Прострация.

Да все хорошо. Меня от него тошнит, и от Шона Паркера тошнит, и от всего на свете. Может быть потому, что я перебрал немного с этим отвратительным виски и этими довольно страшными девчонками, но когда в тебе почти литр отравы, любой тролль покажется мисс мира. И от себя меня тошнит тоже, потому что я веду себя как придурок. Нет, как типичный неудачник. Проиграл - напился. Это самое банальное, что я мог сделать, и я сделал! Но такую грандиозную неудачу, так сказать, три в одном, я не отметить не мог. Марк Цукерберг, мой лучший бывший друг - продажная шлюха. И что ты нашел в этом самодовольном придурке из Калифорнии, а? Я думаю об этом, склонившись над унитазом в мучительном порыве выблевать из себя душу, а вместе с ней - содержимое желудка. К сожалению или к счастью (я пока еще не решил), с душой пока не очень получается. Смотрите-ка: когда тебе двадцать, тебя предал твой друг, и ты остался самым большим лузером на свете, а еще перепил и переспал неизвестно с кем, в тебе внезапно просыпается поэт. Склонившись в мучительном порыве. Страшно подумать. А потом мне плохо. Мне очень плохо. Потому что этих китаянок с размазанной тушью (мне все еще везет на азиаток, в каком бы состоянии я ни был), надо как-то корректно выгнать, при этом не оставив им ни телефона, ни емейла, ни адреса страницы в фэйсбуке. Потому что у меня похмелье и мою голову можно безропотно оторвать, и выкинуть в окно, как бесполезный балласт. Потому что я, кажется, потерял телефон. Какая подлость. Я даже не могу узнать, звонил я кому-то сегодня ночью пьяным, или нет. Это важно. Потому что кому я мог звонить, кроме Цукерберга? Номера его калифорнийского дружка у меня, к счастью, нет. А я бы многое мог ему сказать, будучи и пьяным, и трезвым. Когда Кэти и Мари уходят (предварительно, разумеется, оккупировав ванную на час, почему-то вместе. Я, кажется, слышал оттуда стоны, но не могу утверждать точно. Возможно, стонал мой мозг в черепной коробке), одна из них настоятельно рекомендует найти того мудака, про которого я им всю ночь заливал, даже когда они уже уснули, а то глупо было бы терять такой шанс. Я не врубаюсь, конечно, и спрашиваю, о каком шансе вообще речь идет. - Шанс обрести неземную любовь, конечно же. Удивительно: в похмельных евреях наутро просыпаются поэты, в похмельных китаянках - философы. - Я говорил о каком-то кудрявом, да? - Да, о Марке Цукерберге. А еще ты посреди ночи ему названивал, а он трубку не брал. Похоже, ты наоставлял ему кучу сообщений на автоответчик. Прости, мы не могли... - И не хотели! Это было жутко смешно, вообще-то, - добавляет другая. - ...остановить тебя. - Ничего, - отрешенно отвечаю я и закрываю дверь перед их отвратительно довольными мордашками. Состояние жуткой прострации накрывает меня с головой. Я шепчу то ли "Твою мать", то ли еще что-то такое, но вложив в эти слова весь тот пиздец, что охватил меня в тот момент. Я чувствую себя так, будто опозорился перед всем миром, а не перед одним Марком. До какой же степени шизофрении я дошел, что теперь весь мой мир стал крутиться вокруг Цукерберга? Маркофрения. Кошмар какой. Я дохожу до измятой постели, падаю и лежу, как последний даун, уставившись в потолок. Я и есть последний даун. Нет ни одной надежды, что они не ржут сейчас над моими сообщениями всем офисом. Нет ни одной надежды, что я оставил себе хоть один-единственный шанс все вернуть. Цукерберг, должно быть, разочарован во мне до самого дна. Ни капельки больше не осталось уважения ко мне, если только я не выражался вчера цитатами из Шекспира. А я вряд ли вчера мог выражаться цитатами. Я лежу и думаю, что это очень странная реакция. Надо бы поднять свое отравленное алкоголем тело и направить его в сторону телефона, послушать, что я вчера там наговорил, и только после этого устыдиться. А я у меня все наоборот. Во всяком случае, минут через пятнадцать или сколько-нибудь там еще, я встаю и иду к телефону. Делать это почти так же тяжело, как приговоренному идти к виселице; я знал стопроцентно, что ничего хорошего после литра виски я сказать не мог, и даже не надеялся на это. Пока я откапывал телефон из-под своих же джинсов и чужих красных трусиков, во мне поселилось жуткое ожидание чего-то ужасного и непоправимого. Короче, я знал, что умру от стыда. Впрочем, все случилось как раз наоборот. На маленьком прямоугольном экране моего домашнего телефона значилось, что последние сообщения я оставил на номер общежития Цукерберга, а не на его мобильник и не на домашний номер в Калифорнии. Ох, я бы попрыгал от счастья, если бы моя голова не отваливалась от боли. А так мне стало просто гораздо легче. Меня оправдали, виселицу разрубили в щепки. Я СЧАСТЛИВ. Тем более, первое сообщение было таким: "Ты асоциальный придурок, Марк Цукерберг. И НЕ-У-ДАЧ-НИК! Я тебя ненавижу". Я мысленно погладил себя вчерашнего по голове и щелкнул дальше. "Но я все равно тебя люблю, - всхлипывал мой, но такой чужой голос, - больше всех на свете. Потому что ты мой лучший друг с тринадцати лет, и вообще... ну ты понимаешь же? Ты всегда меня понимаешь лучше всех. Мне так жаль". У меня слезы на глаза навернулись от стыда. Палец замер на кнопке. Мне нужно было что-то делать-делать-делать-делать, куда-то бежать, исправлять, строить машину времени, я не знаю, что-нибудь еще. Паника. Истерика. Я нажал на кнопку еще раз и забился подальше в кресло. Я ждал ужасного. "Но ты, мудак, конечно, тоже постарался, - женское хихиканье на фоне, смешки. - Так вот дружишь с человеком почти десять лет, а он берет и меняет тебя на первую калифорнийскую шлюху, - истеричный всхлип, гудки. Я отмер и щелкнул дальше. Это было последнее. "Девчонки просят передать тебе, что любят тебя. Я присоединяюсь! Не-не-не, девочки, не сейчас! Ма-а-а-рк! Ты слышишь? Где тебя носит, когда я тут тебе в любви признаюсь? Я люблю тебя, Цукерберг! Ты мне всю жизнь испортил, но я все равно тебя люблю!". Когда я остервенело натягивал джинсы, я уже знал, что мне делать. Оставалось только найти ключи от его комнаты в общаге. *** На улице было мерзко: прохладно и пасмурно. Такси я поймал с трудом; почему-то их было, как назло, мало в тот день. Так или иначе, через двадцать минут я уже знал, что все кончено, а мое положение плачевно. Толстый охранник с именем «Эндрю» на бейджике спросил мое имя, а я назвался, конечно, Марком Цукербергом. Других имен и не могла подкинуть моя память или хотя бы фантазия. - Марк Цукерберг приехал еще вчера, мистер. И все. Пара слов, а меня как будто в Северном Ледовитом утопили. Я беспардонно упал на стул этого Эндрю и закрыл лицо руками. Во всяком случае, я должен к нему зайти. Иначе… я просто не знаю. Это как-то совсем глупо. - Позвоните ему, пожалуйста, - попросил я охранника. – Пусть спустится. Эндрю посмотрел на меня недоверчиво, но номер набрал. А потом сунул трубку мне. Так неожиданно, что я ее чуть не выронил. - Э-э-э… Марк? Это… - Вардо? – удивленно ответил он. Дальше я услышал какой-то шум и ни одного слова. Потом на лестнице раздался топот, и наверху появился Цукерберг. Он вгляделся в меня, щурясь, а потом сбежал вниз. - Я рад тебя видеть, - неловко сказал он, подойдя. Я не знал, что сказать. Я не был рад его видеть, если быть честным. Мне было очень не по себе. - Ты все прослушал, да? – спросил я. - Конечно. Марк улыбался неловко и зажато, покачивался и держал руки в карманах; даже слепой бы понял, что разговор его смущает. - Слушай, я был пьян, и не стоит это воспринимать всерьез… - Я не воспринял. Правда, - неубедительно состроив честные глаза, ответил Марк. - Я почти не сомневался, что ты придешь, - добавил он, снисходительно улыбаясь. - А ты что тут делаешь? - Я прилетел извиниться и все такое, но меня ждал сюрприз. Забавно было кодить в ожидании твоих пьяных сообщений. По-моему, я впервые за последние несколько лет наделал столько ошибок. - Я буду гордиться. Наверное, я единственный человек, который смог отвлечь Марка Цукерберга от работы. - Да ты вообще единственный! - воскликнул он. Потом понял, что погорячился и сказал тише, снова потупив глаза (господи, это точно Цукерберг?!). – Мне очень не понравилось, как повел себя Шон. И я решил вернуть тебя, чего бы мне это не стоило. Зная Марка, это был действительно героический поступок. Я все еще не мог поверить, что все это происходит со мной. Странное чувство. - Просто не рассказывай никому про те сообщения, окей? Марк усмехнулся. - Я тоже тебя люблю, - добавил он, уходя.