Грустные танцы

На танцполе ты залипаешь в телефоне Где-то за бортом ебучий город-милионник Миллион проблем да миллион дураков Только ты наедине с потолком

— Ну и нахуя ты меня сюда притащил? — Чтобы развеялся, разумеется! — А нахуя? — Чтобы легче стало. — А нахуя? Ваня тяжело выдыхает и машет на Мирона рукой, мол, ничего ты не понимаешь. Мирон, на самом деле, в последнее время, и вправду нихуя не понимал. В смысле совсем. Ничего. Просто в один момент все пошло совсем не так, как он планировал. Так чёрт с ними, с планами — это половины беды. Обо всем дерьме он даже не догадывался, даже не предполагал. Мирон привык, что все в его жизни идет так, как надо. Мозгов ему, как правило, хватало на то, чтобы понять, к какому именно дерьму приведут его эти действия. Знал все на несколько ходов вперед, брал все варианты, учитывал и доводил дело до конца. Все всегда идет по плану. Но не в эту зиму. В эту зиму на голову падает не только снег, но и целая куча разношёрстных проблем, с которыми Мирон не то чтобы не знал, как разбираться, скорее даже не хотел. Вроде и пытался, но выходило все как-то не так. Либо просто хуево. А он стоял, смотрел на итог и все равно ни черта не понимал. И сейчас он не понимал, что делает здесь — в прокуренном коттедже, где мелькало тысяча разноцветных огней, что лишь раздражали и так уставшие глаза. В воздухе витало так много запахов, что голова невольно болела и единственное, чего хотел Мирон — поскорее выйти на улицу и, наконец, вдохнуть полной грудью. Но он стоял здесь: в этой огромной комнате с незнакомыми людьми, пропахшей куревом, алкоголем и дешёвыми приторными духами. Больше было похоже на какую-то пытку, чем попытку отвлечься. Пытка — попытка. Вот так созвучность какая ироничная. Казалось, что любая попытка в жизни Мирона была реальной пыткой, которая, в итоге, заканчивалось для него полным разочарованием. Он так много пытался, так много раз пытался сделать все хорошо, начать с начала, вернуть тех, кто ушёл, но так и не понял, что люди не уходят просто так. Люди уходят туда, куда легче. Люди уходят оттуда, где душно и тесно. Люди уходят так же, как бы и ушёл сейчас отсюда Мирон. Проблема лишь в том, что этой пропахшей комнате совершенно до пизды, кто сюда пришел, а кто ушел. Проходной двор. Мирон, как оказалось, тоже проходной двор. Пришёл-ушел. Отожрал кусок побольше от сердца, и, в принципе, все. Но Мирон чувствует — каждого нового человека, каждый стук сердца и как оно болит, будучи неполным. Мирон вообще терял слишком много. Столько людей. Столько дорогих ему людей так легко ушли, что со стороны и не скажешь, что они были лучше, чем друзья, ближе, чем знакомые. Что они были хоть что-то. На деле же, они были друг другу никем, но Мирон так и не понял. Мирон не понял, а по итогу стоял совершенно один и совершенно никому ненужный. Только чёртов кусок мяса сокращался, болел, ныл, показывал, что вот он — тут. Здесь. Рядом. Между рёбер. Болит, требует к себе внимания кого-то другого. Но другого более не было. Был Мирон, стоящий один и, если не разбитый, то просто покалеченный. Ему, как никому другому, было известно, что все проходит. Даже самые сильные чувства. Всё всегда проходит. И раны затягиваются. Проблема лишь в том, что шрамы не сходят никогда. Так и остаются светлым рубцом на коже, живым напоминанием. И, вроде, не болит — хоть трогай ты его, хоть чеши. Не болит. Но на душе все равно погано, да и место как-то ты себе найти не можешь. Уже как-то и не так с этим шрамом. Мирону всё равно — хотел бы он так сказать, но здесь уже и самообман не поможет. Здесь вообще уже ничего не поможет, а тем более уж чей-то прокуренный дом, которому все равно, кто пришёл, а кто ушел. Вот бы Мирону бы тоже все равно. Вот бы Мирону вообще ничего не чувствовать. Вот бы Мирону было на всё глубоко похуй. Но он стоял здесь и прекрасно все ощущал. И больше всего он хотел быть бесчувственным. Быть ебаным проходным двором, которому все равно, кто пришёл, а кто ушел. Свободная пара тапочек все равно всегда стоит в углу — проходи, располагайся. Хочешь — расскажи про своей день, хочешь — поспи, хочешь — съеби через месяц. Мне похуй. Но Мирон, к сожалению, не проходной двор, и он все чувствовал. Всё. Каждый взгляд, каждое слово, каждый слой безразличия дорогих ему людей. Он оглядывается, замечая на себе взгляд Вани. Он не знал, какие там у него проблемы. Точно так же, как он не знал, что происходит в жизни у Мирона. Знал, что как-то не очень у него сейчас всё идет и на этом, в принципе, все. Брейкинг, блять, ньюс, Ваня, мне опять в душу насрали. Брейкинг, блять, ньюс, Ваня, я опять хочу сдохнуть, понимаешь? Ваня хлопает по плечу, мол, давай, оторвись, тут бухло и наркотики, а ещё девушки. Накурись, набухайся, потрахайся. Мирон знает, что от этого ему обязательно станет легче. Пусть на самую малую долю, но станет. Это как все его надежды на лучшее. Это самое слабое обезболивающие, действует оно еле-еле, но чуть боль притупляет и дышать становится немного легче. Мирон тяжело выдыхает, делая шаг вперед. Много-много алкоголя. Чертовски много. Водка, пиво, виски, коньяк, мартини, джин, шампанское. Казалось, что если поискать, то можно и самогон найти. Ну, так, для полного комплекта. Играет какая-то до ужаса отвратная музыка. То ли ламбада там какая, то ли минимал какой, Мирон не особо во всем этом разбирается. В его плеере сейчас вообще проблематично что-то найти, кроме ещё более сраного вичхауса и ностальгической электроники. В общем, на фоне его обычной музыки, сейчас его плейлист выглядит крайне дерьмово. Но, по крайней мере, не так дерьмово, как играющая сейчас музыка. Мирон искренне пытается что-то сделать со своим настроением, но выходит аж целое нихуя. И под хуевым алкоголем единственное, чего он добивается — лёгкого тумана в голове. Он опирается спиной о стену и смотрит-смотрит-смотрит на снующих туда-сюда людей. Такие веселые, такие громкие, такие бесящие. Орут, подпевают, матерятся. Неон ласкает чужую кожу. Неон режет глаза. Мирон выдыхает. Мирон закрывает глаза. Мирон хочет домой. Тут нечем дышать, тут слишком мало места. Тут вообще ни для чего нет места. По крайней мере точно не для убитого и покалеченного Мирона. Он здесь какая-то техническая ошибка, сбой, систематическое нарушение. Стоит, смотрит на их счастливых и завидует-завидует-завидует. Они, наверное, даже дышать могут спокойно — без боли в груди. Вот у Мирона каждый вздох болезненный. Да у него, в принципе, всё болезненное. Он выдыхает. Сотни людей. Сотня вспышек камер телефона, сотня историй в инстаграмм. На рядом стоящем столике коктейли выставлены в какой-то композиции. Их сфоткали, наверное, людей двадцать, выложив в инстаграмм одинаковые фотки. Дерьмовые коктейли из дерьмового алкоголя. Люди фоткают всё, что попадётся на глаза: щёлк, щёлк, щёлк. Мирон хочет поскорее сбежать отсюда. Душно. Мало места. Много людей. Единственное, чего хочет Мирон — туда, где тихо и нет людей. И на репите какую-нибудь очередную дерьмовую электронщину. Он, вообще, такую музыку никогда не слушал, считая, что она "ну, не очень", но сейчас, видимо, что-то переклинило. Так много людей. Так много в них счастья, что Мирон непозволительно сильно завидует. Завидует тому, что они могут улыбаться, смеяться, быть частью чего-то. Мирон уже давно какой-то обособленный от всего элемент. Одинокий, зато самодостаточный. Хотя насчет последнего, он, конечно, не уверен. Он вообще в последнее время мало в чем уверен. Особенно о своём психическом здоровье. Он, вообще-то, очень даже взрослый, и пора перестать заниматься хуйней. В его двадцать три надо уже что-то начинать строить — если не карьеру, то, хотя бы, дом. Но Мирон строит только иллюзии и надежды, которые слишком крепки, но чересчур несбыточны. Всего лишь попытка верить, что все ещё будет хорошо. Но какая-то часть его знает, что ни черта не будет хорошо. И она болит-болит-болит. Ноет. Разрывает. И куда от неё деться — не совсем понятно. Вообще все в последнее время какое-то не совсем понятное. Пахнет отвратно, душно и приторно. Пахнет теплом, теснотой и въебанностью по самые гланды. А люди танцуют не в такт какой-то очень посредственной песни. Танцуют, улыбаются, живут. Неон скользит по Мирону, целует в скулы, гладит по волосам, ускользает. Неоново-красный. Неоново-розовый. Неоново-въебанный кто-то рядом с Мироном. Пахнет, к слову, не так уж и плохо, явно одеколон не с вокзала, а с какого-то очень приличного парфюмерного. Пахнет ещё водкой, что с его парфюмом совсем не сочетается. Мирон морщится — фу, как же убого, постарался бы хотя сочетать все это. В принципе, не Мирону обвинять кого-то в том, что он не постарался. Мирон сам вообще никогда не старается. И ничего не предпринимает. Люди танцуют. Снимаются размазанные истории с резким звуком. Люди улыбаются. Мимо Мирона проходит парень в паленом суприме. Кто-то, от кого прилично пахнет, говорит: — Блять, ебанные модники в пали, когда же вы передохнете. Мирон невольно оценивает, что у него ещё и голос приятный, поэтому поворачивает к нему голову. Мирон понимает, что ему никогда не надо стараться вовсе. Природа уже постаралась, поэтому теперь делай что хочешь. Он красивый в этом неоне. Он красивый в этой темноте. Он красивый. Просто красивый. В нём что-то такое, за что Мирон цепляется и теперь не может оторвать взгляд. Он высокий, у него широкие плечи. Он вкусно пахнет. У него классный голос. Природа постаралась. Ему явно повезло. Вот же счастливчик. Мирон смотрит. Смотрит. Смотрит. Блять-блять, какой же ты красивый, сука, откуда ты такой вылез. Он не знает, как его зовут, но плакат с его лицом он бы повесил у себя в комнате. На него смотреть, когда спускаешь себе в руку. Красивый. Красивый. Какой же ты блядско-красивый. А ещё он въебанный. У него огромные зрачки и сам он выглядит так, будто он — самый счастливый в этом блядском мире. Мирон не возьмётся делать ставки, но, наверное, так он себя и ощущал. — Хули ты тут один стоишь? — он склоняет голову чуть в бок. В Мироне, от его голоса, что-то внезапно сжимается и подкатывает тугим-тугим комком к горлу, из-за чего становится трудно дышать. Голос-то у него какой. Прекрасный голос. Охуенный голос. Где ж вас, таких идеальных, печатают. — Тебя это ебать не должно, — грузно оговаривается Мирон, смотря не то, чтобы зло, скорее устало, заебано и просто до невозможности болезненно. Его взгляд что-то усердно ковыряет в собеседнике, прямо, блять, в душу залезает, роется там, а потом съебывает, оставляя тебя одного с мыслями по типу: "а что только что было?". — Да ладно, ты ж сюда не посмотреть пришёл на людей, — он внезапно выпрямляется и становится, блять, ещё выше. Мирон оглядывает его. Ебучий Эверест. Из какой страны охуенных мужиков ты выполз вообще. — Оттопыриться пришёл, и не знаешь, где взять? — он хитро прищуривается. И становится ещё лучше. Ещё сексуальнее. Комок в горле Мирона противно режет изнутри. Болит. Ноет. — Пришёл посмотреть на людей и послать тебя на хуй, — глубокомысленно кивая, заявляет Мирон. — Иди на хуй. У Мирона нет настроения. Даже для таких вот классных-прекрасных мужиков. Казалось, что спустись к нему сам Иисус какой, и на него у Мирона бы тоже не хватило ни сил, ни настроения. Внутри — колючая проволока, которая обвила и органы, и сердце, и ребра, и от каждого движения она втыкалась во внутренности сильнее, терлась. И Мирону болело. Болело вообще все. Горело, щипало, и все это изнутри. И от всего этого не избиваться. Он ощущает слабость по всему телу, сонливость и вообще какое-то чересчур противное чувство. Он ощущал себя... не так. Будто вывернуто наизнанку, ослабленно и просто не по себе. Как будто ты стоишь в заплеванном, обрисованным хуями туалете и ощущаешь себя не то, чтобы неуютно, скорее просто противно, а внутри разжигается желание сбежать отсюда. Проблема в том, что Мирону некуда бежать. Всё заперто, запаяно, забито. Поэтому он стоит здесь, в темноте, одинокий и никому не нужный, с кровоточащим сердцем. Он поднимается на второй этаж. Туда, где яркие цвета выплескиваются на стену, смазываются, а затем исчезают. Можно подумать, что ты уже под бэд трипом, но это всего-то прожектора. Везде люди. Везде эти счастливые люди, которым Мирон завидует так сильно, что аж зубы скрипят от неё. На полу разлит энергетик, он обходит лужу, наступая на железную банку. Звук резанул по ушам. Что не комната — то страна чудес. Шум, смех, счастье. Что такое счастье? Мирон не знает. Мирон знает только то, как болит внутри. Как оно скребет, раздирает. Как оно ненавистно напоминает о себе. Как оно почти никогда не перестаёт выворачивать изнутри. Ему едва удается найти свободную комнату. На кровати лежат женские стринги и он понимает, что долго он здесь пробыть не сможет. Обязательно кто-то придёт сюда, чтобы трахнуться под экстази. Пахнет потом, вишневой смазкой и по-прежнему алкоголем. Он вваливается в эту комнату, ощущая, что ноги будто ватные. Он не знал, на что надеялся Ваня, когда тащил его сюда, но сейчас Мирону только хуже. Мирон открывает окно и закуривает горчащий винстон. Как же ему хуево. Как же сильно ему хуево — кому бы рассказать, вывалить всё-всё, но, как только он оглядывался, он понимал, что рядом не было никого. Пусто. Даже некому руку на плечо положить, даже элементарно обнять. А оно болит. Болит-болит. Бьётся о ребра, остается противным налетом на зубах, ржавчиной прямо в сознании. Не к месту. Противно. Отвратительно. Помогите, кто-нибудь. Дверь скрипнула, Мирон надеется, что это сам Иисус спустился порешать его проблемы, а не какой-нибудь парень с рукой, засунутой в лифчик к пьяной в ебеня девушке Но он, в принципе, не угадывает вообще. На пороге стоит тот самый красивый-красивый парень со своим красивым-красивым лицом и блядской-блядской улыбкой. — Хули ты приебался? — зло шипит Мирон, хмурится и стряхивает пепел. — А хули ты злой такой, — он вваливается на кое-как держащих его ногах, закрывает дверь и подходит рядом, совершенно бесцеремонно становясь ближе, чем стоило бы. — Тебя это по-прежнему ебать не должно, — он тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Как же он заебался. Казалось, только Богу известно, как сильно. — Меня Славой зовут, — он опирается локтями о подоконник. Мирона это немного злит, потому что теперь он не может смотреть на его прекрасное-красивое лицо. Он вообще ещё до сих пор не пнул только потому, что у него лицо красивое. Красивый. Какой же красивый. — Мирон, — представляется он, туша сигарету. Слава он красивый с приятным голосом и вкусно пахнущий, поэтому вполне можно потерпеть его присутствие рядом с собой. Приятные люди это вообще прикольно. И, отчего-то, Славе не завидуешь. Славой просто любуешься. — И что ты здесь забыл, а, Мир? — он стучит пальцем по подоконнику, по-прежнему бесцельно смотря на улицу. Вообще-то, на улице минус, поэтому адски холодно. Вообще-то, им обоим похуй, потому что никто из них не чувствует холода. Мирон чувствует моральное разложение, Слава — кайф. — Сказали, что будет прикольно. Но не прикольно, — сухо отвечает Федоров, ощущая, как от Славы веет теплом. Слава-Славочка, откуда ты такой охуенный, и почему ещё никого не трахнул на этой кровати. — Тебе везде прикольно не будет, судя по твоему лицу, — пренебрежительно заявляет он и внезапно поворачивается к нему, смотря Мирону в глаза. — У тебя в глазах написано, о каком именно способе суицида ты думал утром, — он выпрямляется, становясь выше на голову, смотря сверху вниз, едва усмехаясь. — Друг притащил? — Ага, — Мирон отводит взгляд, стараясь не смотреть на него. Конечно, ему нравится его внешность, но его взгляд заставляет ощущать себя как минимум некомфортно. Столько там пренебрежения, чувства собственного величия, что Мирону кажется, будто он его уже давно выебал. Слава выглядел как минимум королем, как максимум — Богом. Слава понятливо кивает. Ветер едва треплет его волосы, он бесцельно смотрит на улицу. Мирон искренне не понимает, зачем он пришёл... к нему. Он же ведь точно пошёл специально за ним, а не случайно зашёл в комнату, где парочки трахаются. Он шёл за ним. Этот красавчик пошёл за ним — Мирон искренне не понимает, зачем. В принципе, ему и не интересно как-то. — Пробовал нормально оторваться? — Слава внезапно выпрямляется, смотря сверху вниз. У него широкие плечи, приятный голос, сильные руки. Мирон про себя подмечает, что он просто-напросто охуенный. — В смысле? — Мирон очень старательно делает вид, что ничего не понимает, хотя он, на самом деле, прекрасно всё понимает. Слава улыбается расслабляюще и мило, когда в его руке мелькает пакетик с таблетками. Он подмигивает и говорит: — Давай ты сейчас грустно закинешься, грустно попиздим с тобой, может, ты даже грустно потанцуешь внизу. — Что это? — Мирон хмурится, рассматривая таблетки. — Экстази. — Они же для... — Да, Бог ты мой, для всего они. Ну, может, вместо грустных танцев мы с тобой грустно потрахаемся. Что такого. Мирон прямо чувствует, как ахуй ему в холку вгрызается. Прямо ощущает, как внутри проявляется что-то кроме безграничной грусти — тоже, в принципе, ахуй. — Ты пидор, что ли? — совсем бестактно и прямо спрашивает он, впервые поднимая на него взгляд, смотря ему в глаза. Его глаза, боже... какие у него глаза. — Да мне все нравятся, — вполне задорно признаётся он. Вообще-то, он уже въебан, и ему, видимо, всё равно, что говорить. Мирон, откровенно говоря, вообще об ориентации своей не думал. Просто как-то не задумывался — какая разница, с существом какого пола трахаться? Вообще, Мирону вообще никогда особо трахаться не хотелось. Да и вообще людей трогать. Да и видеть их тоже, в принципе, не очень-то хотелось. Но сейчас, в этой душной накуренной комнате. Он видел Славу. Видел Славу и ощущал, как внутри что-то сжимается в приятной истоме. Слава был красивым, высоким, харизматичным. Славу хотелось. И не признаться хотя бы себе самому в этом желании было странно, потому что оно было столь очевидно, что и смысла врать не было. Повеселиться. Оторваться. Забыть об этой блядской боли, которая жрёт его неизвестно сколько. Забыться. И Мирон принимает небольшую розовую таблетку. Он закидывается, смотря Славе в глаза. Мирон в последний момент думает, что это опасно, что это может и не экстази вовсе, что это черт пойми что. Что его убьют. Но мысль о смерти не кажется Мирону пугающей — освобождение всего лишь. От всего это говна. Он в любом исходе не видит ничего плохого. В принципе, Мирон видит только Славу. Некоторым героям не нужны плащи. — Ну что, потанцуем? С нижнего этажа слышна музыка, басы едва ли не бьют по полу. Мирон ощущает себя не к месту, да и вообще лишним. Но какой же Слава красивый... — Когда должно вставить? — Мирон даже не думает для безопасности спуститься вниз, к Ване. Единственное, что он делает, опирается плечом о стену. — Обычно менее часа, но у всех по-разному. У кого-то раньше, у кого-то позже — тут как с алкоголем. Мирон кивает. Он слышит строки песни голосом третьесортного репера. "Да-да, ты красивая, но таких, как ты, дохуя". Мирон снова поднимает взгляд на Славу. Он красивый. И таких, как он, не дохуя — внутри него что-то ещё. Что-то, что притягивает, что заставляет хотеть его. Что-то сильное, как магнетизм. Что-то, из-за чего Мирон хотел его вообще во всех смыслах. Его мысли, тело, голос, запах — оставить на себе его часть, чтобы оно всегда была рядом четким напоминанием. — Что у тебя случилось? — внезапно спрашивает Слава так, будто ему и вправду интересно. Но он всего-то пьян и въебан, и ему вряд ли что-то интересно. — Жизнь, — кратко отвечает Мирон, краем глаза смотря на то, как Слава аккуратно ломает таблетку, закидываясь половинкой. — Чтобы эффект продлить, — поясняет он. Мирон понятливо кивает. Внутри что-то противно-противно скребёт. Мирона душит окружающий мир. Но сейчас он мог дышать спокойно. Грудную клетку перестает стискивать окружающая горечь, а выдыхать он может нормально. Ранее такого он позволить себе не мог. Он дышит. Без боли в груди. Вау. И такое бывает. — Какое-то подростковое дерьмо, да? — Слава чуть склоняет голову на бок. Его глаза странно блестят, а улыбка кажется въебанной по самое не хочу. — Подростковое? — Мирон прямо чувствует, как чужое пренебрежение впивается в него. Прямо грызёт. — Ну а сколько тебе? — А тебе? — Двадцать пять. — Ну, а мне двадцать три. Какие подростковые проблемы, алло. На самом деле Мирон осекается. Он понимает, что всё, что с ним сейчас происходит, и впрямь подростковое говно. Он ничем не болен, не умирает и не питается объедками. У него ещё что-то есть. Что-то, что позволяет ему жить, а не просто существовать. Окей. Но, на самом деле, осознание обыденности его проблем легче не делает. Его это всё равно жрет. А может быть и не это. Может быть его жрет что-то другое — например, начинающееся психическое заболевание. Например, окружающая среда. Например, он сам себя. Ой. — Так, что там у тебя? — Да я просто заебался, чо пристал, отъебись вообще, — внезапно зло осекается Мирон, прикусывая щеку изнутри. Внезапно обида берется на самого себя. Ему обидно до какой-то детской истерии. Обидно за то, что при отсутствии реальных проблем ему хреново так, будто сам рак жрет его изнутри. Оно болит. Оно нарывает. Оно живет. Где-то внутри, циркулирует вместе с кровью, становится частью не то, что тебя – частью сердечно-сосудистой системы. И с этого момента оно не уйдет. Никогда. Это – опухоль. Это – рак. И он болит, он живет, он, казалось, был частью тебя. Это не было личным Армагеддоном, и даже каким-то бедствием, типа наводнения, это не назовёшь. Но это грызло. Грызло. Мирон в любом случае ощущал, что ему не нормально. Что ему не так. Обесценивание своих проблем. Гиперболизация своих проблем. У него нет золотой середины. Оно сгрызло его до костей. Тебя это не убило. И ты всё ещё жив. Подумай над этим. Мирон думает над этим и приходит к тому, что лучше бы оно бы его убило. Слава смеётся. Своим живым искренним смехом. Мирон так не умеет. Мирону, в принципе, оно как-то и до пизды. Ему бы для начала научиться просыпаться живым, а не полусгнившим трупом. И чёрт с ним, со смехом — внутри болит нескончаемо, верить в хорошее и не хочется вовсе. Ему хватило разочарований. — Пардон, но ты ведешь себя и вправду как подросток. Детские обиды не отпускают? Мирон скалится где-то внутри себя волчьей пастью. Не окровавленной, потому что даже у самого себя крови нет. У самого себя вообще ничего нет, только саморазрушение. Мирон лишь смотрит косо. Черт знает, что именно его там не отпускает. Но в том, что оно держит, сомневаться не приходится. Мирон когда-то был влюблён. Самым настоящим образом влюблен. И это было самой дерьмовой вещью в его жизни. Самой безвкусной и отвратной. До такой степени, что предложи ему сейчас любовь с доплатой, и он бы отказался. Исключительно из-за того, что он уже нажрался этого, и ещё одна ложка этой дряни — и он блеванет собственными органами. Сердцем — первостепенно. Затем легкие, печень, селезенка. Потеряет последнее, что его наполняет. Больше в нём нет ничего. Мирон эгоист до последнего атома. Мирона никогда не ебет, кто там что. Его ебет, что там он. И более ничего. Он самый эгоистичный обмуебок в окружении каждого, с кем знаком. А любить — это думать не только себе. Мирону приходилось. Он даже вошел во вкус. Только в конце его, как и подразумевал этот блядский никчемный концепт, выебали. Мирон, конечно, об этом догадывался. Любить — это лотерея, которая заведомо фатальна. Любить — это запустить маньяка к себе домой, мол, проходи, можем чая выпить. И вы и вправду выпьете чая и, может быть, мило побеседуете. Он расскажет тебе о своих бедах и неудачах, наполнит тебя токсичным пиздежом, а потом ограбит. И убьёт. И, возможно, изнасилует труп. Потому что другого от него ожидать бы не приходилось. Но ты сам запустил его в надежде "ну а вдруг". Что-то такое и любовь. Ты прекрасно знаешь, чем всё это кончится, но жмешь на газ, тихо улыбаясь. Как именно оно рванет — весь твой интерес. Потому что оно рванет — и ты это знаешь. Единственный твой вопрос состоит в том, что именно оно тебе оторвет, и не убьет ли полностью. Это мешок Санта Клауса, напичканный болезнями, разочарованием, самоповреждением, бешеными котятами и клинической смертью. Это то, на что ты подписываешься сам, поэтому не имеешь права жаловаться. Мирон подписался. Мирон даже не ныл уже, просто сдохнуть хотел. Просто все эти ошибки прошлого его грызли, не давали нормально дышать. На какую-то часть Мирон это уже отпустил, частично забыл, каких-то моментов и вовсе не вспомнит. Но помнил главное — оно, блять, было внутри. Его любовь — это кофе с цианидом. Яд вывели, разумеется, но какая-то часть осталась в нём и до сих пор горчила. Болела. Ныла. Не давала функционировать нормально, потому что постоянно сбивала и отвлекала на себя. Оно в нём болит, дёргается, мол "я всё ещё тут" "я не уйду" "я сделаю тебе еще хуже". Мирон думает только: "бля, отъебись". Но его любовь лишь обнимает его костлявыми руками самой смерти и шепчет ласково-ласково её голосом: "я с тобой, дорогой". Мирону такая поддержка, вообще-то, не сдалась нахрен, но никто у него ничего не спрашивал. Вообще-то, это не тактично и некрасиво, но всем, почему-то, до пизды. Почти так же, как сейчас до пизды Мирону всё вокруг происходящее. Он вернулся к своим истокам, и его волнует только то, что происходит с ним. А с ним — плохо, мучительно. Это уже заплесневевшие старые ошибки. Это уже провонявшие токсинами и пылью ошибки. От этого они ещё хуже, отвратительнее, ужаснее. Но Мирону от них никуда не деться. Оно внутри. — Какая тебе нахуй разница, — устало выдыхает Мирон, прикрывая глаза. Я всё ещё люблю человека, который мне в ебало плюнул, классно, да? Скучаю по нему каждую минуту, думаю о нём, медленно начинаю идти головой. Классно… Да?.. Слава пожимает плечами. У Славы тоже могут быть проблемы. У каждого, кто употребляет — дыра внутри. Огромная черная дыра. Может, она уже и не жрёт изнутри. Может, она просто существует, но она есть. И комфорта, к слову, не добавляет. Но Мирону по-прежнему до пизды на всех и всё. Его волнует он сам и собственное состояние. Но Слава по-прежнему до блядства красивый, и это нравится Мирону. Тоже, в принципе, до блядства. — Вообще, любая хуйня, которая с тобой происходит — это опыт. Ты что-то понял, и только от тебя зависит, как именно ты будешь этим пользоваться. — Ага, — Мирон кивает. — Понял, что мне на всё должно быть похуй. Понял, что лично ты никому не сдался, а особенно твои проблемы. Ага. Круто. Великая тайна. Как бы я о ней ещё бы мог догадаться, как не через этот пиздец. Ага. — Ты слишком злой. — Это я тоже понял через этот опыт. Класс, да? — Да относись легче ко всему, бро. Заебешься ко всему серьёзно относиться. Надо уметь что-то отпускать, а что-то принимать. Любой хуй в твоей жизни для чего-то нужен. Даже если он сломал тебя, то это нужно тебе. Собрать себя нового. Апргрейд, типа. — Хуйня, типа, — кратко бросает Мирон. — Не у всех находятся силы собрать себя заново. — Естественный отбор. Ничего личного, но ему как-то насрать. Либо ты становишься лучше, либо гниешь. Всё зависит от тебя. Либо лучше, либо гниёшь. Мирон гниёт. И это он понимал, в принципе, всегда. И даже не от того, что у него сил нет. Скорее из-за того, что ему так удобнее. Скорее от того, что он не хотел находить выход и строить себя заново. С нуля. Новый образ, нового себя, новое всё. Так муторно… Мирон ощущает то, как ему по-странному легко. Совсем не так, как от алкоголя. Что-то иное. Что-то вроде… выдыхать без боли. Что-то на уровне уметь смеяться искренне. Что-то типа… жить. Ещё Мирон ощущает чужие губы. Сладковатые, отдающие гранатовым ликёром губы. Мужские губы. Мирону насрать на то, что Слава собрался с ним делать. Он ощущает ритм сердца у самого горла. В конце концов, естественный отбор может подождать, пока красивый-красивый Слава целует его и лапает за жопу. В конце концов, Мирону это нравится. Буквально на секунду — шок, а дальше "да так надо, ну, сосусь с незнакомым мне мужиком, зато он красивый, чо такого". Конечно, ничего такого. Конечно, Мирону сейчас хорошо. И до пизды. Поэтому он отвечает на чужой поцелуй, обхватывает сладкие-сладкие губы и ощущает, как быстро бьётся сердце. Грустные поцелуи Мирона. Красиво-сладкие поцелуи Славы. Они разные, и, может быть, Славе чуть-чуть горчит. Но Мирону сладко, но Мирону хорошо, поэтому он сам прижимает к себе Славу. Он собирается держать его около себя столько, сколько потребуется. Ровно столько, сколько ему будет хорошо и правильно. Мирон эгоист и он собирается думать только о себе. Но никак не о Славе. Не о высоком красивом Славе. Слава… а какие монстры жрут тебя? Слава не пахнет разложением и пылью. Видно, в нём ещё ничего не успело подгнить. Мирону даже сомневаться не приходится в том, что к своим двадцати пяти в нём не останется ничего целого — только полусгнившее, а то и вовсе давно отжившее себя. Мирону не то чтобы жаль, он даже и не думает об этом особо — о волнении и речи идти не может. Но от Славы пахнет лишь озоном и холодным осеннем ветром. Опавшие листья хрустят под ногами. Мирон завидует. Но пока они лишь целуются вот здесь. Им даже не нужна кровать, стены хватит вполне. Чужие руки шарят по телу, то по коже голой, то по помятой рубашке. Рубашка Мирона душит, ровно так же, как и все его окружающее. Только Слава целует. И уже хорошо, если просто целует, а не высасывает медленно остатки стремления к жизни. Которых в нём, наверное, и нет. Поэтому, наверное, и не высасывает. А может и потому, что Славе это не нужно. Целует как в первый и(ли) последний раз — остервенело и жадно. Так, как Мирона не целовал ещё никто, даже его самая первая, единственная и болезненная любовь. Мирону могло бы быть обидно, но ему лишь хорошо и совсем немного тоскливо — так, как бывает от осознания, что с человеком, который тебя покинул, ты бы мог быть счастлив. Мирон знает все эти сценарии, но всё равно уверен, что с его любовью, которая до сих пор кровоточит, он мог бы быть счастлив. Его счастье покинуло его. И теперь Мирону больно и тоскливо, и даже чёртово экстази не в состоянии перекрыть это чувство изнутри. Мирону остаётся надеяться лишь на то, что когда-нибудь оно нажрется и успокоится. Но это явно не в скорые несколько лет. Хоть бы под старость успокоилось. Мирон едва приоткрывает глаза. Веки у Славы едва подрагивают. Мирон видит сине-фиолетовые вены. У него очень тонкая кожа. Мирон не знает, каким чудом ему удаётся отвлечься от самого себя на его кожу. Это на самом деле не так плохо, как звучит. Чужие пальцы гладят затылок, чужие губы целует сладко. Но Мирону грустно и ничего ему с этим не поделать. Он ударяется лопатками о стену, а ноги подкашиваются, но ему хватает доли секунды, чтобы снова собраться. Чужое тело теплое-теплое, и Слава пахнет охуетительно-прекрасно. Хотел бы Мирон спросить, каким парфюмом он пользуется, но сил не хватает и на это. Сил хватает на то, чтобы сильнее прижаться к нему. Горячий. Теплый. Красивый. С какой планеты ты упал? И какого хрена рядом со мной? Про это он бы тоже хотел спросить, но это на часа два, не более, не стоит прерываться на такие мелочи. Мирон ловит себя на мысли, что хотел бы, чтобы его любовь увидела сейчас эту картину. Мирон хотел бы показать, что у него всё хорошо, он счастлив, а ещё целуется с таким вот охуенным мужиком. Мирон прекрасно понимает, что из хорошего у него только вот эта ситуация, а любви надо показать, что ему хорошо. Мне хорошо. Хорошо мне, говорю. Видишь? Любовь тихо смеётся. Не блефуй, дорогой. Мирон цепляется за чужую широкую спину как за спасательный круг, чувствуя, как его рука шарит где-то на уровне ремня. Его едва потряхивает, и сам он целует рвано и как-то уже не так и жадно. За это Мирону едва обидно, но в целом ему всё так же всё равно. Он трётся вставшим членом о Славу, слышит его сбитое дыхание и совсем немного нихуя не понимает. Потому что экстази ударило в голову, потому что сердце бьется быстро-быстро. Мирону хочется. Хочется даже и не Славу вовсе — ему хочется всего и побольше. Ему хочется разного и много. Ему хочется заполнить эту отвратную пустоту внутри себя чем-то. Неважно, чем именно, лишь бы запихнуть в себя побольше дряни, создать иллюзию полноты и адекватности. Руки Славы — везде. Трогают, сжимают, гладят. Славе всё равно с кем и как, но он получает максимум чисто для себя. И в этом они с Мироном похожи. Чужие губы целуют в скулу, где-то за ухом, в шею. Чужие губы касаются везде, и Мирону хорошо-правильно. И Мирон ощущает. Как мурашки бегают туда-сюда. Ноги вновь подкашиваются. Любовь моя, мне хорошо. Видишь? Мне хорошо без тебя. Его любовь улыбается ласково. Ничего, дорогой, скоро пройдет. Впрочем, ему не до "скоро". Впрочем, Мирону поебать. Чужие губы целуют за ухом. Чужие руки гладят где попадется. Всё чужое, но Мирону хорошо от чужого. И, конечно, хорошо от осознания, что это "чужое" принадлежит такому охуенному Славе. Славе, видно, с дырой в груди. Любая зависимость вместо чего-то. Восполняет что-то. Слава тоже, видимо, надеется, что, заполни свою дыру наркотиками, пазл сложится. Но нет, солнце, это не так работает. Тебе нужен именно кусок из этой коробки. Оригинал. Сделанный не твоими руками, выдуманный не твоей головой. Тебе нужен оригинал, тебе нужно восполнение, тебе нужно что-то, чего ты ещё не нашёл. Но не волнуйся, мы с тобой в равных условиях. Я тоже ещё не нашёл. Он ощущает тепло чужой руки на своём члене. Слава выдыхает рвано прямо в поцелуй. Реальности вокруг не существует. Существует он и Слава. И более ничего. В принципе, большего, именно сейчас, Мирону не нужно было. Нужны были эти сладкие губы, этот привкус курева, эта теплота чужих рук. Теплота опошленная, но теплота. Чужая. Ранее незнакомая. А более и не надо. Слава прижимает к стене вплотную, так, что у Мирона едва находятся силы, чтобы пропустить сквозь легкие воздух. Выдох выходит рваным, а рука Славы обхватывает член у основания, медленно-медленно скользя вверх. Дыхание на пару секунд перехватывает, а после - рваный, тяжелый выдох. В груди раскаленный металл. Мирону горячо, но, прежде всего, — ему хорошо. Кровь кажется горячей, он ощущает, как она циркулирует по телу, бьётся в висках. Но главное — он ощущает, как сильная мужская рука ласкает член. Слава двигает нарочно медленно, потихоньку ускоряясь. Он гладит головку, растирая смазку, целует шею, а после опять обхватывает нижнюю губу. У Славы руки едва дрожат, его движения срываются более рваные, а дыхание тяжелое. А у Мирона сердце бьётся как не своё. Этот бешеный ритм, кажется, слышит даже Слава. Но Мирону хорошо. Ему чертовски хорошо. Он даже не задумывается о том, чтобы и Славе что перепало. Просто не до этого. Ему дрочит рука Славы. Его целуют губы Славы. Его свободная рука шарит под рубашкой на спине. Гладит, сжимает. Мурашки по телу туда-сюда. Мирон вздрагивает по-мальчишески. Чужая рука скользит по всему члену, слабо сжимая, не соскакивая с ритма. Девушки дрочить не умеют. Мирону было с ними не так охуенно, как со Славой. Слава знает, как надо и сколько надо. И от этого хорошо. И от этого правильно, несмотря на неуместность всего происходящего. Дышит рвано и тяжело, его потряхивает. Слава утыкается куда-то в шею. От его дыхания ещё жарче, но его рука. Блять, его чертова рука, сколько удовольствия она приносит. У Мирона перед глазами всё плывёт. У Мирона сердце стучит быстро-быстро, а кровь, кажется, действительно резко изменила свою температуру. Или это его сознание решило поменять восприятие действительности. Дышится всё тяжелее, Мирон слышит, как стучит собственное сердце. Слава оставляет засос на шее, который Мирону не прикрыть рубашкой. Мирону до пизды. Мирону хорошо от его рук и губ, от его дыхания и невероятного запаха (Мирону почему-то именно сейчас начинает казаться, что это парфюм от версаче, но утверждать он не берется). Мирон кончает странно вздрогнув, крепко-накрепко вцепившись в мешковатый свитшот Славы. Мирон дышит. Мирон живет. Мирону по-странному хорошо. Лицо Славы перед ним — как посланник божий. Чёртово благословление. Спасение. Спасение красивое — Мирону, на удивление, повезло. Оба дышат тяжело и рвано. Окно запотело. И никто из них не хочет думать о том, что будет дальше.

***

— Миро-о-о-о-н. Ну, Мирон. Едва обидчивый голос и болезненный тык пальцем где-то в области ребра. Он морщится, с трудом разлепляя глаза. Во рту будто грехи всего мироздания и ночные кошмары. Только от этого вкуса он захотел блевануть, но ему, наверное, и нечем было. Он жмурится, трёт глаза, пытаясь не закрыть их. — Пошли отсюда, заебал спать, сколько ты выбухал? Я хотел, чтобы ты расслабился, а не выблевал всё составляющее желудка. Ну, хоть потрахался, видимо. Кстати, а с кем? Для человека, который пил и танцевал всю ночь, Ваня слишком много говорит. Для человека, который за ночь и потрахаться точно уж успел, и побухать, и проблеваться, он слишком активный. От бесконечных вопросов у Мирона голова начинает болеть сильнее. Хотя он не думал, что есть куда сильнее. Она нереально болит. Будто в голове огромный колокол, который бьётся о стенки черепа и звенит-звенит-звенит. — Я не трахался. Сухо бросает Мирон, отлепляя голову от дивана. Судя по окружению, сейчас утро. Раннее-раннее утро, и только одному Господу Богу известно, как Ване удается в такую рань быть таким живым, и, главное, с какого хуя он будит Мирона. — Пошли, давай. У меня сожителю на пары, надо ключи отдать. Мирон хочет спросить: "на кой хуй меня тащить?". Он хочет сказать: "я типа сам могу добраться". И добавить: "и я хочу найти этого ебанного Славу, мне нужен Слава, понимаешь?". Но сил не хватает и на этого. Поэтому он мысленно машет на этой рукой, прилагая все свои потрёпанные усилия, чтобы встать. Он хватает бутылку пива, внимательно принюхиваясь, во избежание сюрпризов, и отпивает. Морщится. Фу, ну и хуйня. Внутри — прямо-прямо внутри — ничего. Ни больно, ни плохо. Может, даже едва легко. Но телу, как же хуево его телу. Оно болит. Каждая мышца, каждая клетка, каждый атом. Голова раскалывается. Его едва трясет. А отхода уже были? Или будут? Или их вообще не будет? Мирон не разбирается в наркотиках. Его трясет, всё плывет. Как же дьявольски ему плохо. Будто его душевное поменялось с физическим. Но даже от этого понимая Мирону легче. Лучше уж так, чем эта боль, жрущая его изнутри. Да, голова болит. Да, живот крутит. Да, тошнит. Да, болит каждый сантиметр его тела. Но ему всё равно легче перенести это, чем всё, что происходило ранее у него внутри. Ваня продолжает говорить. Много говорить. Мирон хочет заткнуть его. Или послать на хуй. Но он знает, что если бы не он, то ему бы сейчас не полегчало. То вчера бы ему не было так хорошо. А Мирон, будем честны, уже и забыл — каково это, когда тебе хорошо. Поэтому ему надо было молчать и делать вид, что он слушает. Фёдоров осматривает по ходу коттедж в надежде цапнуть взглядом за темный свитшот. Но его нет. Нигде. Вокруг спящие люди, пустые бутылки и окурки. Вокруг идиллия. Утопия. Она выглядит именно так — по-блядски, но близко сердцу. — Мир? — А? Они останавливаются прямо около двери. В руках Мирона бутылка пива. Он выглядит крайне дерьмово. Будто им пол вчера мыли. Его одежда мятая, его лицо уставшее, на шее засос. Крайне блядская картина. — Ты вчера ведь… ничего? — В смысле? — Наркотики. — О, нет, конечно, — он морщится так, будто слова Вани его как-то задели. Типа, эй, бро, я же не ебанутый. Но нет, Мирон ебанутый. И он никогда не отрицал этого. Не то чтобы Ваня ханжа. Не то чтобы он такой правильный (правильные не живут с вписки на вписку), но имел с этим дело очень близко. Очень-очень близко, и прекрасно знал, чем это кончается и до чего доводит. А плохого Мирону он не желал. Откровенно говоря, он и счастья ему не желал, но исключительно из-за того, что у самого счастья более не будет. Но, в целом, главное, что не плохого. Мирон долго ищет свою куртку среди сотен налепленной друг на друга одежды. Ваня смотрит на него краем глаза. Он нереально помятый. Он выглядит очень по-ублюдски. Ване это непривычно, но он лишь отворачивается, глядя как под боком какого-то парня клубком сопит девушка. Он обнимает её за плечи. На ней его кофта. Ваня морщится. Мирон скрипит дверью, даже не обращая внимания на этот лучик света и любви в этом блядюшнике. Её волосы рассыпались на его плече. Они даже не выглядят убуханными или въебанными. Они выглядят влюбленными и счастливыми даже когда спят. Будто сама любовь целует Ваню в щеку. Он закрывает дверь. Он брезгливо вытирает ладонью щеку.

***

Мирон живет один. Ваня с каким-то прилежным студентом. Не пьет и не курит, с одной девушкой встречается уже более трех лет. Ваня из уважения к нему дома тоже не пьет и не курит, девушек не водит. Вообще, даже если бы он тоже жил один, или с Мироном, он бы тоже девушек не водил. Ваня бы вообще никого не водил. "Я больше никогда", — зарекся он два года назад. И до сих пор держит слово. Мирон понимающе кивает головой. Он тоже не шутит, когда говорит про взрыв в его голове. Они оба не шутят, когда смотрят таким взглядом, будто уже придумали, каким именно способом совершат самоубийство. Но нет, мне не нужна помощь, всё под контролем. Ха-ха, наебал… я сорвал контроль, ну а мне и норм, отъебись, пожалуйста. В квартире Мирон спит более двенадцати часов, предварительно вымывшись и почистив зубы. Накрывается одеялом и пледом, крепко-крепко засыпая. Его не будит даже сушняк. Его ничего не будит. И на фоне вечных бессонниц, которые сменяют друг друга как поры года, Мирон просыпается действительно отдохнувшим. Он так давно нормально не спал. Он так давно вообще нормально не жил. На улице темнеет. Сердце Мирона бьется нормально. И это кажется ему не нормальным. А еще рядом нет приятного парфюма и тяжелого-горячего дыхания. Мирон старается не обращать внимания. Слава — лишь эпизод. Короткий-кроткий эпизод ни о чем. Таких эпизодов в жизни Мирона было чуть более, чем дохуя. И он должен был привыкнуть. Но он до сих пор не. Мирону по-прежнему никак. Ему не хуево и не больно. Ему просто никак. Его это даже не пугает, и он не знает, хорошо это или плохо. Но отдохнуть от пожирающей его боли тоже было неплохо, пусть и таким извращенным способом. В конце концов, он заслужил и никто не имел права его осуждать. После того, чего нажрался Фёдоров, никто вообще не имел права ему что-то говорить. Даже Ваня, у которого взгляд почти такой же. Но он бы обязательно предъявил, узнав о всего-то безобидном (почти) экстази. Он бы обязательно разозлился, даже зная причины, даже зная, что там у Мирона. Но проблема, наверное, была в том, что никто не знал, каковы масштабы этого взрыва в голове. Мы говорим: "мне плохо". Но никто не поймёт, насколько и как. Оно по-разному, оно всегда извращенно новым способом. Никто никогда не поймёт. Никогда. Ты не залезешь в чужую шкуру, чтобы ощутить, как кончики пальцев колит от чужого Армагеддона, как сердце заходится из-за низкого давления. Ты никогда не узнаешь, какой именно пожар горит внутри кого-то. Возможно, это спичка, и она скоро потухнет. Возможно, это горит сердце. И оно скоро сгорит. Возможно, это горит всё... и он скоро сгорит. Ты никогда не узнаешь, и именно поэтому никто не имеет права предъявлять кому-то что-то. Оно болит у всех, да. Но оно по-разному, и не стоит пытаться залезть в чужое тело. Ты не узнаешь. Поэтому просто завали ебало. Ваня пишет в вк: "Ты как, нормально? Выглядел ты в говно, конечно. Чо ты вообще там делал? Я не видел тебя весь вечер". Единственное, что хочет написать ему Мирон, так это не знает ли он того красивого-красивого хрена в свитшоте. Но красивых было много, а свитшотов и того больше. Мирон выдыхает. Это эпизод. И он на один раз. Мирон пишет: "Я нормально. Делал то что ты сам мне посоветовал. Ну набхулася ну пожамкал кого-то за жопу ну и норм". Вообще-то, Мирон никогда не пропускает знаки препинания, но сейчас и на это сил нет. Ваня был в сети три часа назад. Наверное, опять пошёл бухать. А может реферат на завтра делает, или ещё какое говно. Например, диплом. Ваня младше его на два года и должен скоро закончить. А у Мирона отпуск, который он проводит за саморазложением и алкоголем. Ну, такое себе, конечно, ну, а хули ему ещё делать, если сил — ни моральных, ни физических — ни на что не хватает. В общем, иногда он ощущал себя тупым подростком. Но, в принципе, и на это ему было насрать. Типа, окей — работа есть, своя квартира есть, никого не режет и не насилует. Значит, он вписывается в общество. Значит, всё нормально. То, как он себя ощущает — дело третье. Он хочет есть. Но вместо этого он надевает куртку и идет на улицу. Ему холодно будет — однозначно. Но сейчас всё, чего он хотел — подышать воздухом, замёрзнуть, чтобы ощутить себя реально существующим, и прокрутить раз двадцать вчерашние события. Прокрутить в голове… Славу. Блять. Можно ли было сказать, что Мирон всё принимает близко к сердцу — спорный вопрос. На что-то забивает, что-то переоценивает. И вчерашние события он точно переоценил. Будто семнадцатилетняя девочка, которую зажал красивый-красивый мальчик, и теперь она, как минимум, надеется на счастливый брак и общую квартиру. На счастливый брак и квартиру Мирон не претендовал, но вот на то, чтобы хотя бы нормально с ним поговорить — очень даже. Он закуривает. Холодный воздух целует в ещё горячую, после дома, кожу. Из головы не выходит его голос, его лицо, его запах. Он сам. Слава казался каким-то особенными, хоть и тоже ломанным-переломанным. Все эти наркоманы, все эти больные, зависимые люди — они все, до единого, пропащие. Им всем очень-очень хреново. У них у всех какие-то проблемы, которые они в своё время недооценили предпочли забить, а теперь тщетно пытаются заполнить сожранную этой болью дыру наркотой. Но у них ничего не выходит. И уж точно вряд ли выйдет. Ваня когда-то был таким же. Мирон помнит его во время ломки и передоза. Помнит, когда он говорил бледными, окровавленными губами "я больше ни разу, я больше никогда". Помнит, как потом опять находил его въебанным. Ваня был слабее Мирона в моральном плане, поэтому свой проёб нормально пережить не смог. В принципе, Мирон свой тоже ещё не пережил, но хотя бы держит себя в руках. А Ваня в руках держал всего-то наркотики и жгут. Сколько Мирон слышал оправданий, Боже упаси. Все эти "мне плохо", все эти "я не чувствую себя", все эти "я не могу найти себя". Только на словах звучит в пределах разумного, на деле — лютый пиздец. На деле, это жрет, на деле, это страшно. Это очень-очень страшно, когда в тебе что-то другое, новое, но не ты сам. И ты роешься, ночами копаешься в себе, пытаясь отыскать хоть что-то тебе знакомое. Но в ответ на тебя смерть смотрит своими глазами. Но в ответ незнакомое эхо и чужой холод. Это страшит, и ты будешь делать всё, что угодно, лишь бы отвлечься. Мирон совсем отдалённо, но понимал. Поэтому не имел права его осуждать. В принципе, даже если бы и не понимал, всё равно бы не имел права осуждать. Но он, так или иначе, был единственным, кто помог ему вылезти из этой ямы. Ваня оставил позади череду ломок и предоза. Он не смог найти старого себя, но сдружился с новым, и это его, вроде как, устраивало. Мирон был рад за него, конечно. Мирон завидовал, конечно. Столько уже прошло, а Мирону всё так же. Не считая сегодняшнего дня. Его резко, почему-то, попустило. Что-то немного ныло, но в целом ему было никак и это радовало. Его любовь курит рядом с ним. Её кожа вшита в его. Ты ведь понимаешь, что я теперь никогда не уйду, солнце. Мирон жмурится. Да делай что хочешь, только мозги не еби. Мирон не чувствует боли. Мирон затягивается и вспоминает чужие руки. Прости, блять, Господи.

***

В общем, не успел Мирон успокоиться после собственного Армагеддона, который уничтожил в нём вообще всё, как новой потоп не заставил ждать. Слава-Слава-Слава. В его голове Слава. Перед глазами Слава. Везде Слава. Ему нужен Слава. Срочно нужен, блять, Слава. Хотя бы просто увидеть его лицо. Просто увидеть его. Можно даже без разговоров. Увидеть. Красивый-красивый Слава. Его, конечно, это не так мучило, как его любовь, но, тем не менее, комфорта ему это не добавляло. Прямо в голове жужжало, перед глазами стояло, в горле отдавалось горечью. Возможно, он так рвался к нему, потому что именно рядом с ним его попустило. Стало нормально и вполне обыденно. Было хорошо. Возможно, хорошо уже было после экстази, но "нормально" ещё когда они только разговорили. Ещё только когда он посмотрел на него. Слава-Слава, ты мой эпизод, и должен был меня чему-то научить, но я лишь думаю о тебе каждую минуту, это то, что нужно было мне? Мирон не уверен. Мирон вообще никогда ни в чём не уверен, но в этом — тем более. Хоть на стену лезь. Хоть выпрашивай у Вани номер барыги, сыпля те же самые фразы, что говорил дрожащим голосом Ваня в отходе. Вообще-то, Мирону не болело. Ему было никак, и лишь иногда — немного грустно. А ещё ему было не так. Неправильно и некомфортно. В собственном теле, казалось, было мало места. Казалось, он был не уместен для самого себя. Казалось, именно это испытывал Ваня, когда пытался перекрыть свои ощущения наркотиками. Мирон хочет заявить, что теперь понимает его на все сто, но наглости для такого громкого заявления не хватает. Незачем было перетягивать на себя чужое одеяло кошмаров, когда на себе их целый ворох. Мирон был коллекционером в этом плане, только это не то, чем можно было бы гордиться. В три ночи от Вани приходит сообщение. Иван 02.13 Ты ничего на той вписке не делал? Мирон хмурится. Вообще-то, у него сейчас адски болит голова и ему казалось, что ему ни до чего, но почему-то из-за упоминания этой блядской вечеринки, у него по-странному сильно забилось сердце. Мирон 02.13. Не, ничего, а должен был? Иван 02.14. Тогда хуле ему от тебя надо? Пересланное сообщение. Вадим 02.09. Слушай, это ж там твой друг был, такой почти лысый, но не лысый, ну такой, на еврея ещё чем-то похож, еще тату вроде на руке? Мирон немного удивился своему описанию, особенно ему понравилось "лысый, но не лысый". Мирон 02.14. Я ебу, чтоле, чо ему от меня надо. Сам спроси, я там ни с какими Вадимами, вроде, не взаимодействовал. На самом деле, Мирон не помнит, с кем он там общался, а с кем нет. После Славы он вообще смутно всё помнит, он даже не уверен, что после дрочки они вообще пересекались. А может они там ещё что на двоих сообразили — Мирон не помнил. Иван 02.15. Пересланное сообщение. Вадим 02.15 Пересланное сообщение Слава 01.03. Да там персона интересует одна, надо бы было кое-что обкашлять) Мирон даже на секунду замирает, удивленно хлопая глазами. Это его страница? Точно? Его страница? Он открывает профиль, и на него своими блядскими глазами смотрит красивый-красивый Слава. До невозможности красивый. Усмехается с аватарки. Отчего-то, Мирон даже не думает о том, что мог с ним створить какую хуйню, за которую тот и поговорить хочет. Мирону всё равно. Главное — снова заговорить с ним. Хоть что-нибудь. Мирон пишет Ване: "ога, ясно". Мирон пишет Славе: "что обкашлять-то хочешь?". Слава не онлайн. Но Мирон пялится в экран телефона не отрываясь. Сердце стучит в горле, но на этот раз без экстази. Он снова ведёт себя как маленькая девочка. Чувствует себя как маленькая девочка. Сообщение отдаётся глухим стуком в голове. Слава 02.25. Ого, не думал, что напишешь) Да ничего, ты просто прикольным мне показался. Мирон 02.26. Все мы въебанные прикольные. Слава 02.26. Прогуляться не хочешь? Мирон 02.26. Прямо сейчас? Слава 02.27. Ну а хули нет? Или тебя мать не отпускает? Мирон 02.27. Охуеть как смешно, всем подъездом ржали просто охуенно. Слава 02.27. Ебать так ты по жизни злой. Ну ясно всё с вами. Мирон 02.28. Где встретимся? Мирон сам не уверен, что это хорошая идея. Он собирается общаться с мужиком, который под наркотой дрочил ему. Библейская картина. Прекрасная картина. Ничего светлее в жизни Мирона, наверное, и не случалось. Но, несмотря ни на что, они встречаются. В дворах, среди многоэтажек, на холодной-холодной улице. Мирон не нервничает и отчего-то не ощущает себя тупой маленькой девочкой. Чувство, будто ничего необычайного. Будто это не благодаря Славе Мирон смог дышать более-менее спокойно. Будто это не из-за него его чуть попустило. Но его любовь по-прежнему пришита к его коже и дышит размеренно в шею. Я с тобой, дорогой. Слава, в этом мраке, в отдаленном свете фонаря, похож на второе пришествие. Или на ещё что-то такое божественное. Слава кажется дорогой картинкой, глянцевой обложкой. Слава похож на спасение — и это единственное, что хочет из него вырвать Мирон и вшить себе под кожу, вместо этой треклятой любви. — Выглядишь немного лучше, — Слава смотрит на него сверху вниз своими полумертвыми отчаянными глазами. Но Мирону его не жаль. После Вани во время передоза ему вообще никого не жаль. Вряд ли он сможет увидеть что-то несчастнее того Вани. Бедный-бедный Ваня. — Про тебя то же самое могу сказать, — сухо кидает Мирон, смотря куда-то в сторону. Слава, конечно, красивый, но Мирону не каждый божий день дрочит какой-то мужик. Поэтому Мирону неловко. Но ему по-странному нормально. Ему опять нормально, и за это чувство душевного равновесия он готов продать душу дьяволу (Славе, точнее, если она ему, конечно, нужна). Мирон ловит себя на желании залезть Славе под кожу, узнать, каких именно демонов кормит Слава. Узнать, что же у него там болит, что теснится меж рёбер, что надрывается. Но Мирон не имеет права, поэтому он просто смотрит на скамейку. — Не думал, что ты свалишь с самого утра. — Сам в шоке был. Другу надо было пораньше свалить. Чего тебе так приспичило встретиться? — Бля, чо тупее спроси, — внезапно вываливает Слава, и ловя на себя непонимающий взгляд. — Ну, ты реально думаешь, что я просто так с каждым встречным сосусь на вечеринках, отваливая экстази? — Ну да, — Мирон пожимает плечами. Ему казалось, что так оно всё было. Метод "в кого тыкну, тому и подрочу". — Обидно, знаешь ли, — фыркает Слава. — Ну ты типа такой… не знаю, на фоне довольных ебал твоё кислое очень выделялось. — Ну, спасибо, — Мирон закатывает глаза. — Не, ну ты реально выделялся. Казался прям таким убитым-убитым. Ещё минут пять, и пойдешь вены резать. — Тебе это знакомо? Резкий вопрос от Мирона, Слава на пять секунд замирает, пару раз моргает и говорит: — Это всем знакомо. Мирон пожимает плечами. Может быть. — Надеюсь, это была не жалость. — Это был интерес. — И на том спасибо. Мирон видит в глазах Славы выжженную пустошь и больше ничего. И это пугает гораздо больше вшитой Мирону его любви, которая постоянно его жрет. Бесчувственные люди — такие пугающие люди. Бесчувственные люди — убитые люди. Мирон не знает, что страшнее — вечная боль или вечная пустота. Казалось, это были две крайности, которые, так или иначе, но заставили гнить изнутри. Сердце у Славы разбито, конечно, но оно ничего не чувствует — даже боли. От понимания, что все люди — моральные инвалиды, Мирону становится страшно. Все они, до единого, с дырой в сердце. У кого с зашитой, у кого-то чем заваленной, но все они пережили свой Армагеддон. Все они больны. Все они нуждаются в помощи. И Слава, пусть и выглядит в два раза счастливее Мирона, на деле он… в два раза мертвее Мирона. И это нагоняет на него какой-то холодный страх. — Я рад, что смог помочь тебе. Иногда надо чуть-чуть встряхнуться, чтобы человек снова зажил. — Ну такое себе. Моя главная проблема никуда не ушла. — Но тебе стало легче. — С этим не поспоришь. Боль Мирона похожа на всепоглощающую болезнь. Каждый атом, каждый сантимер пропитан этим. В горле стоит. Его вкус на корне языка, его запах ощущается кислыми нотами. Боль Славы — плотный-плотный шар. Его можно уместить на руке Мирона. Он не чувствует ничего и, заполняя лишь частицу Славы, поглощает своим полутрупным запахом всё вокруг. И Слава ничего не чувствует тоже. И Слава не может этому противостоять. Поэтому Слава наркоман. Потому что наркотики заставляют чувствовать его живым, помогают почувствовать внутри себя самого себя. Что-то такое было у Вани. Что-то на уровне искусственного симулирования жизни. Да, вот оно есть — оно внутри и шевелится, если я запихну в себя дозу. Но без неё внутри тихо и пусто. Но без неё лишь этот плотный шарик — туда-сюда, туда-сюда. И его не выкинуть — слишком тяжелый. Никаких сил не хватит. Они оба тяжело больны. — Ты мне понравился, если честно. Как человек. Кажешься таким злым и тупым, но на деле… — Тупым? — Мирон от возмущения едва воздухом не подавился. — Твой словарный запас начинался с "отъебись" и кончался "отъебись". — Бля, ну не разговорчивый, может быть, но не тупой же. — Всего лишь первое впечатление! — заявляет Слава и смеётся. Его смех царапает Мирона изнутри. Но это даже немного приятно и даже совсем не больно. Смех Славы заставляет улыбнуться. — С тобой было хорошо, — говорит Слава. Мирон замирает. Дыхание перехватывает от чего-то. Он не думал, что и Славе с ним могло быть легче. Мирон думал, что только ему повезло. — Поэтому искал тебя. Мирон пытается не улыбаться. На его лице не дрогнула ни одна мышца. Но внутри что-то теплится. Что-то непривычное. Казалось, нечто подобное было, когда его любовь ещё не обернулась против него его адом. Что-то очень знакомое, что-то, что он почти забыл. — Ты у меня из головы не вылазил. Мирон эту фразу разве что буркнул, едва различимо и тихо. Такие слова из него не лезли, уже забыл, каково это — такие вещи говорить. Но Слава слышит. В его глазах странный блеск. Он не под наркотиками, но этот блеск чем-то похож на тот, что мелькал в его глазах, когда в нём было полторы экстази. — Не хочешь ещё бухнуть? Расскажешь, что там как. — Я не люблю эту хуйню, когда сидят два чувака и ноют друг другу о своей тяжкой жизни. — Да я тоже не люблю, но после бутылки как-то уже и люблю. Слава усмехается. Мирон позволяет себе улыбнуться. Убитый Слава смотрит на Мирона живыми глазами. Господь не простит.

***

— Как ты до этого дошел? Мирон после работы приходит к Славе без предупреждения. Он снимает шарф как ни в чем не бывало и даже не смотрит ему в глаза. Знакомы уже месяц, но только сейчас Мирону хватило смелости спросить это у него. У них не было никакой любви, или ещё какой хуйни. Им было прикольно вместе бухать — потому что рядом им было "по-нормальному", а более поводов и не надо было. Только любовь Мирона отчего-то вцепилась в него ещё сильнее. Нити, которыми они пришиты друг другу, уже старые. Они начинают рваться, но любовь держится крепко. Мирону уже и всё равно как-то, он едва обращает на это внимание. Слава стоит и растерянно смотрит на него. На удивление, он даже не въебан. Мирон злой, уставший и не выспавшийся. Слава после отходы, и в его голове только пустота и более ничего. Но когда он видит Мирона, то… всё идет не так, как надо. — О чем ты? — Наркотики, — он идет вперед, обходя Славу. Никаких рукопожатий или ещё какого контакта. Даже визуального. Мирону неловко лезть к Славе под кожу. На кухне под столом стоит вчерашний ром. Но в целом, всё убрано. В целом, у Славы даже жить можно, что для наркоманов как-то и не особо свойственно (по крайней мере, по не особо обширным знаниям Мирона в этой тематике). — Будто сам не знаешь, — фыркает Слава, облокачиваясь бедром о кухонную тумбу. Мирон смотрит краем глаза. Его взгляд что-то резанул глубоко внутри. Они месяц знают друг друга. Месяц вместе пьют, курят и говорят-говорят-говорят. Говорят так много, что в горле пересыхает. Не свойственно много вываливают из себя то, что болит, что давно нарывало, что теснило и чему не хватало места. Рядом просто было как надо и правильно. Они оба привыкли, что везде им неправильно, что везде они не к месту. Чувство отчуждённости было уже под кожей, и, казалось, от него — никуда. Но на этой кухне всё было по-другому. В этом их мирке, в котором никаких физических контактов, только слова и режущие кожу взгляды. В этом их мире им было правильно, и отсюда не хотелось уходить. Здесь хотелось остаться навечно, осторожно вшивая к своей коже чувство того, как может быть хорошо, как может быть по-настоящему и правильно. Они боялись, что в один момент могут потерять это. Боялись, что потеряют это так же, как когда-то потеряли чувство правильности и счастья. Они боялись… потерять друг друга. Но любви здесь по-прежнему не было. Даже когда атмосфера казалось напряженной, даже когда слова не хотели выползать из глотки, Славе всё равно было правильно и хорошо. И это было даже странно. — Ты не думаешь завязать? — Мирон опирается плечом о косяк, смотря на Славу. У Славы невероятные черты лица, и он вновь на него заглядывается. — Ты сам знаешь, что хотелка в такой зависимости почти ничего не значит. Ну, хочу. Ну и что дальше. Я вообще дохуя чего хочу, но никого что-то не ебёт. — Меня ебёт, — бросает Мирон ледяным голосом. — Мы хотим одного и того же, и у нас даже немного… — Нет. Это не то. И ничего у нас не получается, — грузно отвечает Слава. Слава не хочет верить в хорошее, потому что слишком долго на него наделся и ждал. Но хорошо не пришло, а Слава остался один — покалеченный и почти убитый. Мирон понимает это состояние, но он более не хочет мириться с этим. Ему не хватит никаких сил. Мирон подходит к окну. Снег всё ещё не сошёл. Всё ещё холодно. Всё на своих местах. Но… на этой кухне хорошо и правильно. На этой кухне словами они накладывали друг на друга швы. Медленно вытягивали из себя всю дрянь, что уже пригорела, и отдиралась с большим трудом. Но они пытались — кто не осознанно, кто вполне отдавая себе отчет, но они это делали. — Ты ведь сам понимаешь, что так… легче, — Мирон вырывает это "легче" из глотки кое-как. Он не хочет обнадеживать Славу, но он хочет помочь ему. В этом желании он не понимает сам себя, потому что сам пропащий, и ему тоже нужна помощь. Но сначала он хочет спасти Славу. Потому что из них двоих сдался Слава. Потому что Мирон всё ещё держится. Со всеми своими надуманными проблемами, чувствами подростка, он всё равно держится. И этим стоит гордиться. Слава смотрит обиженной псиной. Будто кто-то по ребрам пнул. — Только здесь. И только, когда ты рядом, но.. Он замолкает. Мирон заинтересованно смотрит на него. Но он продолжает молчать, хмурясь, смотря на пол. — Без тебя мне хуевей, чем когда-либо было. Понимаешь? Это не то, что мне нужно. Мирон молчит. Его взгляд остался таким же бесстрастным. Но от этого сухого "не то, что мне нужно" в нём что-то обрывается. Он чувствует запах пыли. Примерно такой ты ощущаешь, когда сносят здание. Запах сухости и пыли. Запах того, что отжило своё. Мирон пожимает плечами. — Как знаешь. На самом деле, Слава никак не знает. Совсем. С Мироном лучше, чем когда-либо было. Без Мирона хуже, чем было до него. А было плохо, уж поверьте. И сейчас Слава не знал, что делать. Да, плохо, да, хоть на стену лезь, но с ним… с ним так хорошо. Он уже давно позабыл, каково это — чувствовать внутри что-то без наркотиков. Он не хотел его терять. Но он хотел потерять ту боль, что Мирон оставляет после себя. Они молчат ещё минут двадцать. Просто молчат, иногда смотрят друг на друга, будто пытаясь в силуэте своего почти-спасения найти ответы на те вопросы, которые мучают их уже сколько лет. Мирон уходит тихо. Так, что Слава бы и не услышал. Но он видел, как тот заматывает опять свой шарф, надевает куртку и кроссовки. Закрывает дверь. Кухня опять становится обычным куском реальности, в которой ему никак. Через пять минут Славе опять будет больно. Должен ли он быть благодарным Мирону за то, что он опять чувствует? Он не знал. С Мироном хорошо, без него плохо. Так адски плохо. У Славы много чего было в жизни. У Славы было много боли. У Славы были свои девять кругов ада, но к десятому он не был готов. И теперь, стоя на этой кухне, он чувствовал, как его отчаяние берет его за руку, улыбается по-матерински, но от этой улыбки страшно, а не тепло. Его отчаяние скребет по коже длинными ногтями, жарко облизывает кожу, оставляя после расщепляющую кислоту вместо слюны, которая прожигает кожу, и Слава буквально чувствует, как его сердце заходится в диком ритме, скуля от боли. Эта кухня из островка нормальности превращается в десятый круг, который Слава не уверен, что пройдет. Он едва успел привыкнуть, что ему никак. Просто никак. Его сердце было разбито, а кости переломаны, но ему не было больно. Чувство опустошения мешало, сбивало, нагоняло тоску, но он почти привык. Но тут приходит Мирон. Приходит Мирон со своим болезным лицом среди неона. Он приходит с уставшим голосом и сталью внутри. Блядский Мирон, на каком черном рынке ты купил эту сталь. Как ты смог заснуть её себе под кожу. Как ты, сука, с ней функционируешь. Он видел, что Мирону больно и плохо. Он слышал это в его голосе и видел это в глазах. Он прекрасно понимал, что Мирону плохо. Но он выглядел сильнее. Он выглядел так, будто так уже привык к этой херне, что воспринимает свой кошмар как своего лучшего друга. Он выглядел так умиротворенно, будто это не его боль сжирает изнутри. Каким чудом Мирон этот делал — одному Богу известно. Мирон приходит, а адекватность Славы уходит. Под кожей бьется любовь. Растет изнутри, прорывается сквозь кожу окровавленными цветами. Так красиво, так эстетично, так невероятно больно. Он знал, что Мирону с ним тоже хорошо и всё такое. Но "хорошо" и "люблю" — разное. Настолько разное, что Славе от обиды выть хотелось. Он едва привык к чувству того, что ему никак. Едва привык быть живым под наркотиками, но теперь он был живым всегда. Каждую секунду он был живым и чувствовал, как отчаяние разъедает его внутренности. И он не знал, что с этими надо было делать. С Мироном нормально. Правильно. Хорошо. От его голоса и взгляда. От его всего. У Славы что-то теплится внутри, у самого сердца, такое ласковое, теплое, нежное. Но когда Мирон уходит, пьяный в ебеня, с заплетающимся языком, это теплота обращается в обжигающую кислоту. Точно такую же, которая остается после поцелуев его отчаяния. Которая точно так же разъедает, оставляя ужасно кровоточащие раны. Но стоит Мирону прийти опять и всё по кругу. Они начинают затягиваться и Славе начинает казаться, что всё в его жизни не так уж и плохо. Ровно до того момента, пока за Мироном не закрывается эта дверь. Привет, я снова не хочу жить. и я не знаю, что мне с этим делать. Неудачная попытка суицида за спиной подмигивает. Я приму тебя таким, какой ты есть, давай попробуем всё с начала, дорогой.

***

Мирон всё ещё эгоист. Мирон всё ещё думает только о себе, поэтому он не собирается уходить только из-за того, что он для Славы немного не то. Вообще-то, он не собирается уходить не только поэтому. Вообще-то, Мирону настолько хорошо рядом с ним, что внутри всё едва сжимается. Но не до боли. До приятной, не ведомой ранее, истомы. Новые чувства. Это были новые чувства, которые не приносили за собой боль. Он не знал, какое им название, и было ли оно вовсе. Но он знал одно — они нужны ему. Они заполняют изнутри, вытесняя все обиды, всю ненависть, все бессонные ночи и боль. Они заполняли, давали чувство правильности и жизни. Давали понять Мирону, что он всё ещё человек, что он может улыбаться, что его счастье ещё ждет его. Оно будет. Оно обязательно будет. Нитки, которыми он сшит со своей любовью, трескаются и расходятся. Кожа кровоточит. Любовь рычит и прижимается сильнее, обжигая своей ледяной трупной кожей. Мирон смотрит в её безнадежные глаза. Тебе больно? Тебе плохо? Прости, с этим ничего не поделаешь. Место, где они сшиты, кровоточит, гноится, но отчего-то не болит. Эти старые нитки воняют гноем и трупным запахом. Эти ужасные нитки расходятся. Эти прочные нитки уже не имеют прежней плотности, поэтому от любого движения начинают пропускаться сквозь кожу с противными ощущениями. Но Мирон привык к ещё более ужасной боли, поэтому этой не чувствует вовсе. Любовь истерично рыдает, впиваясь ногтями под кожу, занося заражение. Мирон не чувствует. Потому что прекрасно знает, что всё это вымоется, вычистится, точно так же, как и всё его ранее пережитое медленно уходит из него, вытесняясь чем-то новым, ранее непонятым. Ничего, любовь моя, это пройдет. Он не дает название своим чувствам к Славе. Оно ему и не нужно. Важно лишь то, что оно проникает в него теплотой. Это обман? Оно обернется болью? Мирон не привык думать о будущем, поэтому сейчас он ценит чувство спокойствия и внезапного умиротворения. Он собирается выжать из этого всё до последней капли. Насладиться тем, что ему больше не больно. Более того — ему хорошо. Когда он приходит к Славе, тот смотрит на него побитой псиной, которая готова ему руки вылизывать. Самое смешное в этом то, что Мирон ощущает себя примерно так же. — Тебе надо разобраться в себе. Слава закрывает за ним дверь. Щелчок. Выдох в макушку. Слава не позволяет себе много, потому что он совершенно не знает, что там, внутри Мирона. Ровно так же, как и сам Мирон. Фёдоров снимает обувь. Чувство облегчения дурманит голову. Он собирается разобраться в этом сейчас. — Я не скажу, что без тебя мне плохо, нет, такого мы не имеем. Но с тобой мне хорошо. Тем более, мы понимаем друг друга. Тем более, я хочу спасти тебя. Мы не можем пиздеть с тобой двадцать четыре на семь, но мы.. можем попробовать быть просто… — Я не готов к такой хуйне. — А? — Ты про любовь, да? Ну, всё это сопливое говно. — Ага. — Ты знаешь, чем оно кончается. Место, где они были пришиты, кровоточит. Оборванные нити некрасиво торчат. Его обезвоженная любовь умерла на диване. Мирону даже не жалко её. — Не ты меня, так я тебя. Оно тебе надо? — Слава испытывает в себе нестерпимое желание коснуться Мирона. Его тепло. Его кожа. Он сам. Бог точно не простит. Мирон смотрит Славе в глаза. Он смотрит на человека, который может обратиться монстром для него. Но он не боится. Место, где была пришита его любовь, едва щиплет и кровоточит. Оно не обработано, хотя точно нуждается в этом. — Если вечно бояться, то не легче тогда пойти и прямо сейчас умереть? Или смерти ты тоже боишься? Я не говорю, что люблю тебя, но то, что я чувствую к тебе… оно… я боюсь его потерять. Слава находится в нескольких сантиметрах от него. Он чётко ощущает его запах. Его всего. Он помнит, что ещё месяц назад он для него было всего-то каким-то парнишкой с вымученным выражением лица. Но сейчас он стоит, смотрит на него, и видит целый мир, свой стимул к жизни. Он ощущает себя неправильно, но, вместе с тем, хорошо. Слава знает, что он для Мирона всего лишь механизм к жизни, к счастью, к чему-то светлому. Слава не в обиде, потому что в Мироне видит что-то схожее, только более личное. Голос Мирона расцветает в нём теми окровавленными цветами, но он не чувствует обжигающей кислоты, а отчаяние отчего-то молчит. Он не чувствует его поцелуев в скулу, и оно ничего не выжигает на его коже. Выжигает только Мирон — где-то глубоко внутри, выжигает что-то непривычное, незнакомое, но бесконечное количество раз нужное. То, отчего Слава может дышать. Может ощущать себя живым. Может перестать выдыхать с болью. — Я люблю тебя. Голос Славы тихий. Мирон улыбается. Его спину обжигает тепло рук Славы. Слава высокий, красивый, сильный. Слава обнимает его. Мирон утыкается лбом в чужое плечо. Любовь Славы проникает антисептиком в открытую рану. Любовь Славы залечивает. Любовь. Старые нитки осыпаются на пол. И пусть сам Мирон едва обжигает, и пусть сам Мирон видит отчаяние Слава, но он… он хочет помочь. Его рана не болит. И он понимает, что хочет, чтобы не болело у Славы. Поделиться чувством счастья, которое они оба когда-то так неблагодарно и некстати потеряли. Эгоистичный Мирон желает ему счастья. И именно поэтому дает ему себя, пусть и отчаяние Славы целует обжигающе-болезненно. Эгоистичный Мирон думает только о себе и о своём комфорте. А для своего комфорта ему нужен живой Слава. Именно поэтому он готов не бояться и попытаться опять. Именно поэтому он собирается держаться за это ровно до того момента, пока это будет возможно, пока у него вообще будет хоть одна возможность держаться за это. И то, что связывает их — не нить. Это — стальная проволока. Стальная проволока, которая в один момент может стать раскалённой, оставить шрамы, проникнуть глубже. Но ни Слава, ни Мирон не готовы терять друг друга из-за страхов. Потому что рядом, отчего-то, они чувству себя живыми. Счастливыми. Настоящими. Как бы поцелуи отчаяния не жгли его кожу, Слава слишком долго искал Мирона, чтобы отпускать его из-за боли. Здесь. Сейчас. Рванный выдох. Два кусочка одного пазла. Целая картина. Понятие правильности. Так надо. Всё сложено. Более нечего терять. Протяни руку, даже если обожжет — держи. Страх не стоит тех потерь.