Фил.

-...и умойся где-нибудь по дороге как следует, - а то смотреть тяжко, будто на себя самого двадцатилетней (семнадцатилетней, если быть точным, но кому надо считать бесцельно прожитые годы?) давности смотрю. Только я после суток в приеме не плакал, а набухался как черт, но да, впрочем, состояние было такое же жалкое. - Thank you, - буркнул он мне в спину. Прозвучало как-то странно, сенкью не сенкью, а больше на "сука" похоже. Очаровательный язык. Не английский, а тот, что в его рту так неловко шевельнулся. - Да не за что, - добавил я, уходя во второй раз. Это, блин, сплошное разочарование, а не человек. Так ведь хотелось, чтоб было красивенько, чтоб "Ну Андрей Евгеньевич, ну возьмите меня, ну возьмите меня обраааатно!", беспокойно блестящие глазки, тревожно открытый рот, а тут, вон как - слезы, сопли. Тоже, в принципе, неплохо, тоже унижение и, опять же, эти самые слезы ему идут, и выглядит он так, что и придушить и утешить хочется одновременно. Страшный я человек, все-таки. Я не хотел признавать (да и сейчас не горю желанием), но чувство вины свербило немилосердно. Я сам себя не узнавал! Ну да ладно, ладно. Я знал, что его нервы свое отискрили, и теперь играть на нем можно, как на гитарке или скрипочке, даже не умея, а достать его хотелось очень, очень! Чувства мои не могли обманывать: его здорово напрягло, что я видел его в слезах и ждет теперь, что я буду издеваться. А я не буду. Вернее, не сейчас. Да еще и платок в кармане оказался. Посчитал его вполне достойным поводом, прошел мимо Любы и резко повернул обратно. Уверен, она подумала, что у Быкова крыша едет. Ну едет, и пусть. Тут еще и Романенко кофе из автомата достает. Зачем кофе Романенко, он и так бодрячком. Отобрал и вернулся в приемную. - Сидишь, истеричка? Истеричка сидел. На каталке, уперевшись лбом в стекло, бледненький, еле живой, такой жалкий... Я протянул ему кофе, а он даже глаз не открыл. Наглость неимоверная. - Очнись, беда! Фил молчал. - Ты уснул что ли, червеобразное? - No, dad. Я офигел, конечно. Уснуть в таком положении он не мог по определению, значит, шутил. Папки-то у него ого-го. Я хмыкнул. Достал платок из кармана, кинул ему на колени. - Утрись, сынуля. Нашел платок спешл фо ю. Чтоб не стыдно было свою зареванную мордаху на люди высовывать. Кофеек будешь? - Нет, спасибо. - Как бы тебе объяснить, дитя капитализма? Я не предлагаю. Я приказываю. - Приказываете выпить кофе? - удивленно спросил он, впрочем, не открывая глаз и не меняя позы. - Это бред. И я знаю вас. Вдруг там слабительное? Вы можете! - Я могу, - я и правда мог. Но все равно был глубоко оскорблен. Я отпил из его стаканчика. - А так? Он открыл один глаз, взглянул подозрительно, но руку протянул. - Не знаю, зачем это вам. - Иногда во мне просыпается человек. Фил ничего не ответил.