Смотреть на страдание без ужаса

Несмотря на аскетичность комнаты, её куцое убранство и блёклость света, Гоген, как губка, впитывал глазами каждую деталь. Охряные стены, текстуру обоев в лиловый цветочек, шум платья проститутки, едва касающегося его брюк, её туго стянутые чёрные волосы, крепкую спину и персиковую шею, перетянутую вельветовой лентой. Скрип половиц, наглухо закрытое окно, дурман дешёвых духов, приглушающих запах пота и газов, рыхлость матраса у стены, растекающегося под тяжестью тела в невидимое облако. ‒ Сколько? ‒ шумно выдохнул Гоген, когда проститутка закрыла на ключ хлипкую дверь и, поднимая подолы юбок, пошла прямо на него. ‒ За тебя заплатили, усач. ‒ Неужели? ‒ усмехнулся Поль и окинул Рашель с ног до головы, остановившись на крупных икрах, щедро покрытых шелковистым детским пушком. ‒ Винсент. ‒ Да, Фу-Ру [букв. ‒ рыжий дурак (фр.)]. ‒ Ха-ха! Фу-Ру? Нашёлся дурак, да не в пору колпак! Чудесное прозвище, ха-ха-ха, как же я сам не догадался. ‒ Поиграем? ‒ прервала его заливистый смех Рашель и закинула одну ногу на кровать рядом с Гогеном, оголив до смешного тонкие шортики, впившиеся подвязками в её широкие ляжки. ‒ О, а во что же, моя прекрасная Психея? ‒ Сам псих! Ты самый пошлый в этом пошлом доме, кого я когда либо видела, ‒ без злости ответила Рашель. ‒ Ты сущее дитя, малышка, ‒ и Поль ухватил её колено обеими руками, покрывая поцелуями. ‒ Обожди, ‒ оттолкнула она его. ‒ Винсент говорит, что ты любишь делать это мучительно сладко. ‒ Да, это правда, ‒ облизался Гоген, не давая сбросить своих цепких пальцев с загорелой плоти. ‒ Тогда с тобой в маму и папу мы играть не будем. ‒ Но как же? ‒ опешил Поль. Рашель наигранно опустила юбки и отвернулась к одинокой полке на стене, где лежали Жак и Катрин. Она взяла маленького Жака, подняв его за тонкие ручки в воздух, повертела слева направо и снова посадила. Молча подошла к скромному будуару и достала из верхнего ящичка грязный синий шнурок, который повязала Жаку, как школьный галстук, что носили мальчишки из местной Арлезианской школы. Его штанишки Рашель подкатала так, чтобы они походили на шорты. ‒ Это ты, ‒ протянула она куклу Гогену, не отдавая, однако, в руки. ‒ Ты будешь сыном. А я... Рашель отколола одну заколку из своей причёски и собрала волосы-нитки Катрин в высокий пучок, украсив его снизу. ‒ А я буду твоей мамой. Поль на минуту чуть не разрыдался от сентиментальности. Он терпеть не мог сиропной патетики и слезливых банальностей, но Рашель была каким-то уродливым сплавом ребёнка и шлюхи, а Гоген любил всё уродливое. ‒ Усынови меня, о, Рашель! ‒ Не паясничай, ‒ засмеялась она, возвращая Катрин на полку к Жаку, ‒ а то останешься без ужина. ‒ Но я буду хорошим мальчиком, ‒ сказал Гоген, смотря на неё исподлобья, комически неловко сминая в руках собственную шляпу. ‒ Тебя всё равно придётся наказать. ‒ Да, мамочка, накажи меня. Я это заслужил! Отныне Рашель не притронулась к Полю и пальцем. Она стояла, скрестив руки на пышной выступающей треугольниками груди и со смешком приказывала: ‒ Раздевайся. Отложи шляпу на стол. Теперь пиджак. Снимай, живее. Аккуратнее, ну же! Кому приходится стирать и гладить твои вещи ‒ конечно же, мне. Так что не серди мамочку, складывай их аккуратно. Вот та-а-ак. А теперь жилет и рубашку... Какой же ты волосатый, хи-хи. Хорошо. Теперь давай ботинки... носки... брюки... Чем больше Гоген раздевался под настырным взглядом проститутки, тем больше начинал смущаться. Господи, в последний раз это было так давно. Удивительно, как мозг не может обмануть инстинкты тела: вроде милая ролевая игра, но возбудился он почти так же, как и в самый первый раз, прикоснувшись своим обнажённым телом к другому. ‒ Стоп! ‒ скомандовала Рашель, когда Гоген хотел снять исподнее, чувствуя, как оно пропитывается смазкой. ‒ А теперь залезай на кровать и ложись на спину. Поль, опешив, всё же повиновался. И с нарастающим любопытством попятился спиной к стене, робко посматривая на Рашель. ‒ Хорошо. Теперь раскинь руки, как Иисус. ‒ Как маленький Иисусик, ‒ усмехнулся Гоген. ‒ Не богохульствуй, грязный мальчик! Ох, как я тебя отшлёпаю за такие слова. Член Поля заметно оживился. Ему нравилась эта игра. Но сильнее удивляло то, что всё происходило без единого касания. Рашель юрко нагнулась к кровати, достав из-под неё жёсткую бечёвку. ‒ У-у-у! Такого у меня ещё не было. ‒ Ещё одно слово, молодой человек, и я оставлю вас здесь одного на всю ночь. Будет время задуматься над своим поведением. Гоген прикусил язык, восхищаясь вживанием Рашели в роль. Для неё, похоже, это было всерьёз. Она в туфлях забралась на Поля, вдавив его своим весом на две трети в матрас, и туго привязала сначала запястье правой, а потом и левой руки к ржавеющим трубам спинки. Гоген смотрел на неё снизу вверх, вбирая ноздрями мускусный запах подмышек и тепло грудей, маячивших перед глазами. Шершавый подол платья щекотал кожу живота и ног, пальцы, обхватившие холодный металл изголовья, свыкались с крепким рукопожатием бечевы. "Ах, как было бы сладко умереть вот так, между стыдом и радостью наказания", ‒ думал Поль. "Как невыносимо сладко. Мы боимся боли, но втайне желаем, чтобы нас мучили. Мы живём страданием, осознавая его только в моменты счастья. Но мне этого мало." Закончив, Рашель резко поднялась с кровати. Она снова вернулась к будуару с мутным зеркалом и, вытащив из нижнего ящика длинную тряпку цвета кипячёного молока, села на край матраса. ‒ Будь хорошим мальчиком, ‒ подмигнула она Гогену и протянула свои пухлые руки, повязывая тряпку на его глаза. Последнее, что увидел Поль, была полка с Катрин и Жаком за спиной Рашели. Только сейчас он заметил, что волосы у Катрин были не чёрные, как у хозяйки, а рыжие. Арлезианский воздух искрился звёздами. Небо наплывало сверху, как забытье, подкрадываясь, чтобы усыпить внимание и стянуть в своих объятьях навсегда. Луна светила тускло и порочно, как на пожелтевших от времени шунга. Время мистраля подступало всё ближе и ближе, скоро Винсент будет работать только дома, если не останется сил выстаивать в дикой гонке с природой по восемь-десять часов к ряду. Он шёл по закопчённой от табачного дыма улице Риколетт, перекатывая в кармане последние пять франков. Ему бы хватило еды на неделю, как раз, чтобы продержаться до следующего письма Тео. Но не был бы Винсент художником, если не купил бы ещё красок или не заплатил бы соседке Эдит за работу в качестве модели хотя бы на полдня, чтобы набросать эскизы фигур к новой картине. А может, стоило взять у Луи бутылку абсента и пачку табака, а на остальные деньги купить майоликовый кувшин, что он присмотрел в лавке вчера утром? Голубой, с нежно-коралловой и канареечной каймой, он отлично будет смотреться в комнате у Гогена. Ах, как будет чудесно, когда он утром проснётся и увидит на столе покрытый глазурью кувшин со свежей водой. Может, тогда к нему вернётся вдохновение? А днём, срезав охапку распустившихся подсолнухов, можно поставить их в кувшин, чтобы украсить кухню к обеду. Или можно разрешить Гогену складывать в нём кисти, или наливать вино для вечерних посиделок, или использовать в натюрмортах. "Мы помиримся, когда он увидит этот чудесный кувшин. Ему просто нужно чувствовать единение мысли, руку, готовую принять его плечо, когда он будет падать. По сути я хочу того же." В раздумьях Винсент дошёл до первого дома и рефлексивно ступил внутрь освещённого лампами борделя. За маленькими столиками по углам ютились бородатые мужчины, вернувшиеся недавно со смен ‒ служащие и мастеровые, разносчики и секретари. Те, у кого оставались деньги на греховное утешение нерадостной ночью. Хорошенькие и не очень девочки подходили то к одному клиенту, то к другому, пока кто-нибудь не соглашался принять узкую ладонь и подняться в комнату для уединения. Здесь всё было отлажено годами, отшлифована любая схема действий. Галерея лиц и типажей, оттенки платьев и узоры шалей на плечах, палитра кож и волос. Гипсовые слепки тел, фигура хозяина, прикрытая тенью балдахина в красном углу. Пусть это и был дом терпимости, дом разврата и продажной любви, но здесь даже самый убогий находил приют для своего измученного сердца, здесь отражалась самая нелепая, но всё-таки правда, здесь каждый был самим собой и жизнь представала без прикрас. Никто не обратил внимания на вошедшего рыжего голландца. ‒ Мсье Ван Гог, Рашель у себя, ‒ с искренней улыбкой подошёл к Винсенту Луи. ‒ Я хотел с ней только переговорить, у меня нет денег, чтобы остаться. ‒ Мсье Ван Гог, вы нас обижаете! И особенно маленькую Рашель. В честь такого долгого воздержания, когда вы были заняты только своими холстами, я мог бы сделать исключение ‒ и сегодня отпустить вас к Рашели за четыре франка. ‒ За четыре? ‒ недоверчиво покосился Винсент. ‒ За четыре. Но тогда я останусь без кувшина, думал Винсент, и мы с Полем не помиримся. ‒ Мсье Луи, вы отпустите мне за франк бутылку абсента и пачку табака? ‒ Несомненно, милый Ван Гог, если вы навестите Рашель. С мгновение Винсент стоял, соображая, как же быть. Гоген его, конечно, обругает за такие траты, ведь с самого его приезда они договорились складывать деньги в жестяную банку, прибитую к стене у печки, чтобы не истратиться сразу же в пух и прах и не голодать до следующих денег Тео, как каждый месяц делал Винсент. Но, по крайней мере, он вернётся домой не с пустыми руками ‒ Поль любит абсент. ‒ Хорошо, мсье Луи. Спасибо вам. ‒ Винсент! ‒ окликнул его Луи, когда тот почти скрылся за лестничным пролётом. ‒ Приводите к нам своего строптивого собрата. Девочки говорят, что он слишком разборчив и привередлив, но, право, мы сможем ему угодить, если только он подскажет как. Винсент улыбнулся впервые за день и мысли, прозрачной нитью обвивавшие его голову всю дорогу вниз по Риколетт, вдруг обрели чёткость и остроту ‒ ну конечно! ‒ Вы знаете, мсье Луи... ‒ Что? ‒ Клянусь, что я сегодня же лично приведу Гогена к вам! ‒ Я в этом не сомневаюсь, мсье Ван Гог, ‒ по-детски захохотал Луи и пригладил свои тонкие усики. ‒ Вы отличный друг. ‒ Винсент, что ты сделал с моим супом?! ‒ орал на весь дом Гоген. ‒ Что такое зелёное и коричневое плавает в миске, а? ‒ Лук и картофель, ‒ спокойно ответил Винсент, откинувшись спиной к косяку, вытирая кисти о полы рубашки. ‒ Ты что, выдавил краски в мой суп, идиот? ‒ Нет. Поль наклонил голову к самому краю, чуть не всунув в горячее месиво нос, и занюхнул. ‒ Я ведь знаю, как пахнет масло! ‒ Конечно, оливковое. ‒ Нет, это масло для красок! Не морочь мне голову, Винсент! Ты хочешь меня отравить?! ‒ Гоген резко встал из-за стола и швырнул глиняную миску о стену. Черепки разлетелись фейерверком на кухонном полу, куски овощей живописно прилипли к потрескавшейся от времени штукатурке, краска, медленно стекая, раскрашивала её в ярко-зелёный и земельно-коричневый. ‒ ВИНСЕНТ!!! К тому времени, как послышался треск посуды, Винсент был в своей комнате, плотно закрыв за собой дверь. Вот уже как три дня его жёлтый дом превратился в настоящий бедлам. Утром, когда он уходил вопреки усиливающемуся ветру на улицу и работал под палящим солнцем до сумерек, можно было забыть обо всём и лелеять надежду, что после напряжённого дня за работой, дома его будет ждать верный друг Поль. Он приготовит какой-нибудь лёгкий салат и рагу к ужину, откроет дешёвое вино или абсент. Они спокойно побеседуют о тех, кто остался в Париже, ‒ о Сёра, Руссо, Тулуз-Лотреке, Синьяке, в конце концов, о Тео, который так любезно присылает им деньги. Потом затронут литературу: Гоген будет высмеивать наивную любовь Винсента к Милле, Винсент ‒ мягко упрекать Поля за то, что тот вообще не прочитал ни одной книги с момента приезда в Арль. Потом они закурят по трубке мира (каждый свою). Через пару часов оба опьянеют так, что никому не захочется искать новых приключений в борделях. Сильный Гоген приобнимет за талию шатающегося Ван Гога, поможет ему раздеться в спальне на втором этаже. Повесит одежду на стул, по-отечески укроет его тонким одеялом, поцелует в лоб и пожелает самых сладких снов. Потом пойдёт в свою комнату и будет писать, взывая к своим южноафриканским музам, пока не уснёт. А следующим утром всё повторится снова. Винсент проснётся с первыми петухами, бодро оденется, не позавтракав. Забежит в комнату Поля, поцелует его сонную макушку и, прихватив чистый холст, без шляпы пойдёт к громадным кряжам, миндальным садам и возделанным полям у подножия Монмажура. Но, но, но. Надежда оставалась надеждой, запрятанной глубоко под сердцем. В лучшем случае, вернувшись домой, его действительно будет ждать отменный ужин и бутылка абсента. Они действительно начнут вспоминать былое ‒ весёлые ночи в столице, ненавязчивую бедность, смелость, с которой они покоряли город и шокировали обывателей своими речами, нарядами, вызовом в глазах. Но после табака оба они станут озлобленными и уязвимыми, пьяными и жестокими. ‒ Винсент, из тебя никудышный хозяин! Ты расточителен, посмотри только с чем мне пришлось готовить сегодня кашу на ужин. Жидкий булгур в котелке был присыпан тонким слоем помидор и лаврового листа. Овощей больше не было, каши им едва ли хватит на завтрак. В шкафу ещё остался кусок хлеба и немного кофе, но они закончатся быстро, ведь теперь в доме стало вдвое больше ртов. ‒ Поль, но ведь еда ‒ это не главное. Ты посмотри, ‒ ответил бы Винсент, доставая из конопляной сумки тюбики с краской, которые Тео прислал им из Парижа по почте. ‒ Здесь кармин и бирюза, оранжевый песок и зелень мха. Мы сможем нарисовать столько ярких пейзажей! На нашей выставке импрессионисты не соберут своих челюстей, а критики просто лопнут без слов! ‒ Да, Винсент, я понимаю, но при такой жуткой погоде моя работа не может продолжаться. Я метеочувствителен: утром ветер продувает до костей, в полдень жарит адское солнце, а ночью стоит невыносимая влажность, что даже в кофе можно не доливать воды ‒ она сама накапает из воздуха. ‒ Но здесь такая чудесная природа, Поль, а какие лица? Я показывал тебе, насколько хороши здесь арлезианки? Как бурлит под их тонкой кожей кровь, как ярка одежда зуавов в ночных кафе, какие невообразимые цвета и формы. Ты видел моё "Ночное кафе"? ‒ Да, в таком месте можно совершить только преступление ‒ покончить с собой. ‒ О, Поль. Не унывай, друг. Подумай, насколько мы счастливее тех, кто остался тухнуть в этом неугомонном Париже? Мы должны писать за них картины вдвое быстрее, вдвое живее. Писать действительнее, чем сама жизнь. ‒ Винсент, прекрати! Я чертовски устал. У меня больше нет сил это терпеть. ‒ Но ты не можешь уехать. ‒ Ещё как могу! ‒ Не можешь. ‒ И что ты сделаешь? ‒ Убью тебя... А потом ‒ себя. ‒ Идиот. Два последних вечера они так кричали друг на друга, что Винсент потерял голос. Все силы истощились, он похудел ещё больше ‒ его лицо, прикрытое выгоревшей щетиной, было сплошной костью, обтянутой кожей. Он ходил в одной и той же рубашке целую неделю. Спал в ней, ел, работал, ходил по городу, отбивался от Поля. Из-за непрерывной работы в поле без шляпы его волосы стали совсем светлыми, хмурые бесцветные брови делали запавшие зелёные глаза ещё больше и грустнее. Он взвинчивал себя тем, что видел, выходя на природу. Рисовал ли сады, дорогу с тополями и вязами, ирисы, крестьян, собирающих урожай и сеющих что-то опять, прозрачное небо и зоопарк облаков, воду, текущую сотни лет так беспечно и радостно, он был поглощён игрой света и тени, цветами, которые смешивались в сознании в причудливые головоломки ‒ их непременно нужно было разгадать, помещая на холст, чтобы всё вышло достоверно, но в то же время не математически, а метафизически точно. Он не мог, как Гоген, рисовать из головы. Но когда мистраль распинал его на стене у подъезда, не давая сделать ни шага, он, пытаясь сохранить толику оптимизма, принимался в своей спальне за натюрморты или автопортрет, пялясь несколько часов в зеркало, что не доставляло ему особенного удовольствия. Поль часто валялся в кровати, и когда Винсент уставал позировать сам себе, то приходил в комнату к Гогену. Смотрел на него спящего, гладил по смоляным волосам, что так быстро отросли за несколько недель. Рядом с ним он не чувствовал себя одиноким, рядом с ним он рисовал вдвое, нет, втрое лучше. К приезду Гогена Винсент выкрасил весь дом, купил и обставил новой мебелью приготовленную для Поля комнату, развесив на стенах свои картины с подсолнухами. Он присматривал лучшее постельное бельё и столовые приборы. Он сторговался с соседкой-старушкой о разноцветном махровом ковре за пятьдесят сантимов. У бакалейщика взял самый свежий хлеб и даже масло. Жена хозяина отдала ему за франк комплект нетривиальных занавесок на все окна. Винсент натянул с десяток холстов, чтобы к приезду Поля всё было готово к работе. Он не только хотел делить с ним жилище, но и искусство, мысли, любовь к миру, восхищение им и преклонение. Когда Гоген прибыл в эпилептоидный Арль, Винсент ещё спал. В привокзальном кафе официант узнал Поля по портрету, который видел "у мсье Ван Гога": "Вы на нём точь-в-точь как вылитый!" Официант рассказал, как пройти к Винсенту. Первое, что он увидел, проснувшись, было расплывшееся в улыбке лицо Гогена: ‒ Соскучился? ‒ Фу-Ру, как замечательно, что ты пришёл. Я думала, что ты совсем забыл о своей маленькой Рашели, ‒ она бросилась к Винсенту на шею, как только он приоткрыл дверь и в проёме показалась его рыжая голова. ‒ Ну что ты, Голубка! Я никогда о тебе не забываю. ‒ Никогда-никогда? ‒ Никогда-никогда. Сейчас у меня очень мало денег. Понимаешь, друг, приехавший ко мне, тоже художник. Мы выживаем только на жалование, которое присылает мне брат, ты же помнишь, я рассказывал тебе о Тео, ‒ тараторил на ходу Винсент, усаживаясь на единственное в комнате кресло. ‒ Конечно, Фу-Ру. Твой брат такой же дурак, как и ты. ‒ Почему? ‒ поднял глаза Винсент. ‒ Он же твой брат, а не брат этого усача, почему он содержит человека, который только и делает, что сидит дома без дела или хлещет вечером абсент в кафе, оскорбляя всех направо и налево? ‒ О, Голубка, не будь так строга к бедному Полю. Он великолепный художник, правда. Намного лучше, чем я. Но он здесь совсем недавно, вдали от настоящего дома, жены и детей. Представь, как он тоскует? ‒ Я так не думаю, ‒ сказала Рашель, забираясь к Винсенту на колени. ‒ Он очень одинок, так же, как и я когда-то, ‒ соврал Винсент, чтобы не обидеть Рашель, потому что даже сейчас он чувствовал себя забытым и потерянным. ‒ Ему нужна любовь и забота. ‒ Ему нужен хороший пендель по зад. Вместе посмеявшись, Винсент рассказал, как недавно Гоген ввязался в случайную драку с двумя зуавами на площади. Получив несколько раз в морду и по хребту, он прокричал: "Теперь я чувствую себя живым!" ‒ Да, это грустно. ‒ Он привередлив и суров. Он любит мучить. ‒ Какая гадость! ‒ сказала маленькая Рашель, развязывая тесёмки своих нижних шортиков. ‒ Я хочу, чтобы он был счастлив. ‒ Так приводи его сюда, мы напоим его лучшим вином. У Луи много разных девочек, уж какая-то ему должна придтись по вкусу. ‒ Но... ‒ Или он любит мальчиков? ‒ Что ты, ‒ заикнулся Винсент, совсем не зная, как реагировать на этот вопрос. И правда, может быть, Гоген любит мужчин? Они никогда не разговаривали на эту тему. Но Поль рисует только женщин. Хотя со времени приезда прошёл почти месяц, он так и не взял в борделе ни одной женщины. "Я люблю толстых", ‒ говорил он. "Необычных, с каким-нибудь изъяном." "Никогда бы не подумал, что на тебя так повлиял Тулуз-Лотрек!" "Это я на него повлиял", ‒ отмахивался Поль. Факт оставался фактом: Винсент страдальчески соображал, что делать. ‒ Голубка моя, хочешь поиграть? ‒ Что ты придумал Фу-Ру? ‒ Я хочу, чтобы ты помогла развеселить моего друга. ‒ Но он же садист и развратник. ‒ Ну с чего ты так решила? ‒ Я хоть и юна, но что-то знаю о мире. Он прикрывается злостью, потому что сам хочет боли. ‒ Я не знаю никого, кто бы сам хотел боли. ‒ О, Фу-Ру, ты тоже гонишься за болью. ‒ Но почему, Голубка? ‒ Разве твои картины не приносят тебе мучений, ради них ты не спишь и не ешь, не приходишь ко мне, а твой "друг" ‒ разве не из-за него порвана твоя рубашка, щёки запали, а глаза вот-вот готовы затопить лицо слезами? ‒ Голубка-а-а, ‒ протянул Винсент и впервые обнял Рашель, как ангела, которого он не заслужил. Гоген лежал на кровати, покрываясь липким потом. Он слышал, как через мгновение, когда Рашель покрыла его глаза темнотой, скрипнула дверь ‒ кожу обдало сквозняком. Каждый его нерв был натянут до предела. Интересно, что она сделает дальше? Куда она ушла? И зачем? Ожидание ‒ это всегда томительно ужасно. ‒ Рашель? ‒ неуверенно спросил Гоген, когда дверь скрипнула снова. ‒ Ты надо мной смеёшься? ‒ Ш-ш-ш, ‒ только и сказала она, поспешно зажимая пальчиками его рот. Поль встрепенулся. Он не видел абсолютно ничего, но все остальные чувства обострились, зависнув Дамокловым мечом над комнатой. От Рашели теперь пахло чем-то знакомым и как будто домашним. Внезапно она схватила его за шею и уселась верхом, обняв крепко ногами его бёдра. По ощущениям на ней теперь было меньше одежды ‒ какая-то лёгкая хлопчатобумажная ткань резала своим касанием кожу, расплавляя её, как горячий нож ‒ масло. Рашель наклонилась над ухом Гогена, упираясь одной рукой в матрас. Сначала она легко поцеловала его левую мочку, затем провела кончиком языка по наружному хрящу уха, мягко выдыхая раскалённый воздух. ‒ А-а-аах, ‒ дёрнулся Поль. Затем она запустила обе ладони в его густые непослушные волосы. Лёгким касанием провела по лбу и щекам, затянутым грязной тканью. Облизала большой палец правой руки и оттянула нижнюю губу Гогена, чтобы приоткрыть рот, жадно хватающий кислород. На минуту они слились в долгом глубоком поцелуе ‒ немного терпком для проститутки и бедного художника, немного чувственном для ребёнка и мужчины средних лет, немного безумном для Рашели и Гогена. Сладко-мучительном поцелуе. Затем она спустилась к шее, покусывая её яростно и жадно. Шершавыми пальцами Рашель гладила его загорелую грудь и соски, крепкий живот. Она не вдавливала его в кровать так сильно, как раньше, но теперь её на удивление подвижное тело отзывалось сиамским близнецом на его реакции, превращаясь в бесконечно восхитительную рекурсию на пути к оргазму. Рашель оставляла мокрые дорожки от ключиц до пупка, дразня Поля как можно дольше. ‒ Я сейчас кончу, если ты не перестанешь. ‒ Ш-ш-ш, ‒ довольно усмехнулась Рашель и придвинулась к самым его ногам. Она впилась пальцами в его бёдра и стянула бельё. Член Гогена покрылся сеткой вен и сочился смазкой по самое основание. ‒ Я знаю ‒ я грязный мальчик, но... а-а-аах! ‒ не успел он закончить фразу, как его захватила бархатистая изнанка губ Рашели. Кожа запястий натянулась, кровь отлила от головы. Когда глаза перестают опираться хоть на какое-то подобие света, мозг переключается в другую фазу восприятия мира. Его мир замкнулся на самом себе и этой ‒ о, воистину Психее! ‒ безродной девочке, прислужнице богини Любви. Она сосала член не очень умело, но буквально через полминуты, поймав ритм, Гоген кончил от влажных толчков в её нёбо. Сглотнув, Рашель снова забралась к Полю на живот. Он ощущал её неожиданно острые коленки, сдавливающие рёбра. Полы рубашки щекотали его всё ещё стоящий член. Он услышал, как на столешнице будуара у кровати стукнуло что-то металлическое. Он прерывисто выдохнул, когда холодное лезвие ножа коснулось его шеи. ‒ Полегче, мамочка, ‒ сердце Гогена бешено заколотилось о клетку костей, как птица, попавшаяся в тенёт. ‒ Не бойся, ‒ услышал он хриплым эхом где-то внутри себя. Дыхание Рашели обдало его ухо, он снова почувствовал её губы на мочке. Через секунду жар сменился липкостью металла на щеке. А что, если?.. Тупой стороной Рашель провела, как патологоанатом, линию от ключиц и до лобковой кости, странно посмеиваясь, но Поля это заводило ещё больше. Вдруг нож прекратил свой бег и растворился в облаке небытия. Рашель выгнулась над Гогеном в невидимую струну. Ему передалось напряжение её тела, как натянутая тетива тугого лука. Вдруг сама Рашель сдавлено прорычала и это секундное негодование плавно перетекло в гортанный стон. На грудь Гогену упали, одна за другой, капли чего-то горячего. Слышно было, как металл протяжно звенел уже где-то на полу, остановившись разве что физически реальной стеной и теперь замолкнув. Рашель схватила Поля за подбородок, её ладонь была горячей и липкой. Она поцеловала его, больно кусая, будто хотела съесть целиком. Рука так же быстро исчезла, как и появилась. Рашель опёрлась левой, просунув её между плечом и правым ухом Гогена, и выгнулась, как лиса. Она шлёпнула свободной пятернёй по груди Поля, в том месте, где было сердце: ‒ Боготвори меня. Люби меня. Поклоняйся мне. Голос её дрожал и казался каким-то усыпляюще-шаманским. Низким, гортанным, он опрокидывал Гогена в другое время и измерение, туда, где не было вообще ничего, в темноту, в пустоту без названия, в нескончаемый миг радости и чуда. ‒ Да, о да, моя Психея! Я люблю тебя. Люблю. Люблю! Подари мне самую лучшую боль, самую божественную сказку. Умоляю... Его повязка намокла от неожиданных слёз. Достаточно себя разработав, Рашель откинулась назад и, зажав в правой руке член Гогена, направила его в себя. Они кончили одновременно. Очень туго и влажно сжимающая Поля Рашель в начале поморщилась от прострелившего насквозь нового ощущения полноты внутри себя, но потом, когда волна удовольствия подхватила и её, оргазм на пике ликования вынес их к вратам вновь созданного рая. ‒ О господи, боже, боже, боже, ‒ шептали они по очереди, пока слова священного обряда не затихли в вибрирующей какофонии улиц. Гоген заснул и ему снились двери, двери, двери, открывающиеся при лёгком намерении сознания. Он не замечал их так долго, так непозволительно долго, а ведь за каждой были скрыты волшебные галактики и миры, прекрасные и волнующие, как арлезианские полотна Ван Гога. ‒ Значит, мучительно сладко? ‒ переспросила Рашель. ‒ Мучительно сладко, ‒ повторил Винсент. ‒ Мой неуклюжий Фу-Ру, видит бог, четырёх франков мало, что скажет Луи? ‒ Но, Голубка, это всё, что у меня есть, клянусь. ‒ А как же твои волшебные ушки? ‒ Видит бог, с нашей первой встречи они принадлежали только тебе. ‒ Хи-хи. Винсент, ты такой забавный. ‒ Голубка! ‒ и Винсент нежно поцеловал её в пухлые агатовые губы. ‒ Я отрежу их и принесу тебе. ‒ Одного будет достаточно, ‒ игриво улыбнулась Рашель, забавляясь собственной шутке. ‒ А Луи я возьму на себя. ‒ Тогда через час. ‒ Жду. Через тридцать минут Винсент почти вбежал в комнату Гогена. ‒ Поль, в первом доме на Риколетт тебя ждёт чудесная арлезианочка. Её зовут Рашель. Я обо всём договорился. Гоген стоял перед пустым холстом в рабочем халате и смешивал краски впервые за долгое время. ‒ Но я только настроился на работу. ‒ Поверь, Рашель придаст тебе вдохновения. ‒ Мне казалось, что это ты ею увлечён. ‒ Откуда ты знаешь? ‒ искренне удивился Винсент. ‒ Я знаю всё. Не зря у меня такие большие уши, кривой нос, узкие глаза и острые усы. ‒ А ещё болтливый рот. ‒ Винсент, слушай, иди к ней сам. ‒ Я думаю, что тебе занятие любовью сейчас бы буквально спасло жизнь. Я обойдусь сном. Весь день мечтал поспать без твоего бубнения над ухом. ‒ Это я бубню? ‒ Я серьёзно, Поль. Ты очень придирчив. Но Рашель, пусть и дитя, ‒ редкий цветок. ‒ Окружённый, однако, смердящими репейниками. Удивительно. ‒ Перестань. Бросай свои унылые упражнения и развейся. ‒ Ладно. Но чтобы ещё хоть раз я поверил твоим словам! ‒ Да-да, ‒ смеялся за его спиной Ван Гог, выталкивая в коридор и помогая одеться. Рашель спустилась вниз сразу, как только вышла от Гогена. Без работы она послонялась с другими девочками по улице, выпила дешёвого кофе, в одиночку встретила рассвет. Как только между домов начал завывать мистраль, она пошла к подруге поспать. Её разбудил вопль Поля за стенкой. Рашель неторопливо встала, поправила волосы и змейкой нырнула в свою комнату. От неожиданности она прикрыла рот рукой. Ночью повязка сползла с глаз Гогена из-за трения о подушку. ‒ Что ты со мной сделала?! ‒ пытался успокоиться Гоген. ‒ Ты девственница? Что... Что? Что, блядь, произошло? Почему я в крови? ‒ Успокойся, ‒ Рашель подавила в себе рвотный рефлекс и как можно тише сказала: ‒ Я сейчас вернусь, не шуми. Вместе с рассудком к Полю постепенно начала возвращаться чувствительность. Он попробовал пошевелить пальцами рук, но они онемели совсем, окрасившись в рубиново-фиолетовый. На груди алело засохшее пятно в виде отпечатка ладони. Облизнув губы, он ощутил свинцовый привкус, вызвавший спазмы горла. Весь его живот и пах были покрыты кровью, будто гранатовой глазурью ‒ уродливой плацентой великого произведения искусства этой ночи. Рашель вернулась с ведром воды. Прежде всего она развязала Гогена. Он уже был спокоен и сосредоточен, прокручивая в голове каждую сцену после падения в бездну темноты. Рашель помогла ему отмыться. Простынь, к сожалению придётся выкинуть. Но в борделях это дело пустяковое. ‒ Понравилось? ‒ игриво спросила она у Поля, спешно одевавшегося в противоположном углу комнаты, всё ещё покрытого каплями воды. ‒ Что ты сделала, маленькая ведьма? ‒ О, а вчера ты называл меня "мамочкой". ‒ Заткнись! Заткнись! Заткнись! Ничего не понимаю. Ничего не понимаю. Ни-че-го. ‒ Ты глуп и слеп, друг Винсента. ‒ Меня будет учить жизни проститутка? ‒ По крайней мере, я знаю, кто я, и не стыжусь этого. ‒ По крайней мере, я ещё не выжил из ума. Где Винсент? ‒ Откуда мне знать? У себя дома, наверное. После того, как ты пришёл, Луи отпустил ему табака и абсента на франк. Винсент заплатил пять ‒ и ушёл. ‒ Лгунья! ‒ Это ты лжец!.. Самое гнусное ‒ врать самому себе, ‒ последние слова донеслись до Гогена уже на лестнице, когда он натягивал на негнущиеся локти пиджак. ‒ Я уеду отсюда сегодня же. Когда Поль ворвался на второй этаж в комнату Винсента, то действительно застал его спящим. Он лежал, укрывшись тонким одеялом чуть ли не до носа, и посапывал, как младенец. Гоген, дыша, как загнанный вол, пришпорил себя и отдышался. Схватив кончиками пальцев край одеяла, он легонько его потянул. Винсент лежал в кровати в одной рубашке, такой несуразно большой на его худом теле, что та походила на платье. На голых ногах были носки и ботинки, которые он, видимо, забыл снять. Винсент был побрит. Сколько Гоген помнил времена его дружбы с Ван Гогом, из двух братьев только Тео никогда не носил бороды. Винсент же, напротив, никогда не ходил без неё. С гладким лицом он помолодел сразу лет на двадцать. С топорящимися ёжиком рыжими волосами, носом с горбинкой, тонкой полоской губ, крутыми скулами и щёткой выгоревших ресниц он был похож на Винсента, которого Поль никогда прежде не знал. На безмятежного Винсента, на Творца, не знающего своей силы и власти над другими. Одеяло откинулось совсем, когда Винсент повернулся на левый бок, и Гоген увидел его правую ладонь, неумело перевязанную цветастой от красок тряпкой. ‒ Винсент, просыпайся!!! ‒ потряс его за плечо Поль. ‒ Что случилось? ‒ в сонном неведении Винсент моргал глазами. ‒ Тебе плохо? Ты ранен? ‒ Что?! Это ты ранен! ‒ закричал, становясь на колени к кровати, Гоген. ‒ Я? Но где? Недоумевая, Винсент сел, спустив на холодный пол свои худые ноги в грубых ботинках. ‒ Что с твоей рукой? ‒ округляя в ужасе глаза, ощупывал друга Гоген. ‒ Так, пустяки. Порезался, когда хотел сделать бутерброд. ‒ Бутерброд?.. А почему ты побрился? ‒ Хотел сегодня нарисовать автопортрет без бороды. ‒ Но почему не побрился сегодня, а вчера? ‒ Просто так. А в чём дело, Поль? ‒ Сумасшедший дом!!! А ну-ка дыхни на меня. ‒ Что? ‒ Ты слышал ‒ дыхни. Винсент покорно дыхнул. Молния озарения пробила пот на висках Гогена. Он обмяк всем телом, схватившись за подол винсентовой рубашки. С минуту он тупо уставился в пустоту перед собой, потом медленно перевёл взгляд на свои пальцы, покатал в них ткань, закрыл глаза. Сильнее сжав руки, Гоген повалился на пол прямо в пиджаке, утягивая за собой Винсента. С закрытыми глазами Поль реконструировал ощущения. Тяжесть тела, знакомый запах, острые колени, шершавые руки, хриплый шёпот. Винсент, совсем проснувшись и дрожа телом, готовился ко всему. Резко Гоген открыл глаза, схватил Винсента за шею и привлёк его лицо к своему так, что они почти коснулись носами. ‒ Что ты сделал, ублюдок! Что ты сделал, ёбаный псих!! Винсент, ты понимаешь, что я УЕЗЖАЮ!!! ‒ он кричал на него, не разбирая слов. Слёзы лились по обеим щекам, затекая за шиворот. Неожиданно Винсент заплакал и сам. Его крупные слёзы падали на веки Гогена и смешивались с его слезами. ‒ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! НЕ МОЖЕШЬ! НЕ МОЖЕШЬ! ‒ как мантру, повторял он раз за разом, надеясь, что это привяжет Поля навечно к нему. Через полтора часа от Гогена в жёлтом доме осталась только прибитая к кухонной стене жестянка, в которой они хранили деньги, отправленные заботливым Тео из Парижа. Теперь она была пуста, как выпотрошенная душа Винсента. Мистраль хлестал незакрытую входную дверь, норовя снести её с петель к самому чёрту. Винсент спустился, постоял у входа и снова поднялся к себе в комнату, так и оставив дверь открытой. Винсент лежал на кровати и смотрел в потолок, не моргая. Какая мысль ему пришла когда-то в мастерской Мауве при взгляде на схевиненгенскую картину? Savoir souffir sans se plaindre. Учиться страдать не жалуясь, смотреть на страдание без ужаса... "В жизни каждого человека наступает время, когда он должен стряхнуть, сбросить с себя страдание, словно забрызганный грязью плащ." Тем же вечером Ван Гог, натянув на обмотанную полотенцем голову чёрный берет, вышел из дома, спустившись к пустой площади Ламартина. Поднялся на холм, позвонил у входа в дом номер один по улице Риколетт. Ему открыла одна из прислужниц с заспанными глазами. ‒ Позовите, пожалуйста, Рашель. ‒ Фу-Ру! Что случилось? ‒ Я принёс тебе обещанный подарок, Голубка. ‒ Что, подарок? ‒ Да. Он только твой. Рашель развернула бумагу, потом ещё одну и, ужаснувшись, потеряла сознание. Прислужница успела подхватить её под руки над самым бордюром. На каменную дорогу из свёртка упало бледное левое ухо с запёкшимся от бурой крови краем. Винсент поклонился и шаткой походкой исчез в дыме улиц.