Морозная ночь

      В комнате темно, хоть глаз выколи, и слабо покачиваются на небольших окнах тонкие ажурные занавески от сквозняка. Сквозит везде из щелей: морозный воздух января ползет, рвется в комнатушку, ударяется о бревенчатые стены и гуляет по-хозяйски на полу, словно все вокруг его родные владения. Ваня крепче сжимает ладошками пуховое одеяло и тянет его выше, а сам смотрит на заснеженное окно и считает. Раз снежинка, два снежинка, три… На трех обрывается счет и слабо гремит за стенкой. Сон все не идет, а ветер воет все сильнее, все ярче, точно и не ветер вовсе, а дикий белоснежный зверь, который притаился за домом и выжидает, когда все уснут. Его мягкие лапы приминают снег, а шерсть гладко струится по сильному телу и серебрится от морозной пыли зимы.       Ваня мотает головой и кутается в одеяло еще крепче, отгоняя наваждение, когда повторяется за стенкой стук. Мальчишка вздыхает, соскакивает с жесткой кровати на пол и торопливо рыщет ногами в вязанных бабушкой носках по полу. Валенки находятся тут же, один рядом, другой у ножки, Ваня заскакивает в них и жмурится от холода, а сам обматывается в пуховой кокон одеяла — в избушке холодно, точно на улице.       Его шаги скрипят по старым половицам добротно сколоченного пола, одеяло шелестит следом по пятам, а Ванька уже поджигает горячими ладошками свечу в замасленном и почерневшем подсвечнике. Рыжий огонек разом окутывает избенку и тускло мерцает на стенах причудливыми тенями. Тени пляшут, играют, водят хороводы со сквозняком, когда Ваня подхватывает в ладонь подсвечник и семенит к двери, а затем утихают, угоманиваются в ровном и узком коридоре.       В избушке тихо и окутано все мороком сна. Ваня слышит у двери, как посапывают на кроватях его сестры и бабушка, а сквозняк воет и у них, забирается в щелки и щиплет за пятки и ладошки. Ваня трясет головой снова, так что ерошатся больше обычного светлые волосы и идет дальше, в комнату отца. Половицы притихают, зверь на улице пригибается в ожидании, а Ваня тихонько толкает дверь.       — Саша?       Мальчишка на кровати дергается от голоса и крепко жмурится, боясь открыть глаза и посмотреть себе за спину. Ваня уже бредет вперед, ставит на стол подсвечник и плюхается рядом на жесткую кровать, тут же накидывая одеяло на брата. Тот холодный и дрожит весь с головы до пят, не то от мороза, не то от страха. Ваня горячий, точно печка, и родной, с ним не страшны ни завывания ветра за окошком, ни сны.       — Снова кошмары?       — Ага.       Ваня гладит по темным волосам ладошкой и жмется ближе. Саша доверчиво цепляется пальцами за рубаху и все же открывает глаза, смотрит на брата, словно не верит до сих пор, что это он. Но Ваня тепло улыбается и страх отступает со всеми опасениями — такие родные объятия, такой теплый и взволнованный взгляд может быть только у брата.       На улице затихает вьюга и кружатся мягко снежинки. Саша больше не дрожит, но смотрит опасливо в окошко, украшенное морозными, причудливыми узорами, и хмурится все сильнее. Но сон гуляет рядом, морит, клонит, убаюкивает, и глаза слипаются, а хватка слабеет.       — Спеть тебе колыбельную? — Ваня шепчет это тихо и утягивает Сашу на кровать. Та холодная, но вместе лежать теплее, да и одеяло сверху давно уже нагрето ими.       — Спой, — мальчишка кивает сквозь зевок и прячет голову в пуховом тепле.       Ваня улыбается, смотрит за окошко и вдыхает глубже. Его тихие слова сплетаются со сквозняком, сопением сестер в избушке, и пляской тусклой свечи на столике. Белоснежный зверь за окном урчит и затихает, вслушиваясь в складный мотив, Саша тихо посапывает под боком, пока одна мелодия сменяется другой. Ваня и сам зевает и прикрывает глаза в мирной избушке, где, догорев и вильнув в последний раз, гаснет свеча. Колыбельная растворяется в бревенчатых стенах и теплых объятиях братьев.       И в кромешной тьме, среди плясок сквозняка и вьюги за окном, больше ничто не потревожит сладкий сон.