Эта девочка

«Эта девочка красит волосы в рыжий, Потому что быть хочет похожей на бывшего».       Бен Соло совсем не поэт, стихотворные строчки чаще всего не поддаются ему, не складываются в ряд символов из-под карандаша, — да и зачем ему это? Стихи — лишь способ повествования, технически сложный, — лишь размазывание по морде ярко-розовых приторных соплей. Особенно стихи о женщине. «Её глупые мама с папой назвали Рей, Но света и капли нет в ней».       Нарушать собственные принципы в порыве душно-вожделеющего вдохновения в тетрадке для конспектов, — почему бы и нет. Его вдохновению некуда деться, негде разлететься, распахнув крылья, — у вдохновения Бена крыльев нет, разве что импульс тока, щекочущий в паху волосами с тёмно-рыжего темечка.       Бен знает Рей Кеноби уже давно, — да кто её не знает-то? Ей от известного деда достались громкая фамилия, актёрское мастерство и кредо играть только на сцене. Она, кажется, играть вне сцены-то и не умеет, — ёжась, зажимается где-то в уголке, не пьёт со всеми и курит в форточку. Вот бы ударить её по рукам, — девочка совсем ещё малолетка, семнадцатилетняя школьница, рассказать бы её родителям о пьяных похождениях дочурки, — но Бен стучать не привык. Улица научила. Улица научит и Рей, — применять дарованный талант где можно и нельзя. Годик-два, — и мы её потеряем, юную девочку с красной башкой.       Когда она начала краситься? Месяца три назад? Пришла одним типично-скучным днём на репетицию огненно-рыжей, полыхнув хвостиком волос и натурально-таки сразив труппу. Тогда Бен не знал, зачем ей подкрашивать отросшие каштановые корни, превращая шевелюру в ржаво-апельсиновый градиент. Бедная наивная девочка.       Она легко перевоплощается в шекспировских Дездемону и леди Макбет, в Медею Еврипида и в чеховскую Аню Раневскую или Нину Заречную. Она запросто заменила бы Эстер Смит в роли Дельфи в «Проклятом дитя», — и тут же сыграла Луну Лавгуд, да хоть Гермиону Грейнджер, — Рей даже парик не нужен. — Бен, — его плеча касается дядя Люк, дотрагиваясь согнутым в суставах мозолистым пальцем, и негромко спрашивает, — тебе нравится? — Что? — Как она играет, — дядя кивает в сторону рыжей девочки; Корделия, вдруг проржавевшая, честно молвит о своей любви к отцу, и хочется слиться с партером, вжавшись в синее кресло — разительно прямолинейные слова отнюдь не её, и предназначены далеко не Бену. — У неё способности деда и удивительная безликость, я даже её стиль определить не могу… — Просто скажи, нравится или нет? — ну конечно, Люк сам всё знает, он же профессиональный режиссёр и, в конце концов, директор этого долбаного театра. — Да, — признаётся Бен, сгорая изнутри, будто его взяли с поличным, схватив за запястье руки, сжимающей эрегированный член.       Любить в своих обконченых фантазиях семнадцатилетку, вытирая ладони о потные трусы — как минимум незаконно. Любить вообще незаконно — это преступление против психики. Лучше бы он болел биполяркой, ныряя в четыре сотни эмоций по очереди и враз, лучше бы заново перенёс депрессию, пожирая бесполезные седативные горстями, лучше бы его отец вылез из могилы, стряхнув с рубашки рыхлую землю, и снова бы помер, опутанный кишками из разрезанного брюха.       Лучше бы Бен сидел по ночам на браззерс-точка-ком, режиссируя свою жизнь, как в Колизее. Главным героем был бы сатир, отплясывающий козлиными ножками макабр здравому смыслу, — глотал бы дешёвое пойло, бегал бы за жопастыми нимфами, дружил бы с Дионисом-барыгой легендами и мечтами. Бен, по сути-то, так и живёт, — за исключением того, что нимфы ему нахрен не сдались. Его маленькая возлюбленная рыжеволосая королева даже не подозревает, что Бен поёт ей-воображаемой колыбельные шёпотом и дрочит на неё до мозолей в кулаке и стёртой до щипающей боли плоти.       Он знает Рей Кеноби давно — она внучка друга семьи Органа-Соло, наследница дядиного учителя, совершенно такая же, как Оби-Ван, — скрывающая в себе умопомрачительную силу смены масок. Просто грёбаный Кевин Венделл Крамб, — Рей сыграла бы его лучше МакЭвоя в той сказке, подобной сомнительной жизни Билли Миллигана. Может, он тоже был блистательным актёром, окрутившим вокруг пальца доверчивых врачей и суд? В любом случае, Билли никогда не переплюнет чету Кеноби, — эта девочка Рей уже много лет зверски терзает Бена, убивая неспешно и безразлично, вонзает мимолётный взгляд лезвием ножа куда-то в сердце, прорубая грудину напополам.       Бен удивляется, когда видит её, робкую, чужую, в компании его друзей у кого-то на квартире. Рей скромно говорит «привет всем», улыбается, будто оправдываясь, молчаливо прячется за Хаксом. С Хаксом и их общей подругой Фазмой Бен снимал когда-то квартиру, — они все учатся в одном колледже, проходят практику в театре Скайуокера, вместе отдыхают, притащив ещё по парочке знакомых вроде Митаки, Демерона и Тико с Павой.       Хакс учится на театрального дирижёра, упражняется по вечерам у фортепианных клавишей синтезатора, он расчётливый и холодный, меркантильный и невероятно амбициозный; он сочиняет длинные мелодии о грохоте войны и ужасах полигонной смерти, выкладывает свои записи на саундклауд, получая тысячи лайков и звёздочку возле юзернейма. Хакса гоняют исключительно по фамилии даже в приятельском кругу, — и только Рей Кеноби тихонько зовёт его: «Армитаж?..» Что за херня? — Не знал, что ты тусуешься со внучкой Кеноби, — бросает Бен, стараясь спрятать заинтересованность в подколке. — Она классно трахается, — безразлично-ровно отвечает Хакс, зачёсывая длинную чёлку перед зеркалом, — отменно сосёт и сжимает.       Бен спрашивает Демерона у всех за спинами, мол, зачем рыжий притащил к ним эту малолетку? — Хакс с ней встречался, — пожимает По плечами, — через неделю бросил, довёл до истерики. Теперь вот поёбывает. Хорошо устроился, ничё не скажешь.       Хаксу двадцать два, он всего на год старше Бена, а ведёт себя, как хитрая умная мразь, прожившая на белом свете далеко не одну жизнь. На очередной пати Рей вновь прячется за рукой Хакса, а он оборачивается и похотливо на неё смотрит, — Бену хочется расколотить ебало друга в мелкую крошку и выбить ему нахуй все зубы. Рыжий обмудок трахает в туго сжатые створки вагины девочку, семнадцатилетнюю девочку, — девочку, в которой он никогда не разглядит что-то кроме узкой щели и ласкового рта. Хакс эксплуатирует Рей, как шлюшку, не боится ни закона, ни совести, — а чем Бен лучше «Армитажа»? Соло использует её точно также, правда, не прикасаясь ни к единому миллиметру её кожи, он использует её в качестве личной порнозвезды, надёжно скрытой в черепе от всего мира, — то смущённо сводящей колени, то имея его страпоном в самые потаённые глубины души. Хакс не отдаст ей ни толики хоть чего-либо, а Бен, только бы Рей нужно было, подарит всё до последнего гроша, до последнего волоска с большого пальца ноги, — может, хотя бы этим Соло лучше? Пускай у него нет смазливой рожи, аристократических угловатых костей, очаровательных веснушек на худощавой жопе и ярко-рыжих волос на пронырливой макитре, — то единственное, что Рей позволила себе забрать у Хакса. Наверняка она плачет каждый раз, когда смотрится в зеркало по утрам, — Бен бы зацеловывал ее заспанную, со слезящимися глазами и спутанными волосами, хоть с красными, хоть с каштановыми, с какими угодно. Он бы обнимал её, закрывая плотно в объятьях, нежно гладил бы её грудь, маленькую прелестную грудь, ловко прячущуюся в его ладони, проводил бы подушечками пальцев по сводам плеч, освобождённых от лямок ночной маечки. Бен бы стягивал с Рей белые шорты трусов и умолял бы делать с ним всё, что она пожелает, — хоть пусть вдребезги его разобьёт, хоть вытрахает в рот левой пяткой.       Они бы не сумели жить долго и счастливо, — Бен бы разбивал головы всем, кто посмеет обидеть его девочку, а она бы переживала за него, непременно бы переживала. — Ты же Бен Соло, племянник мистера Скайуокера? — спрашивает эта девочка его на новой пьянке, словами будто хватая Бена за яйца маленькой ловкой ручонкой, — я Рей Кеноби, мы в одном театральном кружке, помнишь, может?       Её голос почти мальчишеский, безжалостно заставляющий ухнуть сердце в окно, откуда Бен высовывается, чтоб выдохнуть сигаретный дым. — Помню, — говорит он, — конечно, как же не помнить внучку чела, в честь которого меня назвали?       Они уже изрядно пьяные, одни на кухне, — Рей смеётся его шуткам, простодушно расспрашивает о всяком, отпивая из стакана крохотными глоточками, и Бену кажется, что это самый лучший вечер его жизни. — Ты на режиссёра учишься? Тебя вправду назвали в честь моего дедушки? А где вы с Армитажем познакомились?       Слышать, как она произносит имя Хакса, зная, как он относится с Рей, — по меньшей мере мерзко, склизко, отвратительно, — и куча прочих эпитетов, не способных и описать этой тошнотворной плесени. — А ты красишь волосы, чтоб под него косить?       Рей поспешно отводит глаза, отворачивается, а Бену совсем не хотелось её обидеть, — ну, сморозил глупость, бывает, когда ты дико влюблён до ударяющей в голову спермы и стараешься не болтать всякой херотени объекту своих тайных полуночных воздыханий. — Эй, — мнётся он, — прости, я не… — Ты прав, — Кеноби уходит, оставляет наедине с разрывающими башку самоуничижительными мысленными орами.       Что ты, блядь, делаешь, идиот?       Она, должно быть, не вернётся, не одарит слепящей улыбкой и наивным смехом, — но возвращается посреди ночи, когда все уже спят. Тушь размазана по щекам, джинсы расстёгнуты, лицо опухло от слёз, крашеная шевелюра опускается завитыми от пучка локонами. — Заеба-а-ал, — ноет Рей, вороша спокойствие полутёмной кухоньки, вытирает рукавом кофты влагу с глаз. — Что случилось? — Бен оглядывает её с макушки до пят и уже прикидывает, кому бы с утра в рыло дать. — Хакс случился, — выплёвывает она; о, неужели не по имени?       Соло предлагает ей сигарету, и Рей, кивнув, подходит к окну, опираясь о пластиковый подоконник чуть поодаль. — Зачем он тебе? — говорит Бен, чиркая зажигалкой. — Ну, — Кеноби выпускает из приоткрытых губ смоль, прикрыв красные веки, и, чёрт, как же она восхитительно это делает! — Я люблю его. — Любишь? — и Бену в душонку будто дюжина блохастых кошек ссыт ядовитым аммиаком, разъедая обидой и ревностью, — дружеский совет: забудь эту тварь. — И ты так о друге, — хмыкает она, дёрнув плечами от холода; на её сигарете алеет огонёк тлеющего пепла. — То, что он мой друг, не мешает Хаксу быть полным мудилой. — Я уже привыкла, — Рей сбивает пепел щелчком ногтя с облупившимся чёрным лаком, — он меня часто посылает. — Так и беги от него, раз тебе плохо.       Кеноби протяжно вздыхает: — Я и не знаю, — брошенный окурок разрезает огоньком темноту глухой ночи и гаснет, приземлившись в траву, — плохо мне или хорошо.       Рей никуда не торопится, смотрит в пустоту, вдыхая уличную прохладу, провонявшую выхлопами до единой молекулы. Это прекрасная возможность, чтоб хоть как-то приблизиться к милой сердцу девушке и дать знать, что ты думаешь о ней немного больше, чем она рассчитывает. — Ты потрясно играешь, — он даже позволяет себе слегка усмехнуться; Рей кидает свой взгляд и тут же прячется за ладонями. — Вынеси это за пределы сцены, — добавляет Бен, ожидая её тихих кратких возмущений, — и никто не посмеет сделать тебе больно. — Я не могу так, — она прижимает пальцы к переносице, — честность мне дороже. — Поэтому ты и страдаешь, — говорит он, и хочется положить на волосы Рей руку, провести до затылка, прижать девочку к себе и утешить прикосновением губ к макушке, — и смой уже эту рыжую краску. Почему ты его так любишь? — Он умный, — сознаётся Рей, — талантливый, обаятельный… и у него такое милое лицо, когда он кончает.       Девочка — шутница, или впрямь слишком глупая? — А ты? — Что? — Ты с ним кончаешь?       Бен, палку не перегибаешь? — спрашивает он сам себя, но Кеноби необыкновенно откровенна сегодня с ним. — Только когда, эм, — она заливается краской, — сама себе рукой… — О, боги, — выдыхает Бен, представляя, как Рей мастурбирует тощими угловатыми пальцами, пока он двигается в ней; её недоумевающий взгляд, выдёргивающий в реальность, заставляет объясниться. — Значит, он ничего не делает для тебя, — Бен разминает шею, приложив к ней руку. — Достаточно и того, что ему хорошо, — голос Рей стихает, почти переходит в шёпот, от которого становится жарко глубоко внутри. — Поиграется и выбросит, — Бен констатирует факты, ну или прозорливо предрекает, — выкинет твою любовь в мусорку.       Только бы она не заплакала, — Соло орёт на себя в мыслях, — заткнись, сука, завали рот! — только бы Рей не расстроилась, не разочаровалась. Но он же хочет как лучше, хочет, чтоб она знала правду и перестала париться из-за самовлюблённого мудозвона!       За что ей достался этот выблядский рыжий подарочек судьбы? Неужели парни без таких женоподобных рож, без склонности к самовознесению к звёздным амбициям, парни, втихую страдающие до одури, недостойны такой любви?       Рей не плачет, только улыбается со сжигающей горечью. Она благодарит, — умная, понятливая девочка. Эта девочка, что не станет его.       Она неожиданно подрывается приобнять Бена, припадая к его плечу, — лишь бы не заметила, что от касаний её тёплого тела у него стоит просто железно.       Как же, как же он влюблён в неё, в эту маленькую Анну Каренину, он вдыхает волны её экспрессивной игры, — на репетициях она выкладывается по полной, не оставляя от Рей Кеноби ничего, кроме черт лица, смеркающихся за бесконечными горизонтами. Он совершенно безумно радуется, когда она пишет ему на фейсбуке, спрашивая, как дела и мнение насчёт её отыгрыша, — как и всегда блистательного. «Ты не одинока», — пишет Бен, когда Рей жалуется на рыжую мразь; «как и ты», — отвечает она.       Но она всё ещё с придыханием произносит «Армитаж», — Бен хочет его пристыдить, напомнить, что чувства — это не сухое дерьмо, разбросанное по лотку ёбаной Хаксовой кошки Миллисенты, такой же рыжей и высокомерной. — Ты захера трахаешься с малолеткой, к тому же сохнущей по тебе, как тряпка на верёвке? — А тебе-то что, — огрызается Хакс, — или тоже хочешь? Бери, мне не жалко. Про гондоны только не забудь, я твой спид подцепить не хочу. — Пошёл на хуй, — выплёвывает Бен, и дело совсем не в шутках про венеру; какого хера он так обращается с девочкой, совсем того не заслуживающей? — Я же пошутил про спид, — рыжая скотина бессовестно жмёт дрищеватыми плечами, мол, а я ведь ничего такого и не сказал. — Закройся, блядь, нахрен! За что ты так с ней? Правильно говорят же, что «пидор» — это не про ориентацию, и ты самый настоящий, сука, пидор, Армитаж, — почти орёт Бен, едко выделяя имя друга; уже бывшего друга, видимо. — Не твоё собачье дело, кретин, — Хакс шипит, чуть ли не ядом изливаясь, — не лезь в мою постель, уёбище, и мне абсолютно похуй, на кого ты там запал. Захочу — хоть мать твою выебу, хоть твою любимую малолетку, и ты мне нихера не сделаешь!       Дальше всё будто теряется за белесой пеленой ярости в глазницах, — Бен хватает Хакса за грудки и колотит кулаком в конопатую рожу. Отпиздить бы его до белой крови, чтоб мамуля родная не узнала, поправить бы мозги через распиздон по морде, чтоб он навсегда отстал от Рей, не приближался к ней, не уничтожал её нервные клетки своим извечным присутствием, — Бен, кажется, близок к тому, чтоб вовсе размозжить мерзкую рыжую черепушку.       Соло уходит, вытирая с разбитой губы алую полоску крови, — Хакс успел ему тоже всечь. Они снова оборвали контакты, и Бен надеется, в этот раз он не вернётся к их дружбе, затёртой и бесполезной.       На вечеринке через пару дней людей больше, чем обычно, и Хакс находит себе другую компанию, с Беном не здоровается и не разговаривает, — земля, собственно, хуем. Он даже не замазал синяки на беленьком табле, — все видят, спрашивают, что случилось, а Хакс только роняет, будто с высоты Олимпа: «отстаивал свою честь». Никакой чести нет у тебя, сволочь, думает Бен, харкаясь и чертыхаясь.       Рей Кеноби приходит позже, — Бен было теряет уже надежду, что вновь увидит её пьяненькой и раскрасневшейся. Рей устраивается рядышком с бывшим, пьёт, шутит и хохочет в общем кругу, — отдыхай, девочка, отдыхай, пока можешь, пока рыжая псина ещё живая.       Бен заваливается один в тёмную спальню, бухой в дрова, скорбящий об умершей дружбе, — всё же, Хакс был товарищем верным. Если ему это выгодно. Но Хакс посмел обидеть Рей, любимую девочку Рей, — если это ещё повторится, Бен разъебёт ему голову бутсом, как Райан Гослинг в «Драйве». Он не может заснуть от шума за стенами, от этого сраного галдежа и гогота, от хлопков дверью и чьих-то слоновьих шагов по полу. И только-только становится похер на происходящее, как вдруг кто-то входит в спальню и закрывается на защёлку. — Бен, ты спишь?       Это она, Рей? Только что заперла дверь, пакостливо похихикав? Действительно, не спит ли он? — Рей? — подаёт Бен сонный голос, — что-то не так? — Всё нормально, — произносит она; и как же хорошо, что она не видит его блаженно улыбающейся рожи, счастливой от того, что у его-не его девочки всё в кои-то веки нормально.       Она, видимо, такая же пьяная, как и Бен, — Рей нужно в половину меньше алкоголя до подобного состояния. — Ты не против, если я рядом лягу?       Само собой разумеется, Бен не против, а очень даже за, — ощутить её тонкий запах, смешанный с запахом вина и духов, а, может, и слегка прикоснуться к её руке, а, может, даже сплести свои пальцы с её, — и потом уже не мыть эту руку никогда, пуская её в ход, кончая в пахнущий Рей кулак. — Как хочешь, — соглашается он, словно нехотя.       Он думает, Рей укроется одеялом, свернувшись на другом краю кровати, — а она пододвигается ближе, прижимается к груди щекой. — Рей, — разве что выдыхает Бен, его окатывает цунами исступления, — что ты делаешь?       Её аромат ударяет в нос, её рука лежит на его животе, касания отражаются беспокойной рябью во взволнованном Бене, — он так хочет эту девочку всегда, и вот она близко, вот она почти ложится верхом и просовывает коленку между его сжатых ног. Бен еле держится, и ему напрочь срывает башню, когда Рей трётся бедром об его стоящий колом член.       Бедная пьяная девочка, что ещё взбредёт ей в захмелевшую голову? Осталось молиться, чтоб это не разрушило его рассудок и чтоб он не накинулся на неё с намерением отлизать.       Эта девочка подтягивается повыше и несмелым поцелуем переворачивает внутренности Бена, разгоняя его сердце до варпа. — Рей, — повторяет он.       В ответ она вышёптывает имя Бена ему в рот, от неё пахнет дешёвым шампанским и ею самой, — ещё чуть-чуть, и сознание выключится тумблером в башке.       Он захватывает её инициативу, целует жарче, лаская влажные губы и маленький язычок, плывёт руками по её спине, прижимает к себе её бёдра, — хватило б ума и рассудка ещё понять, что за нахрен происходит. Не иначе как чудо. Даже в самых смелых фантазиях Бен не воображал, что опьяневшая девочка Рей Кеноби, уже годочка три точно сносящая ему крышу одним только существованием, сама будет с ним целоваться и бесстыдно трогать его хер, чуть ли не пульсирующий от эрекции. — Хакс сказал, это ты его так уработал, — совершенно внезапно и не к месту говорит Рей, отстранившись.       Значит… он рассказал ей? Спалил всю контору, — и она поэтому здесь, почти уже прыгает на нём? Вот значит как, — друг напоследок пырнул в спину циркулем. Ёбаный водевиль с угашенными эквилибристами на подтанцовке. — Что ещё он сказал? — совсем не хочется язвить сейчас, но Бен делает это — а как иначе-то? — Ничего. — Не ври. — Не вру, — передразнивает Рей, — он сказал только, что ты ему морду разбил, заступившись за меня. — И ты пришла сказать спасибо? Или утешиться?       Очень хочется надеяться, что всё это не из-за жалости или чувства долга, — хоть это и невозможно. Ха, она до всего этого даже не смотрела в сторону Бена, — почти не смотрела. — Бен… не говори так. — Тогда нахер всё это, Рей? — Тебе не нравится?       Коварное издевательство — дарить такое удовольствие и думать, что «тебе не нравится». — Дурочка, — ухмыляется он, — эй, только не уходи.       Никуда она не уйдёт, — пристроилась у Бена на боку, пригревшись, как птичка в уютном гнезде. Наверное, не уйдёт, — но ему хочется её удержать. — Я не хочу уходить. Ты добр ко мне, Бен, ты… ты мне нравишься.       Бен своим ушам не верит, — что она только что сказала? Или это всё алкоголь в сочетании с сумасбродством? Рей, очевидно, умом тронулась. Это, впрочем, Бену очень хорошо знакомо. — Чёрт, Рей. Ты серьёзно? Я, конечно, с тобой искренен, но на доброту вестись не следует. — Серьёзно, да. Ты, конечно, так меня не воспринимаешь… — Какая же дурочка, — повторяет Бен, — меня с ума свела и ещё думает, что я к ней несерьёзно отношусь. Делай со мной, что душе твоей угодно, Рей.       Эта девочка и так уже сделала самое страшное — привязала к себе надеждой. Больше бояться нечего, — только того, что она столь же внезапно исчезнет, как и появилась в одной с Беном постели. Она сотворила с ним то же самое, что и Хакс с ней, отыгралась по полной, — их различия только в том, что Рей его не разрушит, не сможет держать, как дворового пса на цепи, не подпуская слишком близко. Она либо пошлёт Бена после этой ночи, либо… Всё одно, — какая разница, счастлив ли будет Бен, если Рей продолжит страдать? — Пообещай мне, — просит он, — что забудешь его. — О чём ты? — Для Хакса, — Бен выдыхает и набирает воздуха побольше, — ты никто. Но не для меня.       Она, наверное, чует жар с его лица. Он только что почти признался ей, — ну что, девочка, как тебе перспектива держать Бена Соло в своих руках и вертеть им во все стороны? Что скажешь?       Его девочка слишком умная, говорит, мол, забей: — Тут никого, кроме нас. Тебя и меня.       «Тебя и меня» из её рта, — сражает, тут же возносит и швыряет в море возбуждения, не оставляя и капли кислорода. Рей не даёт и вздохнуть, снова целует, шуршит своей одеждой. Бен не помнит, как они вдруг оказываются голыми, и как его пальцы оказываются в ней.       Внутри неё манящее потрясающее тепло, словно влажно-солёные тропики, — а тропики располагают к размножению похлеще просмотра эротических теленовелл на пару с партнёром. Рей извивается имбирным огоньком в руках Бена, под его твёрдыми ладонями, — она, должно быть, чувствует каждую линию на шершавой коже, пока Бен проводит рукой по внутренней стороне её бедра.       Он хочет ощутить себя внутри неё, её вокруг себя, горячую и доведённую до предела только для Бена, чтоб она стонала его имя, держала его за руки, чтоб хрипела пересохшим горлом. Он так долго об этом мечтал, — но он не может. Вдруг Рей вправду не хочет, лишь пытается забыться? — Рей, ты точно этого хочешь?       Эта девочка слишком мудрая, — отвечает на вопрос толчком ладонью в плечо Бена. Он падает на спину, и Рей забирается верхом на него. Она щекочет его нервы, обхватывая член, водит мокрой рукой вверх-вниз, — рыжий мудак был прав. Ещё толком ничего не началось, а Бен уже в том убедился.       Рей овладевает им, медленно насаживаясь и неспешно поднимая бёдра. Она давно уже захватила его полностью, казалось, куда ещё больше? Но Рей смогла.       Бен расплывается пятном в подпространстве, превращается в стихи нараспев, — его маленькая актриса играет саму себя в порнохронике Бена, воплотив все придуманные им образы. Это похоже на один из его сюрреалистичных спермотоксикозных снов, где вокруг — множество Рей, её лиц, застывших в блаженстве, её шумные вздохи, отражающиеся эхом из реальности. Она хнычет, когда Бен забывается и позволяет себе двигаться быстрее. — Больно?       Рей отвечает не сразу, пытается отдышаться: — Немного. — Ложись на бок, ко мне спиной.       Так она не почувствует боли, — а Бен почувствует её зад, трущийся об его пах.       Он опускается в Рей, слышит отзвуки своего прерывистого дыхания и шлепков упругих ягодиц о его кожу, — он в ней неглубоко, трепетно и нежно, а она в нём нестерпимо мучительно, во всём его разуме и навечно. Рей пронизывает его и перечёркивает, наслаждается твёрдой плотью внутри себя, а Бен окончательно сходит с ума от неё, такой горячей и принадлежащей ему, — сошедшей с картинок его фантазий.       Бену осталось немного, — и он выльется, пачкая чужие простыни. Он не знает, полностью ли трезв, — или это Рей пьянит его? Рука Бена проскальзывает в её промежность, — и сдерживать себя становится невозможно. Он поспешно вытаскивает, изливаясь куда-то, — всё равно, испортит он чью-то постель или нет. Прижав Рей к себе крепче, Бен быстрее и быстрее теребит её, слушает её желанные стоны и втягивает терпкий запах, уткнувшись носом в шею Рей под мокрыми спутанными волосами.       Рей засыпает быстро, блаженно вздохнув и прижав руку Бена к своей груди. А он наверняка ещё несколько часов помучается от бессонницы, укрыв в объятьях тоненькое посапывающее тело.       И что теперь? Как бы ни хотелось продолжения этой волшебной сказки, — неважно. Она отвернётся от него, продолжая стенать от неразделённой любви, или подарит себя целиком и полностью Бену, смыв к херам с волос рыжую краску? Рей и дальше будет делать Бена счастливым, пускай счастье это сомнительно попахивает одинокими вечерами, стыдливыми взглядами, тайным восхищением, вытертым салфеткой с правой ладони и охуительно позорными неумелыми стихами, — ненавистной любовной лирикой. Рей всегда будет его девочкой, — за эту девочку Бен убьёт любого. Даже если придётся убить себя.