плескался меж людьми и столами, как бы играя в догонялки с самим собой. Тихо и почти бесшумно. Маяковский писал. Не вникая толком, о чем щебетали друзья, Владимир без устали чеканил на бумагу все больше и больше слов. Подобно медным монетам, выплавленным из смеси тяжелых металлов, громко и ясно падали из-под руки поэта буквы, а за ними слова. Маяковский радовался, как ребенок. Это стихотворение подтвердит его мастерство, укрепит его статус революционного поэта. Закончив писать с торжеством во взгляде, Владимир, наконец, оторвался от рукописи. И очень вовремя. Перед ним стоял Хлебников — один, более никого из компании футуристов не наблюдалось — весьма скучающего вида. Впрочем, таким тот выглядел всегда. — Так ведь ушли уже все, Володя, — Вдруг произнес поэт, предупреждая вопрос друга, — тебя трогать не стали, ты ведь вон, — кивок в сторону стихов, — занят был. Знаем же, как ты свирепеешь, стоит тебя в такое время потревожить. Вот мы и не тревожили. Маяковский слушал молча, пытаясь разобраться, злится он все же на друзей за тихий уход, или благодарен, что никто не осмелился сбить его с мыслей. — Мне поблагодарить за то, что ты остался? — Невесело усмехнулся Владимир. Потихоньку футурист начал собираться. Велимир загадочно улыбнулся, похлопав друга по плечу. — Не обольщайтесь, товарищ Маяковский, я просто ходил в туалет. — Володя скосил глаза на чужую руку, после метнув злой взгляд исподлобья. — Руки вымыл. — Заверил его поэт. Все, что касалось гигиены, было для футуриста Маяковского больной темой, которую нежелательно было затрагивать. Не то чтобы он с огромными оленьими глазами сторонился грязи и блюдел кодекс чистоты, вовсе нет. Но простые правила гигиены и вопрос дезинфекции его определенно волновали. Другими словами, он ненавидел бактерий, селившихся на грязных вещах, больше, нежели другие люди. Мысли о бактериях воскресили в памяти недавнюю сцену с Есениным и острыми иглами. Додумать образ помешал все тот же Хлебников. — Мне пора. Ты не засиживайся, Володя, насколько мне известно, имажинисты давно разбрелись по норам. — И вновь эта загадочно-хитрая улыбочка в совокупи с потерянным взглядом. Велимир спрятал руки в карманах. Маяковский удивился, какого черта его должны волновать имажинисты, если Есенин… Тут его взгляд просветлел от осознания. Есенин еще не покинул ряды «противников» официально, он лишь поделился с Владимиром, что планирует это сделать, просто еще не нашел такого предлога, после которого его друзья не задушили бы на месте. Поэтому в литературной среде все было пока по-прежнему, и никакого резонанса не произошло. Маяковский уже открыл рот, чтобы невнятно буркнуть нечто вроде: «хорошо», но вовремя одернулся. А каким образом Хлебников прознал про «этот есенинский» аспект его жизни? На публике они себя никак не обличали, ведя прежнюю уважительно-соперническую игру. Тайные встречи не имели смысла, потому как они уже жили в одной квартире, но об этом, естественно, никто не знал. Владимиру стоило только нахмуриться, как футурист, стоящий подле, быстренько ретировался, кинув на прощание: — Удачи, друг мой. И ушел. Красиво, непринужденной походкой, с развевающимися полами черного пальто. Только дверь входная и успела, что слезливо скрипнуть. Владимир сидел в некотором оцепенении, не зная, как реагировать на это. И все-таки, странный он, этот Велимир Хлебников… Перед уходом Маяковский тоже счел нужным посетить уборную, а когда вернулся к столу забрать рукописи, то их не оказалось на прежнем месте. Допросив проходящую мимо официантку, футурист не узнал ничего дельного. Вокруг было немноголюдно, да и по одиночке никто не сидел, маловероятно, что кто-то двигался с места, но поэт все равно ненавязчиво привязался ко всем. Без толку. Начиная раздражаться, Владимир вспомнил о Хлебникове, ушедшим не так давно. Тот вполне мог вернуться, что-то позабыв ранее, и заодно прихватить стихи — случайно или намеренно. Решив не поднимать шум раньше времени, Маяковский еще раз осмотрел периметр вокруг стола — и под столом, чем испугал молодую проходящую мимо пару, когда внезапно рухнул на колени и заполз под стулья — и остановился на мысли посетить друга-футуриста, мало ли что. Конечно, если хорошо постараться, Владимир мог бы и попробовать восстановить все заново по памяти, но что-то все равно будет не так, он знал это. Невозможно написать одну и ту же картину дважды, как говорится, какие-то детали все равно будут отличаться, так или иначе. А Маяковскому этого не хотелось — отличий. Таким он и вернулся домой, растерянным, немного промокшим, капельку злым и чересчур недовольным. В квартире было темно, хоть глаз выколи. Немного душно. Сначала Маяковский подумал, что этот забулдыга еще напивается где-нибудь, громко декларируя пьяным голосом свои каракули на бумажке, и хотел было смириться, как выцепил в тусклом свете от уличного фонаря знакомые очертания. Блеклый каскад лучей падал прямо на есенинское пальто. Взгляд ниже — обувь нашлась тут же. Значит что? Наклюкался и уже отсыпается? Но время только десятый час, кто-то может и напивается так рано, но точно не Есенин. Тот возвращался домой строго после полуночи, веселый и воняющий перегаром вперемешку с куревом и чьими-то духами. Почему Владимир все еще терпит его, напрашивается вопрос, да произносить ответ не хотелось, иначе эта желтоволосая зараза почует и довольно оскалится. Оближется, как гиена, и увлечет Маяковского в свои беспощадные, но, признаться, увлекательные, игры. Что же, Владимир уже и не против произнести признание вслух. Так или иначе, скверная тишина и мрак не внушали спокойствия. Маяковский ощутил волнение, пока проверял кухню и гостиную. Сергей дома. Дома тихо. Когда Есенин дома, там не бывает тихо. Маяковский в немой панике. Нашелся балалаечник ожидаемо в спальне, спящий, причем спал он, как был, в одежде. Маяковский осторожно приблизился. Водкой, да и любым другим алкоголем не пахло. Трезвый? И спит, когда на часах еще десяти нет? Владимир сглотнул, припоминая вчерашний вечер. Рука сама собой потянулась к чужому лбу, покрытому еле различимой испариной. В груди зашевелился детский страх. У Есенина лихорадка. Вечер вчерашнего дня был обыкновенен, не считая того, что сезонный ливень застал деревенского скандалиста — в который раз — врасплох. У Есенина словно был дар притягивать холод и морось. Уже третий день подряд поэт, «удачно подобрав время» по возвращению домой, оказывался сражен Петербургским дождем, и промокал полностью, до костей. Маяковский еще удивлялся, как голубоглазый умудрялся не заболеть со своими «морскими» прогулками. Ходил себе, как ни в чем не бывало, только что иногда подрагивал от уличного озноба. Сергей отшучивался, и, бывало, не переодеваясь, как был в вымокшем, что-то выискивал в недрах квартиры и вновь уходил, так быстро, что Владимир и сориентироваться не успевал. Возвращался гуляка через пару часов, в отяжелевшем от воды пальто, и еще более промокший, хотя казалось, куда уж больше. Володя, прочитав нотации поэту, шел ставить чайник. Есенин старался оставшееся время вести себя прилежно, виноватым взором окидывая высокого мужчину. Маяковский сдавался быстро. После красные губы были у обоих. И далее Сергей не шмыгал носом, не заходился в приступах сухого режущего слух кашля, не жаловался на недомогание и головную боль. Владимир привык, что в плане здоровья Есенин оказался крепче самого футуриста, которому даже летом, но пару дней потемпературить нужно было обязательно. Откуда же Маяковский мог знать, что Есенин болеет по-другому. В тот вечер Володя вернулся одновременно с Сергеем. Встретились они у входной двери. Есенин не мог попасть внутрь, ведь как выяснилось, вместе с зонтом балалаечник забыл и ключи. Сколько времени «водяной» поэт провел в холодном коридоре, он не признался, только опять виновато потупил взгляд. Маяковский молча влепил ему подзатыльник. Есенин задираться не стал. Через пару часов, после полной просушки и улаживания конфликта, в квартире воцарилась домашняя тишина. Свет от ламп равномерно ложился на воздух, лица и немногочисленные предметы в комнате. На улице штормовал ливень, прерываемый ударами молний и ворчанием грома. Плотный черно-синий занавес опустился на город. Электрические разряды шныряли по воздушным потокам. Никто и ничто в такие вечера не рисковало испытывать судьбу. Петербург спал. Маяковский не нашел занятия лучше, чем чтение. Пока Есенин разбирался с письмами от родных, футурист слонялся без дела, то и дело суя нос под руку Сергею. Есенин не выдержал. Всучив в руки Маяковскому невинного Достоевского в потрепанном переплете, Есенин угрюмо — уже тогда болезнь начала оплетать его лапами, но он скромно умолчал об этом — вернулся к письмам. Владимир попробовал возмутиться. Сергей пересек его попытки красноречивым взглядом. «Преступление и наказание» весьма иронично смотрелось в руках футуриста. Через двадцать страниц Маяковский ощутил твердую необходимость отвлечься. Балалаечник все еще строчил ответ сестре. — А вот, — начал негромко Володя, лукаво — специально, к тому же — посматривая куда угодно, кроме Сережи, — если бы я в чем-нибудь перед тобой провинился, как бы ты наказал меня? — Игриво закончил Маяковский, удобнее разваливаясь в кресле. — В угол бы поставил. — Есенин остался глух к попытке футуриста его раззадорить. Если он не окончит ответное письмо сейчас, то никогда этого не сделает. — Ну, так не интересно. — Владимир мгновенно скис, уже собираясь продолжить чтение. Вдруг, очень знакомые пальцы медленно опустили книгу обратно ему на колени. Перед футуристом возник Есенин, со странными блестящими глазами. Радужки искрились, точно молодые океанические волны, и Володя ясно осознал, что находится в плену настоящего морского дьявола. Есенин наклонился ближе — смотреть на Володю сверху вниз доставляло ему сказочное удовольствие — вклинивая колено между чужих ног. Руки невесомо опирались на предплечья. Маяковский оказался скован по рукам и ногам. — Тогда, — Есенин приблизился к маяковским губам почти вплотную, — я бы поставил тебя на колени.. — есенинский шепот звучал слишком интимно, до тугих узлов в паху и мурашек на загривке. Сережа почти поцеловал любовника, как вдруг внезапно отстранился и посмотрел уже не сексуально строго, - .. на колени в углу на горох. Хватит меня отвлекать. И, выиграв битву, вернулся к своим чертовым письмам. Маяковский всем естеством ощутил разочарование. Что-то пискливо лопнуло в мозгу. Владимир обиделся. — Закончу тут, и мы продолжим. — Отозвался Есенин, с несвойственной ему серьезностью начав перебирать старые конверты. Он что, издевается? Но Маяковский решил не показывать себя с плохой нетерпеливой стороны. Мужчина продолжил читать, сделав вид, что ничего особенного и не произошло. Еще бы слова на страницах приобрели смысл, а не пустой звенящий отклик. И перестало бы жечь кожу в тех местах, где Есенин имел наглость безответно коснуться ее. Игра в молчанку продолжалась до тех пор, пока со стороны стола до Маяковского не донеслось приглушенное «Ай». Футурист поднял тяжелый взгляд. Есенин какого-то черта сунул большой палец в рот. — В чем дело? — Сережа вяло качнул головой. — Да так.. укололся. Если бы планета и могла перестать крутиться, то сделала она бы это определенно сейчас, чтобы Владимир мог нормально сделать вдох и выдох. Но она продолжала вертеться, а футурист задыхался горькими словами, осевшими в глотке. Владимир еще не испытывал такого отчаяния: «пожалуйста, пусть, мне показалось». Давно загнанный в угол страх, без возможности реабилитирования, взорвался с новой силой, парализовав все мышцы. Есенин уколол палец. Булавка, скрепляющая листа, виновница всех бед в мире, лежала подле есенинской руки. Такая неприкаянная, безобидная. Зловещая. Маяковский и не понял, что все это время, не моргнув глазом, смотрел на чертову булавку, словно она была врагом народа. Для Маяковского, в принципе, и была. — Все в пор… — Обработай рану. Есенин, слегка смутившийся от внезапной реакции футуриста, пропустил гранитные слова мимо ушей. — Что? — Обработай. Рану. — Четче повторил футурист, скрывая волнение и желание подбежать ближе стальным голосом и нечитаемым выражением лица. Сергей в замешательстве спорить не стал. Молча поднялся и ушел в ванную. Пока имажиниста не было, Маяковский не сдержался и выбросил булавку в мигом открытое окно. Когда поэт вернулся, вопрос он задавать не стал. И вот, сидя на кровати и ощупывая невыносимо горячий есенинский лоб, Володя готов был сам замертво слечь рядом. У его отца тоже все начиналось с жара… Тряхнув головой, футурист сделал единственное, что позволил предпринять ужас, охвативший его сердце. Холодный компресс. На протяжении ночи Есенина лихорадило. Поэт бормотал что-то в бреду, болезненно морщась и не переставая извиваться, точно дикий уж. Из-за температуры лицо и шея покрылись испариной и красными пятнами. Волосы мгновенно увлажнились и слиплись. Дыхание спертое, тяжелое, как если огромный камень сдавил юную грудь, становясь все более невыносимой ношей. Часы горячечного бреда сменялись минутами ледяного спокойствия. Пару раз Владимиру казалось, что Сергей вовсе не дышит, и кожа его приобретает серый оттенок смерти. Все это чудилось ему из-за нервов и волнения, но разве мог футурист сказать себе об этом и успокоиться? Не находя себе место, Маяковский всю ночь не сомкнул глаз. Неотрывно следя за Есениным, Володя судорожно пытался придумать, что ему вообще делать в такой ситуации. Очевидно же, что отправиться за доктором, да только охватывающий душу ужас не позволял лишний раз из комнаты выйти, что уж и говорить о походе за врачом. За окном еще даже не пробовал пробиться рассвет, а Есенин уже начал приходить в себя. «Бледный» — Только и подумалось Маяковскому, с нервозностью восседавшего в кресле у кровати. Рядом стоял тазик с уже потеплевшей водой, и валялось порядка десяти полотенец. Одиннадцатое покоилось на желтоволосой голове. — Володя..? — Хрипло позвал Сергей, не разлепив толком глаз. Попытавшись скинуть со лба мешавшую тряпку, Есенин был остановлен большой и теплой ладонью, с невероятной нежностью коснувшийся его руки. — Я здесь. — Зачем-то произнес Владимир, ощутив потребность хоть что-то сказать. — Что.. в чем дело? — Голос у Есенина все еще сбивался и дрожал. Выглядел при этом деревенский поэт так беззащитно, словно стал еще меньше, чем был. Обыкновенно рост «бывшего» имажиниста воспринимался им с шутливой бойкостью. Сергей никогда не выглядел уязвленным или ущемленным. Он всегда шутил по этому поводу и никому не давался в обиду. И вот теперь воинственный невысокий поэт лежит перед Маяковским, как из глины слепленный, тихий, почти прозрачный. Владимиру вновь стало страшно. — У тебя была лихорадка. — Хотя Володя и не был уверен, прошла ли она сейчас. Грузно поднявшись, противясь мольбам сердца остаться рядом, Маяковский твердо решил, что идти все же надо. — Схожу за доктором. — Стой. — Мигом отозвался больной, подскакивая на месте. Голова поприветствовала это действие болью и головокружением. Маяковский тут же уложил его обратно на измятые подушки, пропитанные потом. — Не нужно этого, я в порядке. Владимиру захотелось мрачно рассмеяться ему в лицо. И смеяться хотелось долго и обиженно. — Ты не в порядке. — Но буду в полном через пару часов. Пожалуйста. — Упрямство этого «деревенщины» невозможно было сломить ничем, что существовало в этом мире. Вполне вероятно, что, как только Владимир переступил бы порог квартиры, этот забулдыга — выждав немного — улизнул бы следом, даже раздираемый на части от боли. И не вернулся бы он, пока не счел, что угроза медицинского осмотра прошла мимо. Откуда эта нелюбовь к врачам не знал ни Маяковский, ни сам Есенин. Если бы футурист был рационалистом, он бы все равно отправился за помощью, предварительно заперев больного в доме — но Сергею не составит труда выбраться, это общеизвестный факт. Маяковский был поэт — не рационалист. Потому поэтическое нутро победило. Володя остался. Прилег рядом и осторожно обнял, обжигаясь чужим дыханием. Есенин не соврал, к позднему утру ему правда полегчало. Жар прошел, и дышать ему, как видно, стало легче. Лишь горящие нездоровым огнем глаза напоминали об ужасной ночи. Сергей ощущал вселенскую усталость и накатывающую апатию. Ломота в теле после горячки была ожидаемой и вполне терпимой. Волновать Владимира еще больше совсем не хотелось. Нос дышал свободно, легкие не прожигало кислотой. Есенин мог болеть, но делал он это по-другому. Поэт вздохнул. Рядом похрапывал усталый футурист. Реакция Володи показалась Сергею чересчур встревоженной, что сегодня, что вчера, но, наверное, это было нормально, просто Есенин внезапно очерствел из-за хвори. Имажинист усмехнулся своей мысли. То, что Есенин позволил себе вольность уходить, не сказав ни слова, Владимир узнал только когда проснулся, потому что через пару минут хлопнула входная дверь и зашуршала ткань пальто. Рядом никого не оказалось. В праведном гневе футурист выскочил из комнаты. — Какого черта? Последние мозги, что ли, пропил?! — О, Володя, ты наконец-то проснулся. — Сергей улыбался как обычно, непринужденно и с задоринкой в уголках губ, как будто не он ночью метался в жару и бреду. Маяковский счел его непроходимым тупицей. — Зачем ты выходил на улицу? Зачем вообще поднимался с постели? — Насыщал организм кислородом. Говорят, полезно для здоровья. — Есенин веселился, стараясь не выдать дрожащих от усталости рук. Любое движение, даже обычный вдох, вырывало столько сил из поэта, что не понятно, как он умудрялся до сих пор держаться на ногах. Упрямый и своенравный, имажинист не желал показать болезни, пытаясь доказать, что он сильнее. Ребячество, но для Сережи это стало делом принципа. У Маяковского на периферии все это время маячила злосчастная булавка, насмехаясь над ним. — Марш в кровать. — Зло проговорил футурист. Есенину стало смешно. — Это предложение? — Это приказ! Часам к шести Маяковский мрачно засобирался куда-то. Проследя любопытным взглядом, как тот натягивает свитер, все еще наказанный Есенин не решался спросить. Уверенность внезапно посетила его перед тем, как футурист натянул второй ботинок. — Куда идешь? Меня не выпускаешь, а сам уходишь. — Беззлобно протянул Сергей, облокачиваясь о дверной косяк. Маяковский посмотрел на него, вроде даже виновато, но быстро вернул себе самообладание. «Ежели захочешь, уйдешь ведь». — К Хлебникову. А после в аптеку, — напоминающий взгляд, — у нас нет ничего жаропонижающего. — Зачем тебе к Хлебникову? — Есенин, казалось, специально все важное мимо ушей пропустил. Маяковский задумался. О потере стихотворений он не рассказывал, не желая вызвать у литературного оппонента смех и предотвращая будущие насмешки. Сейчас Есенин выглядел вымотанным и доверительно расслабленным, поэтому Володя решился на такой отчаянный шаг. Деревенский поэт ожидаемо засмеялся. Футурист разозлился. Предчувствуя неминуемые шутки, Маяковский поспешил уйти, эффектно хлопнув дверью. Сквозь слезы смеха Есенин еле выдавил: — Ты бы сначала карманы проверил. Вечно запихаешь туда всякий мусор и тут же забудешь об этом. — «Мусор» было произнесено с соответственной нежностью, вовсе не целью оскорбить. Есенин снова засмеялся, все-таки выдавив из себя свистящее покашливание. Еще пару минут он простоял на месте, глядя на закрытую дверь. Голова качнулась вправо вместе с реальностью. Было решено ненадолго прилечь. Маяковский, про карманы, конечно же, ничего не услышал. Целый день дома Сережа не выдержал, вечером решил заглянуть к друзьям в кафе. Бездельники. Снова ничего не делали и дымили, как теплоходы. Есенин улыбнулся. Хоть что-то роднило футуристов и имажинистов. На самом деле вещей таких было достаточно много и, в общем и целом обе группы на фоне друг друга выглядели прозаично. Вспомнилось поэту, что собирается он уйти в сольное плавание, и сделалось от этой мысли немного паршиво. Ей-богу, словно Есенин козочка, которую ведут на убой. — А! Кто к нам пожаловал! Что же, милости просим, товарищ Есенин. — Все тот же Мариенгоф, с безвкусным пробором. Тут же был и Шершеневич, довольно редкий гость, нужно сказать. Есенин в настроении не был, хотя оно и ютилось в груди ранее, маленьким комочком. — Отчего, Есенин, ты не весел? — Распевно протянул Вадим. — Да, и вдруг вот нос повесил? — Подхватил Толя. Сергей не понял, чего хотелось ему больше, улыбнуться и подыграть или хлопнуть обоих друзей по носам. Вечер проходил тепло и душевно, что не могло не радовать. Такие вот маленькие приятности вдохновляли жить, ни мало — ни меньше. Болезненная бледность и потерянность во взгляде были описаны Шершеневичем как «лебединая тоска», и, как уверял поэт, все в лучших эстетических смыслах. Неожиданно произошло.. чудо..? Сергей не знал, радоваться ему или нет, но вот уже в дверях полностью показалась фигура футуриста Маяковского, явно кого-то разыскивающего. Есенин быстро сообразил, что искали не его. Рядом с Владимиром отстраненно крутился Хлебников, немного взъерошенный и взволнованный. Крученых, больше напоминающий пятое колесо в любой ситуации, вился тут же, рассказывая что-то Велимиру. Есенин не сдержал дрогнувших в ухмылке губ. Что здесь, что там, всегда присутствовали нелепые люди. Захотелось курить. Столик имажинистов находился у самой стены, почти в углу, затемненный многочисленными висячими цветами, от которых вовсе ничем не пахло, и другими постояльцами. Риск быть обнаруженным минимален, а значит, можно спокойно наблюдать. Тоже самое делали Толя и Вадим. — Видать, не нашел еще. У-у, только поглядите, злой, как черт! — Мариенгоф откровенно издевался над футуристом, но Сергей предпочел не вмешиваться вовсе. Если бы он сейчас бросился отчаянно защищать честь Маяковского, друзья бы решили, что ему совсем плохо и пора вызывать скорую помощь. А если бы он присоединился к насмешкам, никогда бы себе этого не простил. — Не нашел «что»? — Вадим заинтересованно придвинулся поближе. Давнее соперничество с Маяковским все еще кипело в жилах Шершеневича, волей-неволей заставляя того обрадоваться чужому несчастью. Есенин, скрипя сердцем и зубами, молчал. — Как, не знаешь что ли?! — Мариенгоф театрально удивился. Есенин подавился дымом, добравшимся до зуда в горле. Никто внимания не обратил. Сергей вдруг понял, о чем идет речь. — Кто-то обокрал нашу «городскую скалу». Шершеневич красноречиво приподнял бровь. Сергей вдруг резко потянулся почесать лопатку. — Стихи у него украли, стихи! — Недовольно ответил Толя, сетуя на неосведомленность друга. Новость подобного рода облетела город за считанные мгновения. Кто-то был огорчен, кто-то обрадовался, кто-то не обратил внимания. — Какой абсурд! Зачем воровать стихи, позволь узнать? — Вадим, тем не менее, светился не хуже ночных фонарей, хоть и пытался так явно не показывать этого. Сергей, туша окурок, лениво подпер голову рукой. Стало жарче или у него опять горячка? Еще и свитер этот, колет… «В кармане они, я уверен в этом как никогда.» — Подумал поэт, вслух же еле слышно произнес, без толики злорадства: — Пусть немного побегает, ему полезно. — Что? — Удивился Шершеневич, как оказалось, тонко слышащий, но ответом ему была тишина. Как добрался до квартиры, Есенин помнил слабо, хорошо что вообще дошел, на негнущихся-то ногах. Руки и спина зудели со страшной силой. Поэт предполагал, что так будет, в конце концов, сколько раз он говорил матери, что от овечьей шерсти у него чесотка, все без толку! Прислала новый свитер, ручного изготовления, из овцы, разумеется. В Петербурге ведь сезон холодов, нужно утепляться. В действительности, этот свитер и вправду был самой теплой вещью в его гардеробе, поэтому выбирать не приходилось, если учесть, что он уже простудился. Осложнять ситуацию еще больше не было желания. Свинцовые мысли мимоходом напомнили, что было бы неплохо начать лечиться, а то со своей везучестью, Есенин правда мог дойти до осложнений. Дойти он сумел только до потрепанного дивана. Снять свитер сил не хватило. Маяковский вернулся домой еще злее, чем был все это время. Хлебников оказался невиновен. Крученых остался так же бесполезен. Стихи все еще не найдены. Город, как улей, гудел о Владимирском несчастье. С нескрываемой агрессией и силой натянув пальто на вешалку, Володя попытался менее яростно снять обувь. Краем глаза мужчина заметил шевеление на диване. — Черт бы тебя побрал, Есенин! — Шепотом пробурчал Маяковский. Ведь, как был в одежде, так и уснул. Гнев пришлось отложить на неопределенное время. Возможно, Сергею вновь плохо, и следовало влепить себе подзатыльник, что — в который, между прочим, раз! — снова пошел у упрямца на поводу и не отправил его в больницу. Маяковский подобрался ближе, заглядывая в родное лицо. Есенин слегка хмурил брови. Из-под горла свитера проглядывали странные, похожие на комариные укусы, пятна. Владимир слегка оттянул ткань. Кожа поэта была красная и горела, точно ее взаправду подожгли. Футурист не смог сдержать короткого отчаянного скулежа. Перетащив крепко спящего имажиниста в спальню, Маяковский медленно начал его раздевать. В сторону было отложено пальто и полосатый серый шарф. После — ботинки. Сергей заерзал. Владимир попытался так откровенно не любоваться. Не вышло. Когда Маяковский избавил Есенина от — жутко ненавистного балалаечником — свитера, с тонких губ слетел полу стон — полу вздох облегчения. Володя этого оттенка не понял, потому весьма удивился. «Что за сны ему чудятся?» — Промелькнуло в черноволосой голове, пока глаза тем временем оглаживали острые плечи и чуть выпирающие ребра. Со времени приезда в город из деревни Есенин немного потерял мышечную массу, наращенную в ежедневных трудах. Но совсем немного. Тело имажиниста все равно так и кричало о днях простого сельского работяги. Это вызывало поэтическое восхищение. На есенинской коже в разных местах выступало незначительное раздражение, что волнения все равно не убавляло. В голову то и дело заползали картинки, как Сережа укалывает палец злосчастной булавкой. Казалось бы, обычное дело, люди на дню по неосторожности сотнями укалывают пальцы и ничего. Только вот в детстве* Маяковский уже похоронил из-за этого «ничего» отца, и переживать то же самое вновь ему не хотелось. Наконец, избавив деревенского рифмоплета от штанов, Володя бережно укрыл его одеялом, будучи в любую секунду готовым прийти на помощь. Даже если это значило провести одну ночь без сна. Присаживаясь на край кровати, Владимир рукой нечаянно задел тот самый свитер. Нахмурившись, футуристу пришла в голову только одна мысль: а как Есенин вообще добровольно мог надеть что-то такое колкое? Взгляд метнулся к спящему поэту. Рука, почти полностью выбравшаяся из-под одеяла, начала умеренно бледнеть. Кажется, раздражение понемногу сходило на «нет». Маяковский окинул свитер мрачным взглядом, после чего выкинул его с глаз долой. «Овечья шерсть. Будь она неладна.» — Зато на душе заметно отлегло. Есенин снова заворочался. На этот раз послышался и голос. — Ночь морозная… — Еле слышно донеслось до Владимира. Маяковский наклонился как можно ближе, обдувая свистящим дыханием чужие волосы. — … черный человек… я один.. у окошка… Больше Маяковский ничего не смог разобрать. Сережа еще пару раз повторил «человек» и что-то про стол, но футуристу ровным счетом это не дало ничего. Решив, что у поэта снова начинается бред, мужчина покорно пошел запасаться водой. — … я очень и очень болен… — Продолжал шептать Есенин уже в пустой комнате. Ожидания не подтвердились. Ночь прошла спокойно и еле заметно. На утро Есенин думал, что головы поднять не сможет. Как тяжелая грозовая туча над сознанием парило «нечто», мешая нормально соображать. Весь мир превратился в нервную скачущую туда — сюда картинку. Вот поэту показалось, что сон вновь настиг его, да такой ужасающий, что выть волком хотелось. В этом наваждении человек без лица, среди каких-то бумаг и ковров, преисполненный невыносимой тоской и разочарованием, выстрелил себе прямо в сердце. В повалившемся мешком теле Сергей с нарастающим ужасом узнал знакомые черты. Невидимая дымка просочилась сквозь открытую дверь. Как церковный звон, с шумом и ярким холодом закричала вошедшая женщина. Есенин не смог ее опознать, зато мертвый и истлевший Маяковский предстал перед ним будто живой. Даже после смерти этот человек — скала выглядел вычурно грозно и невозмутимо, когда как на самом деле его было легко вывести из себя. Наверное, он закричал, ибо вместе с ушедшими образами в собственных ушах еще долго, как молитва, кричали слова. — Владимир! Маяковский в это время был на кухне. Услышав отчаянный крик, приглушенный невнятным хрипом, футурист похолодел изнутри. Сорвавшись с места, поэт уже через секунду придерживал всхлипывающего Есенина за плечи. Желтоволосый никак не мог вернуться из нагоняемых болезнью кошмаров. Кровь пылала бесцветным огнем, разжижая сознание имажиниста все больше и больше. Маяковский всеми дрогнувшими силами пытался того успокоить. Лазуритовые глаза выглядели невыносимо броско на фоне ярко-красных ниток сосудиков. Полубезумный взгляд метался между двух граней, Есенину казалось, что он вот-вот сойдет с ума. Владимир до этого момента думал, что испугаться сильнее невозможно, но Есенину всегда удавалось доказать ему обратное. Обескровленные, но все равно яркие губы шептали какую-то неразбериху, то начиная дрожать, то становясь онемевшим железом. Бред в сознании показался Маяковскому самой страшной вещью в мире. Когда через пару часов Есенин пришел в себя и снова отказался о медицинской помощи, футурист начал понемногу выходить из себя. — Тебя лихорадит уже пару дней. Температура не падает! И ты еще смеешь показывать свой характер? — Володя говорил громко, с вызовом, присущим только ему. Строевой голос, выкованный из чугуна и клокочущей ярости. Сергей некстати пришел в восторг. — Полежу, и все пройдет. — Гнул свое поэт, пытаясь проглотить тлеющие угли, в которые превратилась слюна. Жар продолжал владеть юным телом. — Тебе что, семь лет, дурачина ты эдакая? — Маяковский уже не знал, что еще нужно сказать и как извернуться, чтобы Сергей пошел на уступки. — Прекращай этот цирк, пока я насильно тебя не потащил в больницу. — Владимир подошел ближе к кровати. Есенин, морщась, приподнял посиневшие веки и посмотрел так печально, заунывно, как побитый пес. Маяковский с новой порцией негодования понял, что за последние пару дней ни разу не видел, чтобы последний поэт деревни хоть что-нибудь ел. Футурист правда не знал, что ему делать. Насильно он, конечно, не заставит его принять врачебную помощь. Это внезапная «болезнь» Есенина и его взыгравшее с новой силой неприятие к врачам подкосили и самого Владимира. Нервов он за пару дней убил немало. Еще и потерянные стихи, пропади — а лучше найдись — они пропадом. А Сергей продолжал молча смотреть так томительно, точно ожидал приговора в страшном суде. Маяковский вполне мог сойти за судью. — Я ведь волнуюсь… — Наконец открыл рот мужчина, устало выдыхая. — Я знаю. — Было ему ответом. — Тогда почему продолжаешь вести себя «так»? — Потому что полежу, и все пройдет. Маяковский не смог сдержать крохотной улыбки. Как же иногда по-детски ведет себя этот взрослый человек! Есенин утешительно и виновато улыбнулся в ответ. Прошло два дня, и Сережа пошел на поправку. Приступов лихорадки больше не было, да и жар понемногу начал спадать. К Есенину вернулась веселость, но не совсем такая, как раньше. Меланхоличная, что ли. Вид его в общих чертах все еще вызывал сочувственный взгляд. Немного апатичный, Есенин вернулся к работе над стихотворениями, все чаще закуривая в процессе. Какие-то подозрительно сильно исписанные черновики то и дело мелькали на столе, после возвращаясь в последний ящик. Владимир никогда не любил подсматривать, но на ум приходила та ночь, когда имажинист забывшись полусном полубредом бормотал вполне ясные отрывки фраз. Также он упомянул письменный стол, в котором оба поэта — поделив между собой четыре выдвижных ящика — хранили свои записи. Запрета осмотреть внутренности ящиков как такового не было, но был удерживающий от этого ментальный барьер. Володю раздирали противоречия. Есенин лечиться так и не начинал, не зная, кому и что он хочет этим доказать. Вместе с этим он прекрасно осознавал, что хворь притаилась где-то в глубине организма, и теперь выжидает удобного момента для удара. Примечательно также и то, что оба поэта забыли о потерянных Маяковских стихах, постепенно возвращая свои жизни в прежнюю колею. Однажды, в один из вечерних, по обыкновению дождливых, часов произошел по мнению Есенина интересный случай. Маяковский занимался плакатами по заказу, Сергей же не знал, чем себя занять, и потому решил подлатать брешь в собственном шарфу, обнаруженную совершенно случайно. Дырка была небольшая, но все равно заметная, если постараться ее увидеть. Зашить ее было куда экономней, чем тратиться на новый шарф, когда зима была уже на носу. Кошелек ведь не бездонный. Ниток нашлось уйма, причем самых разных окрасок, а вот игла была почему-то в единственном экземпляре. Приготовив все для починки, Есенин удобнее устроился на стуле за столом, заранее зная, что любая мелкая и кропотливая работа вызывает у него одно желание — поерзать. И только поэт настроился и потянулся к игле, как вдруг из ниоткуда возник футурист и смел ее одним движением на пол. Иголка с легким звенящим переливом скрылась между старых половиц. Сергей, недоумевая, что сейчас произошло, пялился в одну точку перед собой, с застывшими в воздухе руками. Стало как-то нелепо и смешно, но только одному Есенину. — И что это было, изволь узнать? — Определенно что-то странное и нелогичное, а потому еще больше требующее объяснений. Маяковский ничего не сказал. Одарил своим привычным тяжелым взглядом, и, как ни в чем ни бывало, вернулся к рисованию своих плакатов. Есенин смотрел на поэта, до сих пор не понимая толком, смеяться ему от абсурдности или злиться оттого, что это была — на минутку! — последняя игла! Футурист так и не раскрыл мотивов своего поведения, а Сергей, проведя маленькое расследование, узнал, что в квартире нет ни одного острого предмета, превышающего пяти сантиметровую длину. Заливая, по наставлению Маяковского, в себя вторую кружку крепкого несладкого чая, Есенин вдруг вспомнил о потерянных стихах. Это произошло резко, как удар шаровой молнии или прищемление мизинца ноги дверью. Подскочил на месте он тоже чрезвычайно резко. Радость и головокружение настигли его одновременно. В силу действия первого, Есенин не заметил второго. Застав надевающего пальто мужчину у входной двери, Сергей не смог скрыть хитрой радости, почему-то переполняющей его все сильнее. Вместе с этим тело ощутило себя жутко уставшим, по-видимому, решив посвоевольничать. — Погоди минутку… — Сказал Есенин, вплотную прижимаясь к поэту. Не ожидавший подобного Маяковский впал в некий ступор, осознавая, что у них давно не было никакой близости, из-за есенинского недуга. Навредить футурист ведь не хотел. Беспардонно распахнув лацканы чужого пальто, Сергей с легкой полуулыбкой нырнул рукой во внутренний карман. Маяковский весь подобрался, точно скрипичная струна. Даже не дышал. Есенин удовлетворенно усмехнулся, вытащив на свет пару измятых свернутых листков. — В следующий раз, прежде чем наводить шум, проверь для начала карманы. — Победная улыбка Есенина вдруг стала сходить на «нет». Перед глазами желтоволосого мир сделал кульбит, как на качелях в закрытых дворах. Невыносимая боль обожгла затылок и виски. Ноги предали собственного хозяина… — Есенин? — Маяковский встревожено смотрел в медленно потухающие помутненные глаза. Сергей продолжал терять равновесие и опору под ногами. — Есенин! — Уже громче повторил Владимир, успевая подхватить стремительно обмякшее тело. Сознание покинуло деревенского поэта. Первое что подумал Есенин, открыв глаза, это — темно. По-синему сумрачная чернота пестрила по всем углам. Бисером стучало в ушах и покалывало в спине. Что было приятно, так это то, что самочувствие поэта заметно улучшилось, хотя ломота и жар по-прежнему бродили по телу. Тишины, как таковой, не было, и это тоже радовало. В комнате с имажинистом не было никого, но из гостиной ясно доносились два голоса. Есенину удалось отчетливо уловить каждое слово. — Спасибо, что приехал. — Голос у Володи был непривычно глух и сдержан. — Пустяки, — прозвучало как-то иронично, — мне с вами, поэтами, жизни нет! — А вот это уже насмешливо-обиженно, — Что ты, что Цветаева с Пастернаком. Я не врач! — Есенин голоса так и не узнал, но почему-то подумал, что он похож на кошачий, если бы кошки, конечно же, умели говорить. — Но ты ведь окончил медицинский университет. — О, эту насмешку в тоне Сергей всегда узнает! Маяковский сейчас начнет издеваться. — Но я не врач! — Упрямился обладатель кошачьего голоса. Есенин мог представить, как незнакомец — явно еще и смахивающий на кота — всплеснул руками. — А в ящике стола у тебя определенно лежит диплом с тем, что называет докторской квалификацией. — При слове «ящик» футурист невидимо вздрогнул. Краем глаза поэт покосился на письменный стол, в котором, буквально полчаса назад, нашел нечто странное и смертельно красивое. — Но я писатель… — «Кот», очевидно, обиженно сконфузился, что непременно вызвало у Есенина беззвучный хриплый смех. — Так никто и не спорит. — Ответил Владимир, теперь уже глядя на дверь, за которой «спал» балалаечник. Ох, сколько же с ним проблем. Из-за этого обморока у Маяковского, кажется, поседели волосы на голове. — Итак, врач-писатель, что с ним? — Сергей сам себе не признается, что в этот момент он замер, с трепетом слушая ответ. — Обычная простуда. — Маяковский недовольно постучал пальцами по подлокотникам кресла. — Хорошо, обычная простуда с примесью переутомления, думаю, нервного. Имажинист выдохнул с облегчением. — И все? Ты точно уверен? Это может быть что-то серьезней, вроде. заражения крови? — Наконец выпалил встревоженный футурист. Ладони предательски вспотели. — Ого, эко загнул! И с чего такие предположения? — Он.. у него была рана. — Мужчина, конечно, преувеличивал, у страха ведь глаза велики, верно. Есенин не глядя ощупал большой палец. Даже точки от укола не осталось. Но если посмотреть под другим углом, то опасения Володи можно записать в то маленькое дело о «булавках и швейных иглах». Точно, еще скрепках. — О, вот как, чего сразу-то не сказал? — Легкое шуршание. Врач-писатель достал из портфеля записную книжку и вытянул из нагрудного кармана ручку. Маловероятно, что у имажиниста был сепсис, но раз футурист так волнуется, можно и проверить наверняка. — Насколько глубокая была рана и чем она была нанесена? — Не слишком.. глубокая, — Маяковский нервничал, понимая, что выглядит как идиот Мариенгоф, когда тот забывает строки собственного сочинения перед публикой. Последовал очень тяжелый вздох, Есенин приготовился сдерживать смех. — Булавкой. Незнакомец прекратил писать, надеясь, что ему показалось. — Чем? — Все же переспросил «кот». — Булавкой. — Булавкой? — Булавкой. Оба замолчали. Врач-писатель захлопнул книжечку. — Ты параноик, Маяковский. — Знаю! Просто скажи, что не оно! — Буквально взмолился Володя, и Сергей, вместо смеха, лишь грустно улыбнулся. У человека-скалы, вроде нерушимой и крепкой, была маленькая тайна, не превышавшая пяти сантиметров в длину, которую он ненавидел и боялся, как волк огня. Есенин пожалел, что сейчас не в комнате рядом с ним. — Не оно. Уверяю тебя, друг мой. — Голос незнакомца вдруг перекатился на мягко-бархатистый. Такая неожиданная перемена смутила поэта. — Это обычная простуда. Наши врожденные недуги, соединяясь с любой болезнью — даже легкой и невзрачной — могут приобрести довольно коварную форму, как это случилось с Сергеем Александровичем. Есенин попытался прикинуть, какие семейные болезни могли его преследовать. На ум ничего не пришло. — Врожденный недуг? Какой, например? — Озвучил мысль за обоих футурист. — Поэзия. Поэты прекрасно поняли, что это значит. В некоторых вещах было больше смысла и идей, чем кажется на первый взгляд. Первая идея — это отдача. Нельзя погрузиться в поэзию — как и почти во все в этом мире — лишь наполовину. Отдавая всего себя, мы порой не замечаем, как дух, крепчая все больше, становится сильнее физического тела. Вторая идея — это разум. Здесь проще, но страшнее. Чем больше думаешь, тем больше погружаешься в придуманное отчаяние. И «придуманное» — не в смысле «выдуманное», а в смысле «одно из…». Третья идея — это жизнь. Думаю, тут комментарий без надобности. Идей много, смысл — бесконечен. И так, отнюдь не только с поэзией. Пока Маяковский связывал мысли с написанными рукою Есенина черновиками в последнем ящике стола, незнакомец засобирался домой. — На этом, думаю, моя работа окончена. — Судя по шорохам, и хозяин, и гость поднялись со своих мест. — Слушай. — Тихо обернулся на лестничной площадке гость, — Если бы тебе надо было дать имя человеку, не признанному никем, кроме горячо любимой особенной женщины, как бы ты его назвал? — А подвох? — Нарицательное имя ему без надобности. Маяковский пару секунд подумал. С подъезда потянуло дождливой сыростью. — Мастер. — Гость немного удивился, шепотом попробовав имя на вкус. Кажется, понравилось. — А почему Мастер? — Потому что в окружении скверных людей, он нашел особенную женщину и подарил ей любовь. — Владимир улыбчиво подмигнул приятелю и скрылся за дверью квартиры. Наступившая тишина угнетала. Обыкновенно здесь звучал теплый есенинский смех, или его же пьяные рассказы о приключениях в ночном Петербурге. Есенин являлся живым ярким существом, сотканным из миллионов черт и душевных нитей. Маяковский даже представить боится, что может потерять это солнечное чудо. Его живость — очаровывала. Его голос — завораживал. Его глаза, слитые из голубой небесной крови — влюбляли. Но все хорошо. Угроза прошла мимо, лишь слегка цапнув когтями напряженные плечи Есенина. Владимир в последний раз посмотрел на последний ящик письменного стола. Там хранились есенинские записи о страшном существе, Черном, как сам дьявол. Он приходил к нему, мучил его, издевался над ним. Уличал в несуществующих обманах. Изобличал ложную правду. Черный открыто смеялся над ним — Есениным — и вовсе не собирался просить за это прощение. Каждая строка была пропитана кровью. И, в конце концов, оказывается, что нет никакого Черного демона. Только он — Есенин — и зеркало, коверкающее ночь. Маяковский не хотел знать, как родились эти строки, и как много им уже исполнилось. А главное, почему так происходит? Почему кто-то вроде Есенина был рожден, чтобы дать этим строкам жизнь. Почему… По-прежнему тихо. Интуитивно Маяковский знал, что в доме спящих нет. Заходить в комнату к любимому — во всех смыслах — поэту футурист отчасти не спешил. Тревога и напряжение сделали свое дело, Маяковский чувствовал себя измотанным и слегка потерянным. Желание войти возросло, как только Владимир представил чужие руки, крепко обнимающие его, и губы, тихо шепчущие: «Я в порядке». Когда футурист переборол ненужную робость и все-таки шагнул в пределы душной темноты, Сергей счел необходимым притвориться спящим, потому как был совершенно без понятия, что нужно говорить. Володя решил, что слова, в общем-то, здесь ни к чему, и просто аккуратно прилег рядом с Есениным, лицом к его спине. Грудная клетка имажиниста заходила судорожным ходуном от волнительной близости. Под ребрами сладко заныло. — Кто же это был? — Не выдержал желтоволосый, ощущая себя немного неловко. Его безрассудство и халатное отношение к собственному организму стоили Владимиру душевного спокойствия. — Миша Булгаков. Хороший человек. — Ответил Владимир, не в силах смотреть никуда, кроме есенинской спины и шеи. — Понятно. — Затянуто произнес Есенин, — так кто же он, этот Булгаков, врач или писатель? — Ты все слышал. — Маяковский слегка смутился. Похоже, сегодня ему предначертано поведать свою «тайну», которая таковой и не была в общем. Но для ребенка, живущего глубоко внутри Маяковского, это было важно. — Ну, первое не мешает ему быть вторым. — И хорошо пишет? — Говорить о чем-то отвлеченном расслабляюще действовало на нервы. Оба постепенно избавлялись от напряжения. — Я бы сказал — восхитительно, но ему об этом знать не обязательно. Есенин не сдержал легкого смешка, впрочем, как и Маяковский. Неловкость оказалась полностью уничтожена. Сергей снова не сдержался и повернулся на другой бок, лицом к футуристу. В темноте очертания было не разобрать, лишь глаза выдавались звездным блеском, отражая едва уловимый в окне свет от фонарей. Ночной город пестрел масляными огнями. Глаза у Володи были черными-черными, и Сережа впервые не испугался этого цвета. Совсем близко оба мужчины чувствовали тихое размеренное дыхание друг друга. Стоило приблизиться еще немного и их носы и лбы непременно бы столкнулись. — Расскажешь, что за история у тебя с булавками? — Владимир ждал этого вопроса и был к нему готов. Так ему казалось вначале. Невинное смятение на секунду завладело головой футуриста. Приняв молчание за нежелание говорить, Есенин уже хотел было пойти на попятную, потому что и не настаивал ни на чем. Маяковский опередил его. — Мой отец.. кхм.. в общем-то нелепый случай, однако.. мой отец как-то занимался документацией и по неосторожности уколол себе палец. С кем не бывает, да? Но то ли злая судьба, то ли что еще.. у него было заражение, и кончилось все смертью. — Владимир помолчал. — С тех пор я эти иглы терпеть не могу. Есенин слушал внимательно, потакая порыву подарить футуристу утешительные прикосновения. Горячие ладони осторожно легли на рубашку в районе сердца. Звучный, немного учащенный, стук приятно отзывался в подушечках пальцев. Маяковский сходил с ума от теплоты есенинских рук. — Значит, ты подумал, что я… — Да. А что еще мне было думать? Когда ты там, со своими письмами. Откуда мне было знать, что ты уже заболел? У нормальных людей все начинается с кашля и соплей. — Маяковский беззлобно негодовал, или вернее, отчитывал. Сергей не мог не улыбаться. Прижавшись к футуристу окончательно, имажинист сцепил руки у него за спиной в замок. Владимир прижимал поэта легонько за голову, зарывшись пальцами одной руки в солнечных волосах на затылке. От Есенина по-прежнему веяло лихорадочным теплом, но насколько Володя мог судить, некомфортно Сережа себя не чувствовал. Это не могло не радовать. — Прости за это все.. нормально болеть, как оказалось, не по мне. — Пошутил поэт, оказываясь прижатым еще сильнее. — Спасибо. — После короткого молчания сказал Маяковский, целуя ворох чужих волос. — За что? — Сонно отозвался Сергей, намереваясь окунуться в оздоровительный сон. — За стихи. «За то, что жив». — Всегда пожалуйста. «А тебе за то, что рядом».