Мир Горний

      — Каждый год в середине октября мы едем в горы Поконо, где вдыхаем краски осени и навещаем родственников мужа. По возвращению домой я всегда мечтаю поскорее приехать снова — такая здесь красота, такой чистый, свежий воздух, много лучше пыльного городского. И уезжать с каждым разом всё сложнее: у нас чудесные отношения с родственниками, в особенности с маленькими племянниками, настоящая идиллия большого семейного дома. Вот и сейчас задержались, будто всё ждём чего-то, знаете, что вот-вот наступит…       Сьюзан улыбнулась и тихонько повела в воздухе тонкой, сухой рукой, пытаясь ухватить мысль, ускользающую из головы. Затем покачала головой, наблюдая за шалостями детей во внутреннем дворике горного пансионата, куда её вывело тёплое ещё осеннее солнце, и положила руки на клетчатый плед, укрывающий её колени, пальцами любовно разглаживая теплые складки.       Молодой человек (возраст его был совершенно неразличим; ему могло быть и двадцать, и тридцать пять, — но по сравнению с ней он, несомненно, был молод) в очках сидел за столиком напротив Сьюзан, закинув ногу за ногу, и держал в руках книгу. Может, читал, может, слепо смотрел на страницу, чтобы не видеть больше ничего в окружающем мире — современная молодежь только и делает, что бежит от реальности, — но слушал: улыбался её словам и коротко вскидывал взгляд точно тогда, когда было необходимо. Сьюзан понравился этот молодой человек сразу, как только она его разглядела, пусть и было в нём что-то едва уловимо противоречащее общепринятой морали — улыбка у него была добрая. И он не сердился, не выглядел раздраженным или утомленным её болтовнёй, не просил её замолчать или уйти, не уходил сам. Продолжал слушать. Солнце золотом играло в его мягких кудрях.       Молодой человек быстро взглянул на Сьюзан, кивая и предлагая продолжить прерванный рассказ, затем пробежал рассеянным взглядом по другим посетителям и постояльцам, всё прибывающим к позднему завтраку. Сьюзан откашлялась, прикрыв рот маленьким кулачком. Она никак не могла припомнить, сама ли подсела к нему, или он к ней, и когда это произошло.       — Может, это прозвучит сентиментально и по-стариковски, но нет, мне думается, замечательнее места, чтобы остаться здесь навсегда. А ведь где я только не побывала в своей жизни! Блистающие города Европы от Мадрида до Вены, джунгли около Рио, жгучие пустыни Мексики. Помню даже бамбуковые заросли Китая, а ведь это было ещё в войну. Я была сестрой милосердия, и миссию нашу бросало из одной точки земного шара в другую. Страшное время, казалось, что всё потеряем, — но нет, чего только не приобрели!       Она, хрипло рассмеявшись, вскинула кулачок, потрясла им, угрожая невидимому — и любому другому — врагу. Ей казалось, что жизнь в ней бьёт, и никакой болезни не получится сломить закалённый дух.       Молодой человек склонил голову. Улыбнулся сочувственно, будто разгадал самое потаенное движение души. Сьюзан отвернулась, глянув на туман на далёких вершинах гор; во взгляде молодого человека показалось ей что-то роковое.       — На войне мы с Джереми и познакомились. Он воевал на тихоокеанском с японцами, лётчиком был, и как-то раз угодил в лазарет после неудачного вылета — подбили едва ль не над морем. Невыносим был тогда: то прислуживали ему как-то не эдак, то не выпустили вовремя, то ещё что. Но, видать, в душу я ему запала, разыскал после войны, хвостом походил-походил, да и женился. — Она ласково смотрела на кольцо, неплотно обхватывающее дряхлый палец, и гладила гравированную надпись — больше по памяти, нежели действительно различая её на золотом ободке. — А затем всё и закрутилось. Счастливая жизнь и все её прелести: маленький домик в окрестностях Чикаго, откуда раз в пару месяцев в особенно хорошую погоду мы ездили смотреть на Великие Озёра и дышать целебным лесным воздухом, дети, трое, все вышедшие в уважаемые люди, дети детей. И, конечно, Поконо каждую осень. Чего только в жизни не было: и удовольствия, и возможности, и какая-никакая роскошь… А секрет счастья совсем оказался не в том. Но я точно знаю: ничего бы, ни за что в жизни, не переменила; если и было что плохое — то не стоят ни споры, ни ссоры, ни потери того, чтобы их поминать.       Она, не выдержав, вновь взглянула на молодого человека. Он тепло улыбался и кивал ей; в голубых глазах, прикрытых бликующими стёклами очков, не было теперь ничего пугающего, одна только доброта и уважение к жизни. Он не смотрел более в книгу — вглядывался во всё растущую толпу, искрящуюся вокруг них весельем. Сьюзан проследила за направлением его взгляда: вдалеке, у самой ограды, в одиночестве сидел человек в чёрном. Он на них не смотрел.       — Вы совершенно правы.       Сьюзан с удивлением посмотрела на молодого человека; он, не заложив страницы, с мягким шелестом закрыл книгу.       Солнце стояло в зените. На небе не было ни облака. В такой чудесный день никому не захочется плакать — и это к лучшему.       — Вы поможете?       Сьюзан смотрела на молодого человека с той искренностью, на которую способны лишь старики и дети, и улыбалась. Молодой человек встал. Затем — протянул ей руку.              Он вернулся, когда солнце пылающим пурпуром зажигало снег на вершинах гор. Ветер усилился и ощутимо кусал кожу.       Он держал в руках всё ту же книгу — библиографическая редкость, подарочное издание с комментариями и автографом профессора Кембриджского университета.       — Я думал… Я надеялся, что ты будешь спорить.       Ветер трепал ветхие страницы, играл опавшими ломкими листьями.       Кроули покачал головой; его чёрный лакированный ботинок очередной бит вбивал в пыль.       — Без шансов. Ты её слышал: святая простота и никаких вопросов. Ваша компетенция.       Азирафаэль улыбнулся, умудрившись выдержать тот градус теплоты, который ещё нельзя назвать «влюбленным», но уже не получается принять за «дружеский».       — Никто не совершенен.       Он сел рядом с Кроули — скамья оказалась насквозь промороженной. Ветер нёс мимо свою добычу: ярко-красные, бурые, зеленовато-жёлтые листья вперемешку с газетными разворотами. Люди во внутреннем дворе собирали выносные столы и пластиковые стулья, снимали цветастые навесы. Всем вдруг стало совершенно ясно, что завтра пойдёт снег. С запада медленно плыла подсвеченная снизу заходящим солнцем огромная тёмная туча, сама похожая на гору.       Кроули склонился, выпростав из кармана руку, и развернул книгу обложкой к себе. Ухмыльнулся, проведя пальцам по стёршейся позолоте букв. Вновь откинулся назад и заученным движением поправил сползшие солнцезащитные очки.       — Фауст? Не тратил бы время. — Он ухмыльнулся и скосил глаза на Азирафаэля. — Одна большая шутка. Скверный был старик, всё жаловался, спорил, в спорах проигрывал и ещё больше раздражался. Утих только, когда ему заказали пинту пива — и тогда, кажется, принял за чистую монету всё, что я ему наплёл. Хорошая фантазия у этих немцев. Вот с Диккенсом, например, вышло совсем иначе… Хотя вопрос, в сущности, тот же.       Азирафаэль кивнул, но не ответил. Он не глядя перелистывал страницы, наслаждаясь скорее их тихим шорохом и тяжестью книги в руках, чем опороченным содержанием.       Мотив в голове у Кроули сменился; он начал было щелкать его пальцами, но запнулся и стих.       — А что им, в самом деле, всем надо?       Солнце исчезло за горизонтом. На небе, высоко над маленьким городком, вспыхивали мерцающие точки звёзд.       Азирафаэль сжал руку Кроули. Глаза за стёклами очков слабо поблескивали.       — Это, милый мой, не в нашей компетенции.